НАБЛЮДАТЕЛЬ

рецензии

Дачные миры

Дачники: Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары — в рассказах современных писателей. — М.: Редакция Елены Шубиной (АСТ), 2026.

В предисловии к сборнику Марина Степнова связывает русскую литературу с дачным природным и человеческим миром. «Дачники» в ее оптике — книга счастья и бессмертия. Это И во многом так. Хотя рассказы, включенные в сборник, говорят в том числе о несчастье и о смерти. Книга, созданная современными отечественными писателями, широка, как большой и разный дачный русский мир.

Дача — место, где проявляется метафизика, образ рая и возможность спасения. Название рассказа Майи Кучерской «Заольшье» с приставкой «за-» — указание на запредельность дачного пространства. Заольшье — рай для еврейских детей, переживших погромы, крушение своего детства. Этот рай они создали для себя сами под руководством Марка Шагала. Образы его картин — их новые дома, их прижизненные и посмертные убежища. Шагал подарил детям счастье, а оно родилось из дачи — пространства любви. Этого пространства оказалось так много, что его хватило и на учеников, пронесших любовь сквозь страны и время — и даже через смерть, и всем зрителям — тем, кто хоть раз увидел картины этого художника.

У Дмитрия Воденникова («Третья веранда») дача — образ счастья-обещания, она снится герою долгие годы. Это место, где живы все близкие. Во сне дача светла и цельна, и то, что при жизни недовоплотилось или сгорело, во сне видится идеально- белым, почти ангелическим.

Дача — мир взросления и посвящения. Герой Алексея Варламова («Как ловить рыбу удочкой») проходит через испытание любовью. В любви он проигрывает, но побеждает в ее преодолении. Его подростковая драма на поверку оказывается счастьем, хотя и трудным, — счастьем обретения терпения, умения ждать, ловить и отпускать — в том числе ловить день и отпускать людей. «Три ведра смородины» Яны Верзун — о даче как о подростковом мире. О времени нулевых, о певице, спрашивавшей «Почему?», о нарождавшемся русском рэпе. Дачные ягоды для героини как дары — это ее способ достижения желаний. Дача — место, где все сбывается: романтика, любовь, счастье и свобода, и плата за это невысока. Для девочки на даче из рассказа Елены Колиной дом за городом — место всех любовей женской жизни: от сáмой первой (к самóй даче) до настоящей первой, второй, третьей и последней. «Я — из Коктебля» Ивана Цыбина и «Они были молоды… Они были талантливы» Елены Левиной — рассказы взрослых, вспоминающих время, когда они и их друзья были детьми известных писателей, художников, архитекторов, — о дачном детстве и о советских людях в неформальной обстановке. «Елочка» Сергея Шаргунова — не дерево, а имя. В этом имени — отношение к старой женщине, слишком старой и как будто уже возвращающейся в детство — памятью, удивительно ясной, несмотря на возраст. Дача в этом рассказе — воспоминание о даче прошлого, в том числе о временах, когда самого автора еще не было, но с которыми он связан через своих родителей, дедушек и бабушек. В пьесе Аси Володиной «Еще цветочки» дача — место притяжения семьи. Бабушка — ее сложный центр, пока рисующий цветочки, но уже выращивающий ягодки. Однако за всеми странностями бабушки скрывается ее боль — переживания старости и одиночества. «“Дай встать на цыпочки в твоем лесу…”» Дарьи Бегловой — метафизика рая и ада, точнее, первого круга ада, Лимба, связанного со страшными временами 1930-х.

Дача — мир прошлого и утрат. У рассказа Галины Калинкиной «Запах памяти» говорящее название. Память о прошлом, о дачном доме, о доме детства выражается в запахах — сада, дома, людей живых и умерших. Марины Москвиной «Память дерева» — история о дачах или об одной и той же даче, все время ускользающей от наблюдателя; о потерях и пропажах. Но отношение автора к этим потерям философское: ничего не удержать, можно только принять эту утрату. Рассказ Елены Холмогоровой «От устья к истоку» — это реверсивное повествование, обращенное в прошлое — в прошлое счастье. Сюжет рассказа делает круг: устье реки парадоксально оказывается истоком жизни.

Дачный мир русских писателей погружен в литературу. Название рассказа «Излучистая, лучистая» Леонида Юзефовича повторяет две первые строки стихотворения поэта-футуриста Василия Каменского. Писатель предлагает две вольные интерпретации этого стихотворения. За обоими истолкованиями — деревенское дачное пространство. Каменский как бы свят — поэтическим свечением. «Аутентичность» Сергея Носова балансирует между набором немного анекдотических ситуаций и прорывом в литературоведческо-поэтическую метафизику. Ахматовская дача (будка) у него — место литературного притяжения для читателей, исследователей и для литературного призрака Ахматовой. Она — трудный, но обожаемый гений места на комаровской даче. В названии «Красной смородины» Дениса Драгунского скрывается и рифмуется слово «родина». Если у Чехова был крыжовник — символ пошлости, то у Драгунского смородина (как цветаевская рябина) — символ родного, своего.

Дача — это и чужой мир, дорога, больница… У Анны Матвеевой («Участки») дачи вокруг — чужие. Героине принадлежит дорога мимо них — мимо секторов пространства, где не видно людей. У текста два сюжета: дорога сквозь природу туда и обратно и история болезни, точнее, общения с лечащим врачом. Это рассказ о терпении и смирении, о вдохе и выдохе: вдох хорошего и выдох плохого. Владимир Березин («Жестяной самолет») возводит генетику дачной жизни к происхождению: предки большинства из нас — крестьяне. И одновременно писатель указывает: дачник — не крестьянин, а бывший крестьянин, нынешний горожанин, интеллигент. Он приезжает на дачу как гость. У Березина дача существует в хронотопе русской истории. У Андрея Никонорова дача — «Фон», на котором вызревает раскаяние человека, что всю жизнь разрушал, а не созидал. Дача — место его пленения и наказания: укол розы и кишечная колика — ответ русской жизни на посеянную немцем смерть.

Дача — мир смерти. Дарья Бобылева в рассказе «Уединенницы» изображает ее как место послежизни; место, где преодолевается страх — тем, что самое страшное происходит, и бояться уже просто нечего. Потому что все уже случилось. Например, смерть. Героиня, Соня, сделала себе татуировку лисички — не животного, а гриба. Грибы — лучшее, что есть в ее жизни. Они точно лучше, чем люди. Сонина психика как будто не человеческая, а грибная. Соня изначально — часть большой грибницы. Ее посмертие — превращение в духа леса. А духи леса — это цветы уединенницы и грибы — смертные пальцы, тянущиеся к живым, за живыми.

Книга в целом о том, что русская дача — модель мироздания. Счастье и бессмертие соседствуют в ней с утратами, болью и смертью, рай обретают там, где его удалось создать своими руками — вопреки страшной истории или в согласии со своей памятью и надеждой. В сборнике дача предстает временем и пространством испытания и последним убежищем, где стираются границы между живыми и ушедшими, а растения, животные, дома, запахи и сны оказываются такими же полно­правными героями, как и люди.

Леонид Дубаков