АРХИВ

Об авторе | Виталий Александрович Шенталинский (1939–2018) — поэт, прозаик, журналист, общественный деятель, лауреат премий журналов «Звезда», «Огонек», «Сельская новь» и других.

Виталий Шенталинский

Уголь и роза

Очерк писался «в стол». Конец 1970–1980-х годов прошлого века. Надежда на публикацию была слаба и не оправдалась. «Мы не задаемся целью всех поднимать… Почему Плисецкий? Какая необходимость?»  —  журнал «Вокруг света»; «Очерк не “вписывается” в общий тон и стиль книги» — сборник «Полвека возле полюса» Мурманского книжного издательства; «Материал интересен, но далек по времени от наших дней» — журнал «Донбасс»; было отказано и в альманахе «Полярный круг» издательства «Мысль»… Предлоги «нейтральные», явная причина умалчивалась — судьба героя повествования. Михаил Эммануилович Плисецкий был арестован в 1937 году и канул в поток репрессий. Когда собирался материал для очерка, еще не было известно ни автору, ни семье Плисецкого, что он был расстрелян. Преступления советской власти в те годы тщательно скрывались под грифом «Совершенно секретно».

На просьбу автора будущего очерка к дочери Плисецкого рассказать об отце Майя Михайловна сказала: «Я вспоминаю то, о чем вы, наверное, не сможете написать».

— Написать могу, напечатать — нет.

Эта дилемма остро встала перед писателем еще в 1960-е годы, когда он жил и работал в Магадане, столице Колымского края. «Сколько их, неубранных кос­тей, по всей Колыме, перемешались уже в совокупный скелет человека! Кто ответит за это преступление? Не писать об этом нельзя и писать нельзя. Лицемерили перед живыми, лицемерят перед мертвыми. <…>

Собирать все, что уцелело в памяти людей о тысячах тысяч безвинно погибших, загубленных и намеренно, преступно забытых, потому что память — штука опасная, наделенная взрывчатой силой. Пока еще помнят, пока помнят!»¹

Текст не был начисто подготовлен автором к печати, не возникла необходимость. Мной, женой Виталия Шенталинского, были составлены комментирующие ссылки, удалены некоторые неточности.

Татьяна Шенталинская

— Тема сегодняшнего сочинения — осень, — сказала учительница. — Вот и напишите, каким вы видите это время года.

Головы склонились над тетрадями, заскрипели перья. Только одна девочка сидела неподвижно, о чем-то раздумывая.

— В чем дело, Майя? — подошла к ней учительница.

Девочка встрепенулась, обмакнула перо и тоже застрочила:

«Я расскажу про осень, которая бывает на острове Шпицберген, — перо споткнулось на секунду и побежало дальше, — потому что я забыла, какая осень на материке…»

Ворох фотографий, писем, газетных вырезок. И среди них — эта учениче­ская тетрадка дочери. Случайно уцелевшие разрозненные свидетели дней минувших, ставших памятью. Женская неторопливая рука трогает их, в мягком, грудном голосе — волнение:

— Это уже было потом, после зимовки. А началось так. Мужа вызвал Отто Юльевич Шмидт и предложил работать в Арктике². У меня тоже был разговор со Шмидтом: «Мы-то как одни останемся, Отто Юльевич? Сыну полгода и дочери шесть лет…». «Это важное государственное дело, — он говорит, — и Плисецкий — самая подходящая кандидатура. Я буду его рекомендовать!» А сам Миша обрадовался, как раз по нему это была работа. Он всегда радовался новому, интересному, где можно развернуться. Сразу стал собираться, приготовил заранее и одежду, и рюкзаки, и даже лыжи…³

Да, Шмидт умел выбирать людей. И, конечно, учел все. Мальчишка, в семнадцать лет ушедший на Гражданскую войну (на самом деле Плисецкому тогда еще и не было семнадцати, он подделал документы, лишь бы попасть на фронт), лихой кавалерист, получивший ранение в бою с белополяками (налетевший конник рассек саблей руку, ничего, сшили, только нерв болел всю жизнь). Член партии с 1919 года, человек, всецело преданный коммунистической идее. После войны, когда стране понадобились не отчаянные рубаки, а командиры производства, «совхозяева», Плисецкого направили в институт экономики и уже с последнего курса стали давать ответственные задания: работал в приемной Калинина в Кремле, ездил по наркоминдельским и внешторговским делам за границу, организовывал съемки первых, еще немых советских фильмов…

Пошел 1932 год, и, хотя Гражданская война давно кончилась, для таких, как Плисецкий, время оставалось «гражданским», оно требовало не заботы о собственном благополучии, а полной отдачи делу. Что же за работа теперь ожидала Плисецкого? Его назначили начальником наших рудников и консульским агентом на Шпицбергене.

