НАБЛЮДАТЕЛЬ

рецензии

Движенье обретает звук

Елена Севрюгина. Люди с человечками внутри: стихотворения. — М.: Синяя гора, Саратов: Амирит, 2026.

Игривое название книги Елены Севрюгиной вкупе с изображением на обложке интригует и будоражит. Картина Рене Магритта «Счастливый даритель» посвящена прозрению сквозь обыденное. Как это связано с внутренними человечками и с какими — пляшущими, гарантийными, зелеными? Едва взяв книгу в руки, мы уже захвачены любопытством.

Первый текст, «Я ложусь перегноем...» построен на деконструкции поэтической речи в поисках истинного «я». Она происходит на синтаксическом, ритмическом и образном уровнях. Желая слиться с гармонией, героиня приравнивает ее к «золотой тишине безъязыкой» и готова отказаться от слов. Бесстрашное намерение для автора книги из более сотни стихотворений.

На одном из первых мест для поэта — работа со звуком. Объект ее усилий — рифма в широком смысле: не только фоническая и графическая, но и по сути. Бах встает на один уровень с Богом не только в силу созвучий, но и потому, что оба — творцы нового мира.

Не потому ли Елена отдает предпочтение регулярному стихосложению, легко перемещаясь от ямбов и хореев к трехсложным размерам, а от них — к дольникам и тактовикам?

В текстах ее много фонетической игры: «ветер-вертер», «амфоры церквей анафоры твердят», «Питер на репите» — и небанальной рифмы. Немецкое mein Gott сочетается с «меня на год», «силы» со «спасибо». Отдельное внимание автор уделяет неологизмам.

Интересны и неожиданны многие образы: «муравьиное мясо», «поломанная вода», «невский беспредел», превращающий сленговое словечко в обозначение инфернального горизонта. В лирике Севрюгиной немало обращений к жаргонизмам: так, «беспонтовый» встречается в ее поэтическом вокабуляре дважды. Повторяются в разных стихах земля и зола (видимо, отсылающие к библейскому «ибо прах ты и в прах возвратишься»), воздух или небо «с примесями земли».

Нетривиальна графика текстов. Четвертое стихотворение опубликовано под углом в 90° . Других приветов от верстальщика футуристам в книге не будет, зато встретятся композиционные удачи: публикация на одном развороте стихотворения о лебеде и текста, который мог бы быть написан от его лица. Автор демократично подходит к пунктуации и частично к орфографии. И это один из способов исследовать свободу.

Ведь именно о свободе, которую дарит поэзия, — первая часть книги, «Ты приедешь в начале ливня». Быть поэтом для героини Севрюгиной — это:

нести в себе города,

пустыни, мосты, запруды

Попасть в неизведанное вслед за ней может каждый. Возможно, как пропуск туда действует открытое и подспудное цитирование Ахматовой, Мандельштама, Заболоцкого, обэриутов и многих других классиков. Возможно, на это же работает религиозная картина мира, сочетающая скандинавские и христианские мотивы с иудейскими.

Мир, описываемый Севрюгиной, полон деталей и текстур, но не физиологичен и не натуралистичен. Зато многослоен. Характерно стихотворение «Этот снег сегодня…». Начинаем с зимних осадков, переходим к описанию блоковского город­ского пейзажа, затем «к неземному темному запределью», потом к «невидимому облаку немоты». И это только самое начало препарирования поэтическим взглядом:

но дыханье твоё

знают улицы этих мест

эти двор и дом

и окна деревянный крест

и за этим крестом

ледяные альковы комнат

Интересно, что акт освобождения связан для лирической героини с намеренным уходом из мира — не то в сюрреалистическом, не то в романтическом, не то в металитературном ключе, как у Набокова в «Защите Лужина»: «но никакого Александра Ивановича не было».

Сценарий побега воспроизводится не раз. Иногда он происходит в компании, иногда самостоятельно, иногда заканчивается возвращением к исходной точке:

не так легко гореть в немом огне

нащупывать холодные покровы

чужой земли — но ты уже под ней

и учишься дышать на глубине

вселенской ямы оркестровой

К концу первой части освобождение все чаще срывается. Но все же финальное стихотворение фиксирует выбранный вектор:

кого благодарить

что я как прежде длюсь

живу во всех мирах —

и малых и больших

Во второй части, «Спаси меня, когда вокруг февраль», автор переходит к новой проблематике. В широком смысле речь о зиме — о времени не жизни, а умирания.В фокусе здесь — раздробленность мира и неспособность его воссоединить. На фоне войны всего со всем героиня мечется между своими и чужими, оставаясь одна.

Интересен текст «По дорогам сошедшей с катушек Земли…»: люди, идущие под предводительством, как им кажется, Моисея, в результате слышат «отчаянный лязг гильотин».

Как выживать на фоне этого? Единственный способ борьбы — стать «той, которой не хотели <…> увидеть все <…> враги» и быть светом, «когда вокруг ни зги».

Еще один рецепт связан с творчеством, принятием жизни, верой в весну. Если даже после потери близкого человека ты находишь в себе силы петь, еще не все кончено: «дорогу выдержит поющий».

Текст, открывающий финальную часть книги, заявляет новый конфликт: между героиней и ее внутренним человеком, который вновь и вновь заражает ее тревогой. Здесь очевидна отсылка к есенинскому «Черному человеку»:

человек внутри

приходит ко мне с мешком

тот гремит железом

пахнет чужой бедой

загустевшей кровью

ложью и наждаком,

и хмельной водой

Глубокий текст о сложности принятия себя. Эта проблематика пронизывает всю третью часть — от взгляда на тезку автора Лену, гуляющую по улице, до космиче­ской боли по человеку, «живущему внутри». Любопытно, что им может быть и любимый, поселяющийся в тебе навсегда («я — твоя глубина / ты моя глубина»).

Стихотворение, давшее название и третьей части, и всей книге, размещено в финале. В нем еще раз проговаривается: внутри каждого живет свой «сокровенный человек». Только он знает, «что нас ожидает впереди». И не просто знает: звенит колокольчиком надежды и веры в лучшее.

В структуре книги представлены три уровня диалога: с идеалом, с реальностью и с внутренним «я». Так выглядит переход через экзистенциальный кризис к обретению внутренней целостности, когда растворение в мире становится формой бессмертия.

Иной зануда мог бы упрекнуть героиню книги в заигрывании с красивостями. Как в стихотворении «Два города», где с ее руки вспархивают «стаи стройных рифм»; в «Весна, внезапна, как вода…», финал которого увенчан не только словом «многоточье», но и отбит тремя точками, что может быть воспринято как расхожий прием.

Но можно ли, не рискуя, достичь той степени поэтической свободы, к которой целенаправленно движется автор? Важно, что путь, который читатель проделывает вслед за героиней, позволяет ему прочувствовать красоту замысла и Создателя, и создательницы. Она укоренена в богатой культурной традиции и при этом современна по интонации и чувствованию мира. Ее «человечки» — стержни, позволяющие выстоять, когда февраль становится невыносимым.

Антон Васецкий