НАБЛЮДАТЕЛЬ

рецензии

«Моя душа, ядро земли греховной…»

Лев Разумовский. Моя коллекция. — СПБ.: ООО «Аргус СПб», 2026.

Само по себе существование такого человека, как скульптор, художник и мемуарист Лев Разумовский (1926–2006), уже легенда. Вроде бы и характерная для минувшего страшноватого века, и уникальная. Мальчик из интеллигентной петербургско-ленинградской семьи; подростком пережил блокаду, едва не умер от голода, в сущности, уже умирал — жить ему, сказал врач, оставалось не больше трех дней, но спасен был усилиями старших сестер; в эвакуации, в костромской деревне, впервые почувствовал себя художником, много рисовал и даже давал уроки детям-детдомовцам; на фронт ушел семнадцатилетним, был тяжело ранен и потерял руку — это, не забудем, будущий скульптор; наконец, снова родной Ленинград и, несмотря на инвалидность, учеба в знаменитом Мухинском художественном училище.

Если кто-то из читателей помнит собственное детство и любимые игрушки, то добрый пластмассовый Доктор Айболит, а с ним и Тянитолкай, и Карлсон, и исторические фигурки-солдатики из наборов «Ледовое побоище» и «Куликовская битва» — все это работы Льва Самсоновича в бытность его художником детской игрушки. Не говоря уже об известных скульптурах, украшающих и Петербург, и Тарту (бюст Юрия Лотмана), и целый ряд музеев и частных коллекций, и о его же картинах.

Но эта «Коллекция» — она не о его судьбе, что оказалась богата событиями всякими, от печально-трагических до счастливых. Вернее, не только о ней. Она — о той жизни, что текла вокруг него и одновременно как бы сквозь него, затрагивая его ум, сердце и душу и отзываясь в нем то болью, то радостью, то, напротив, тоской, бесконечной печалью и таким же бесконечным состраданием к людям, которым жить выпало в столь неудобные и неласковые к человеку времена. Иными словами — про встречи, а часто и дружбу с людьми самыми разными, от жителей какого-то маленького хутора в литовской Ингалине, куда он с семьей приезжал летом, или больных, лежавших с ним вместе в глазной клинике, — до тех, что составили славу отечест­венного искусства.

Посмотрите, мол, и послушайте, словно говорит нам автор, эти голоса, которыми говорит Россия, загляните в ее историю, хоть вчерашнюю, хоть давнюю, которая никуда от нас не ушла, но, видимо, по-прежнему мало чему учит, проникнитесь теми бедами, что на нее десятилетиями обрушивались, — нам всем это крайне полезно, да и просто интересно знать. Хоть на таком вроде бы совсем небольшом пространстве.

Для того чтобы либо с успехом двигаться дальше — либо, напротив, пробираться по-прежнему сквозь отечественные неудобья, полагая, что они-то и есть самая распрекрасная для жизни земля.

И такая вроде бы дальняя даль, как Гражданская война, оказывается совсем близкой, домашней. 1919 год, Петроград, голод и холод — словно эдакая разминка-променаж перед кошмарами блокады. Но тоже по-своему страшная и уносившая человеческие жизни пусть не десятками тысяч, а всего-навсего сотнями. На фоне грядущих потерь — так почти что мелочь. Будущая мама автора, совсем молоденькая, вместе с полуторагодовалой дочкой пытается спастись от гибели и уехать на благословенный юг, в Елизаветград. Какая ей выпала дорога туда, в битком набитых теплушках, страшно было вспоминать и через полвека. Главный же ужас (называется, спаслась от голода!) — еврейские погромы. Один за другим, почти без передыха, сплошняком — грабежи, пожары, убийства, резня... С крошечным ребенком на руках она прячется в подвале, вместе с десятками таких же несчастных. И дочка ее вдруг начинает громко, в голос, плакать, что грозит обнаружением тайника и гибелью людей. И несчастная мать выходит с ней из подвала и садится прямо у дороги. А мимо нее, с гиканьем и свистом, несутся конные бандиты… «Что я пережила, — рассказывала она сыну, — можешь себе представить».

За эту ночь, узнала она на другой день, в Елизаветграде вырезано было несколько тысяч евреев.

А рассказ бывшего шофера ледовой трассы на Ладоге — это уже из авторской «больничной коллекции» — разом переносит нас из войны Гражданской в Отечест­венную, где счет погибших шел уже на миллионы. Головная машина из автоколонны, рассказывает шофер, провалилась в прорубь. Будто и не было ее! И один из ехавших по этой дороге вдруг собрался броситься в образовавшуюся дыру: машину эту, оказывается, вел его брат. Шофера, обвязанного веревками, держат друзья, и он трижды ныряет в прорубь. «Машина близко под водой была, дно — вот оно, рядом, да дверцу заклинило. Не смог открыть, как ни дергал. На третий раз уж стекло в кабине разбил, до брата дотронулся, да пообмер сам».

Рассказчику-шоферу тоже досталось: кругом сплошная вода, трещины, машину пришлось бросить, а сам он четырнадцать часов потом с льдины на льдину прыгал. Покуда не подобрал его спасательный катер.

Из той же коллекции встреч — и рассказ давно выросшей девочки-еврейки из Симферополя, что два с половиной года жила в шкафу, скрываясь от фашистов и дыша через просверленную в стенке дырочку. А меж тем женщина, укрывавшая ее, как и все ее соседи, видела, что на их улице с двух сторон стояли фонари, и на них «висели люди, укрывавшие евреев». Но она так и продолжала прятать свою названную дочку до самого прихода своих…

Что и говорить — ох и круто же была замешана наша история на бесчеловечье, на страхах любого происхождения, на голоде и бесконечных потерях, и пожинать горькие эти плоды мы истинно не устаем. И откровенного абсурда в ней хватало — чего стоит рассказ бывшего крестьянина о том, каково жилось в российской деревне в пору так называемого волюнтаризма. Корову-то ты, мужик, у себя держи, а сено косить мы тебе не позволим, земля тут, чай, не твоя, а государственная…

А чтобы купить, например, туалетную бумагу уже в 1980-е, пенсионеру потребовалось писать заявление аж на имя директора универмага — да в придачу доказывать, что он самый что ни на есть подлинный ветеран ВОВ.

Это все она, наша Россия. И беды ее многочисленные, и милосердие людское, вкупе с человечностью и отзывчивостью, неискоренимыми даже в самые жестокие времена, — это тоже она. Такая разная во всех своих проявлениях, такая многоликая, противоречивая и разноголосая — каких только слов для нее ни подберешь…

Но и без юмора эту книгу представить себе нельзя. Юмором, теплым и участливым, проникнуты и семейные рассказы, которыми делится автор, и даже письма как бы «от лица» любимой собачки, что описывает «со своей точки зрения» маленькие домашние приключения.

А это все она, доброта и сердечность автора. Его глубокая, что называется — корневая, природная интеллигентность. По сути дела выходит, что главное в книге — даже не те события, что запечатлены на этих страницах, а их освещение. Их преломление в душе человека чистосердечного и великодушного, словно питавшегося подземными неиссякаемыми токами высокой человечности и сострадания.

Вот он смотрит на нас с обложки книги, держа в руке кисть. Словно вопрошает — кто мы? Какие? И откуда и куда идем?

Евгения Щеглова