Задача, поставленная перед ним, была сформулирована очень четко.

Россия выходит своим фасадом в Арктику. Фасад этот запущен, мы должны привести его в порядок, освоить. Для этого Северу в первую очередь нужно топливо, уголь. Где его взять? Уголь есть на Шпицбергене, причем высококачественный. СССР приобрел у иностранных компаний два рудника — Грумант-Сити и Баренцбург. Надо как можно скорее дать уголь. Причем в особых условиях — Шпицберген состоит под суверенитетом Норвегии.

               Ты, Грумант⁴-батюшко, грозён,

               кругом льдами окружён

               и горами обвышён.

               На тебе нам жить опасно,

               не пришла бы смерть напрасно… —

так пели русские поморы, первооткрыватели архипелага, направляя свои лодьи в студеный океан. История оставила нам мало имен и много безымянных могил. «Страной острых гор» назвал Грумант Виллем Баренц⁵, а Фритьоф Нансен⁶ — «геологической книгой с картинками». Охотники за наживой и любители экзотики, герои науки и авантюристы — людские волны, одна за другой, окатывали архипелаг и уносились вспять, оставляя там только кресты. Люди приходили и уходили, Шпицберген был по-прежнему «грозён» и неприступен. В семнадцатом столетии в водах, окружающих архипелаг, промышляли целые флотилии китобоев, но, выбив почти всех подводных исполинов, и они рассеялись. Море невозмутимо лизало китовые позвонки и скелеты разбитых шхун.

Новая лихорадка потрясла Шпицберген в первой четверти нашего века⁷: на западных, доступных для жилья берегах архипелага, как грибы, вырастали палатки и хижины, реяли разноцветные флаги, гремели выстрелы и взрывы, поднялся целый лес заявочных столбов. В 1912 году здесь работал и русский экс­педиционный отряд геолога Владимира Русанова, — он обследовал ряд мест и закрепил за нашими промышленниками много участков, вслед за чем было основано товарищество для добычи угля «Грумант».

Но большей частью компании были эфемерными мотыльками-однодневками, которые и не думали всерьез заниматься разработкой недр, — заявки делались в надежде перепродать потом участок подороже и сорвать барыши. Нансен писал по этому поводу: «Мне кажется просто смешным, что люди, никогда раньше не бывавшие на Шпицбергене, воображают, будто достаточно — когда им вдруг взбредет в голову стать владельцами крупных земельных участков на Севере — взять с собой лодку, нагруженную досками с надписями и вдобавок с фальшивыми датами, да приколотить эти доски к столбам, установленным на берегу, чтобы получить права и преимущества перед другими людьми, которые здесь жили и трудились, быть может, уже тогда, когда этих захватчиков еще и на свете не было»⁸.

Люди зарывались в землю, словно стараясь крепче вцепиться в нее, удержаться надолго. Они искали черный уголь под белым снегом и мечтали превратить его в золото. И что же? Многие компании едва только начали свою работу, как разразился мировой экономический кризис, и цены на топливо внезапно упали. Угледобытчики прогорали, не успев развернуться. И вновь опустели эти берега. Ветер заносил снегом покинутые штольни. Только на берегах Айсфиорда еще теплилась жизнь: работала небольшая, поддерживаемая правительством норвежская шахта в Адвентбее да в Баренцбурге, законсервированная голландцами. Два сторожа ловили на улицах песцов — охранять рудник было не от кого.

И вот новые люди ступили на эту землю. В 1931 году на рудник Грумант-Сити прибыла первая партия советских рабочих, а летом следующего года наши пароходы доставили в Баренцбург еще несколько сотен человек и ушли, попрощавшись гудками. Горизонт опустел. За судьбой наших рудников на 78-м градусе северной широты пристально следил весь мир.

Женские руки перебирают фотографии… Обледеневший причал. «Чертова лестница» из восьмидесяти четырех крутых ступенек, ведущая в поселок. Хмурые бараки. Двухэтажный дом с флагом, консульское агентство. Кабинет Плисецкого. Хозяин кабинета — совсем еще молодой человек — застигнут фотообъективом в момент работы за письменным столом: во всем его облике сквозит энергия, он смотрит на нас, отделенных от него полувеком, остро и, кажется, испытующе. За спиной у него, на стене — большая диаграмма, рост добычи угля, а на столе — цветок… Роза.

— Муж мой всегда был, как бы это сказать… юным, — говорит Рахиль Михайловна. — Он даже отпускал бородку, чтобы казаться старше. Красивый, веселый, остроумный, главное — нужный делу и людям. Некоторые даже завидовали ему, как у него все получается…

Подробности всплывают из записей, сделанных со слов Плисецкого его другом, поэтом Вадимом Шершеневичем, которые мне удалось раздобыть⁹.

С чего все начиналось? С митинга? С инвентаризации? Или с заработавшего дизеля и вспыхнувшей лампочки? Или, может быть, с того несостоявшегося банкета, которым встретило Плисецкого прибывшее чуть раньше временное начальство рудника? Оглядев тогда ломившийся от бутылок и яств стол, Плисецкий развернулся и отправился в рабочую столовую, потянув за собой всех прочих начальников, и бывших, и новых. А, может быть, Шпицберген начался для него с того дня, когда в Баренцбург прибыл с визитом местный губернатор — норвежец Волмар Марло? Вот тут понадобилось и угощенье. Обе стороны были беспредельно любезны — и, как оказалось, не только на словах, — отношения с норвежскими властями и в будущем оставались неизменно добрососедскими. Но когда речь шла о налоге, взымаемом с рудника, Плисецкий не церемонился, он торговался, как лавочник в старое время, и уступил, только сильно сбив сумму…

Правильней сказать, весь тот год стал сплошным началом. Все было ново и непривычно: и сверкавшие вечным снегом вершины, и языки ледников, из-под которых бурлили реки, и царственно-медлительные айсберги, и тучи шумных птиц, и деревья ростом ниже колена, и солнце, которое круглые сутки каталось по небу, словно мучимое бессонницей.

Голландская фирма «Неспико» продала свое хозяйство, согласно договору, «как оно стоит и идет». На деле оказалось, что не все «стояло», и многое «не шло». Это и немудрено, за шесть лет консервации шахта рудника «Баренцбург» пришла в запустение: в нее проникла талая вода, вход в штольню затянула мощная ледяная пробка. Часть оборудования проржавела и требовала ремонта, не хватало запасных частей. Свои снабженцы, торопясь отправить на остров за оставшийся после подписания договора срок навигации хоть что-нибудь, действовали вслепую, в результате зимовщики оказались без многих необходимых вещей. Достаточно сказать, что на складе лежало всего сорок полушубков — на все население Баренцбурга… Есть от чего схватиться за голову. Но унывать времени не оставалось — надо было срочно восстанавливать и расширять рудник. Работа закипела. Распределенные по бригадам люди трудились сразу на нескольких объектах: монтировали большой мостовой кран, сортировочный склад и электростанцию, возводили жилые бараки, двухэтажную столовую, полярную станцию.

Между тем день резко убывал, похолодало, повалил снег, надвигалась полярная ночь. И словно грозное предостережение о ее наступлении, все чаще завывала над Баренцбургом троекратная сирена — сигнал аварии. Сгорел скотный двор и в нем одиннадцать коров и почти все ездовые собаки. Разбился, сорвавшись с мостового крана, монтажник Фролов. Посланный в Баренцбург из Мурманска пароход сел на мель, и, чтобы спасти его, морякам пришлось выбросить за борт большую часть драгоценного для рудника груза.

С наступлением холодов возникла новая проблема: где взять воду? Попытались сначала ловить «айсберчат», потом начали «доить» ближний глетчер. 28 октября катер «Полярная стрела», отправившись за водой, был настигнут штормовым зюйдвестом, жестоким и коварным поморским «шелоником», и вы­брошен на берег. Плисецкий тут же собрал спасательную партию, разыскал катер, но не досчитался там трех моряков. Они стали жертвами собственного нетерпения — решили вернуться домой на маленькой лодчонке. Тело одного из них нашли на берегу, двух других похоронило море. Это только из числа крупных несчастий, мелкие же аварии и неполадки случались ежедневно. Шпицберген безжалостно наказывал за малейшую оплошность, любой промах. И не все выдерживали. На острове завелась «буза». Началось с того, что к Плисецкому стали приносить документы, подписанные им самим, которые он раньше и в глаза не видел. Бумаги эти были одинаковы — во всех давалось разрешение на выдачу спирта, и подпись была подделана так мастерски, что сам Плисецкий мог с трудом отличить ее от собственной. Потом в кабинет его зачастили рабочие, требовавшие отправки на материк. Причина? Болезнь. Думали, платить будут больше. Или просто: хочу — и всё. В ответ на уговоры и призывы приступить к работе следовала стереотипная фраза: «Ляжу и буду лежать…». И действительно, случалось, человек уходил в общежитие и ложился — знал, что кормить все равно будут и под конвоем на работу не поведут. Число «бузотеров» росло, и во всех их действиях чувствовалась какая-то единая, направляющая рука. На острове не спрячешься, скоро все выяснилось: в Баренцбурге наряду с «Арктикуглем»¹⁰ действовал еще один «трест», имевший у рабочих сразу два названия — «Арктикугол» и «Арктикспирт». Была у тайного треста и своя контора — парикмахерская, и свои управляющие, и даже свой гимн, который начинался так: «На острове Шпицбергене лафа, / Там пьянствует рабочая братва…».

Характерен для всей этой истории случай с шахтером Братановым. Угрюмый верзила Братанов, по примеру других, тоже явился к начальнику рудников и бросил на стол заявление.

— Отправляйте! Не работник я здесь.

— Вы приехали на год. Идите и поработайте до конца договора.

— Не подпишете?

— Не подпишу.

Братанов грохнул по столу так, что перевернулась чернильница, и подкрепил этот довод ссылкой на господа бога.

— Идите, идите… — спокойно сказал Плисецкий. — Работа ждет.

— Пока не подпишете, не встану, — Братанов уселся в кресло.

— Ну, сидите, пока дырку в штанах не просидите, а мы вам прогул запишем.

Плисецкий работает. Братанов сидит. Через час снова вскакивает:

— Да если ты не подпишешь, я и тебя, и твой кабинет разнесу к такой-то матери!

Молчание. Плисецкий невозмутимо продолжает что-то писать, принимает людей, звонит по телефону. Еще через час Братанов, нагнув голову и опустив глаза, уходит. Несколько дней он «лежал», а потом, видимо, надоело — пришел просить работу.

Да, было и такое. И все же как раз трудности Севера, чувство причастности к большому делу позволили большинству раскрыть здесь лучшие свои качества.

Кроме советских людей, в Баренцбурге работала небольшая, но довольно пестрая группа иностранных специалистов, присланных «Неспико» для монтажа оборудования. Они держались особняком и думали, как казалось, только о заработке. Несколько человек сочувствовали Советам. Но были среди иностранцев и фашисты: итальянец Мартини, например, старательно выводил свастику на собранных им конструкциях.

Возглавлял спецов инженер-электрик Алевиензе, аккуратный, невозмутимый, всегда корректный голландец. Он был умен, хорошо знал дело и выполнял его в лучшем виде. В острые моменты он лишь ядовито улыбался — поводов для насмешек в тот год хватало, любимым выражением Алевиензе было: «Это ваше завтра…» — словом «завтра» он окрестил все, что ему казалось сомнительным. Однажды Плисецкий шел с ним по берегу залива. Остановились у разбитого моторного катера с надписью «Неспико».

— Хотим починить его, но вряд ли успеем в этом году, — сказал Плисецкий. — Как бы его назвать?

— Как назвать? — переспросил Алевиензе. — Ну конечно, «Завтра»!

— Вы правы, — нашелся Плисецкий, — тем более что «Завтра» — это лучше, чем «Вчера», не так ли?

Алевиензе вежливо улыбнулся.

За внешним спокойствием Плисецкого таилась военная закалка, бойцов­ский характер. «Вопиющие безобразия», от которых у более слабых опускаются руки, он воспринимал как неизбежные трудности, преграды, требующие преодоления. Он не был сверхчеловеком, на Шпицбергене многие работали на предельном напряжении, да и без дружных усилий целого коллектива никакая работа там вообще немыслима. Но он был на виду, ему приходилось думать обо всем и обо всех.

Трудовой день в Баренцбурге начинался в шесть утра. Необходимо было обойти строительные и монтажные объекты, решая на ходу самые срочные дела, — любое упущение могло обернуться катастрофой. Когда же добирался до кабинета, и там ни минуты не оставался в покое: беспрерывно звонил телефон, входили посетители, росла кипа непросмотренных бумаг. То надо было мчаться на собаках за сорок километров на второй рудник — Грумант-Сити, где тоже шла реконструкция, то ехать в Адвентбей, к норвежцам. Кроме производственных работ, приходилось решать уйму административных и чисто бытовых проблем, вроде регистрации браков и рождений. Сослуживцы шутили, что, если бы в штатном расписании числилась должность заведующего таянием горных снегов или инспектора белых медведей, Плисецкий, без сомнения, должен был бы исполнять и их.

Обычных суток для жизни не хватало, он еле успевал урвать несколько часов для сна, а будильник уже возвещал новое утро и требовал идти на рабочее место. Поднимался с разбитым телом, размотанными нервами и тяжелой головой и думал при этом: «Какая неприятность случится сегодня? Откуда ее ждать?»

К 7 ноября — пятнадцатой годовщине революции — один забой был подготовлен к добыче угля. Плисецкий перерезал ленточку, и под пение «Интернационала» и крики «ура» пятнадцать груженых вагонеток выползли наверх в сумерки полярной ночи. Конечно, это было только символическое событие — планомерная добыча угля еще не началась, и все же — победа. Она должна была вдохнуть в людей уверенность — дело сдвинулось. В Баренцбурге появился шутливый лозунг: «Отсель снабжать мы будем углем!»¹¹

Накануне Нового года руководство рудников собралось на итоговое совещание. Как назло, именно в этот момент вышел из строя дизель, во всем Баренц­бурге только в рудоуправлении горела единственная лампочка, и та не горела, а тлела. От этого лица казались мрачней обычного. Вокруг лампочки и сдвинули столы.

Что удалось сделать к концу года? Было, в основном, закончено строительство и монтаж главных сооружений, введены в строй полярная станция, жилые бараки, столовая, частично очищены и оборудованы шахты. Плисецкий задал вопрос: «Какие будут предложения по эксплуатации шахты?»

Первым, со своими весьма осторожными рекомендациями, выступил Алевиензе, затем зачитали проект, составленный институтом Гипрошахт. После горячих споров оба проекта были отвергнуты и составлен третий, учитывающий реальные возможности шахт и требования плана. Решено было быстрым темпом форсировать очистные работы в обоих пластах рудника — верхнем и нижнем, и, по мере очистки, вводить их в эксплуатацию. К плану добычи угля пришлось сделать существенную оговорку: он будет выполнен, только если рудник своевременно получит дополнительную рабочую силу, оборудование и материалы. Совещание закончилось под утро.

Помощь, между тем, была совсем близко. К острову пробивались сквозь стужу и ночь два ледокольных парохода — «Седов» и «Малыгин». В Баренцбурге их ждали с нетерпением. Вдруг радиостанция приняла тревожное сообщение: обрушившийся ураган разъединил корабли, «Малыгин» поврежден и потерял ориентировку. Баренцбург не спал. Непрерывно давали радиопеленг, над рудником и еще в двух местах побережья зажгли высокие сигнальные костры. Больше зимовщики ничем не могли помочь. 29 декабря пришло новое сообщение: «Малыгин» бьется на прибрежных рифах, «седовцы» сняли с него людей и часть груза, но сам корабль оказался в прочной ловушке. В этот же день «Седов» добрался до Баренцбурга. И хотя на рудник прибыло подкрепление, забот тоже стало больше. На пристани спешно производилась разгрузка. А к северо-западу от Баренцбурга, всего в двенадцати милях (недаром говорят, что арктическая миля длиннее обычной) стыл во льдах полузатопленный темный корпус «Малыгина», в трюмах которого мокли те самые машины и продукты, что были так нужны на руднике. И надо было позаботиться теперь, до прибытия спасательной экспедиции, и об их сохранности, и о «штопке» самого ледокола.

В феврале из-за горизонта выглянуло солнце. Оно подняло настроение, казалось, все невзгоды уйдут вместе с темнотой полярной ночи. Добыча угля разворачивалась, рудник напрягал силы, чтобы выполнить план. В конце марта состоялся радиоразговор с Москвой, с руководством треста «Арктикуголь» и ЦК профсоюза угольщиков. Плисецкий доложил: несмотря на все усилия коллектива зимовщиков, план первого квартала не выполнен. Очевидно, что план, составленный год назад, ошибочен, не учитывает трудностей работы в Арктике и дефицита рабочих рук и машин.

Трест и слышать не хотел ни о каком пересмотре плана. Что было делать? Все видели, что план завышен, фантастичен, все, кроме руководителей треста. У рудника оставалось только одно — апрель был объявлен месяцем штурма. В шахту спустились все, кто мог работать, ударные бригады выполняли норму выработки на 200–250 процентов, находясь под землей по десять часов в сутки. Но никакой штурм не мог поправить дела — план был недосягаем…

В то время с моря опять донесся сигнал бедствия. Ему предшествовали такие события. Пока шахтеры авралили, моряки организовали спасение «Малыгина». На остров прибыла на сделавшем второй рейс «Седове» экспедиция подводных работ особого назначения (ЭПРОН) — с понтонами, водолазным оборудованием и мощными мотопомпами. Участники ее сняли «Малыгина» с мели, отвели в Баренцбург и подремонтировали. После этого многострадальный пароход решили отправить на материк.

Плисецкий предложил:

— Рядом, в Адвентбее, расчищает льды ледокол «Красин». Подождите его и идите вместе.

— В море я хозяин! — ответил начальник «эпроновцев». — Ваши владения на берегу.

И «Малыгин» двинулся домой, к Мурманску, в сопровождении маленького спасательного судна «Руслан». Океан встретил моряков тяжелым льдом и штормом. На этот раз его жертвой стал «Руслан»…

Из-за сильной волны пароходик быстро оброс толстым слоем льда и начал тонуть. А «Малыгин» был уже слишком далеко, чтобы поспеть на помощь, да и сам еле держался. 25 апреля в 23 часа 29 минут капитан «Руслана» Клюев послал в эфир радиограмму: «Доживаем последние минуты. Последний привет всему коллективу по работе. Малыгинцам последний привет». И жене: «Воспитай сына, но не моряком. Прости, если не мог дать от жизни больше». За ним прощался с матерью радист Валентин Волынкин: «Мама, гибнем в океане на “Руслане”… все справки пиши на Мурманск, порт. До смерти остался час, а то и меньше…».

Это были последние слова с «Руслана».

Баренцбург не остался пассивным наблюдателем трагедии. Плисецкий с двумя лыжниками и собачьей упряжкой, груженной теплыми вещами и продовольствием, отправился на поиски: вдруг удастся спасти кого-нибудь? Четыре дня без отдыха, в сильную пургу обшаривали они берег и вернулись ни с чем. Дома их ждала радиограмма с «Красина», тоже искавшего попавших в беду моряков: «“Руслан” погиб со всей командой. Спустить шлюпки при такой обстановке не было никакой возможности. Дрейф и поиски людей бесполезны. Следую за “Малыгиным”». Позже выяснилось, что трое моряков «Руслана» спасены норвежским зверобойным судном.

Лыжники вернулись в поселок как раз 1 мая, на «большевистскую Пасху», как острили иностранцы. Советский островок на чужом острове выглядел торжественно. Но, хотя никто из зимовщиков, разумеется, не был виноват ни в гибели товарищей, ни в провале плана, настроение у всех было невеселое. К красному цвету праздника добавилась черная кайма.

Вскоре на остров прибыла специальная комиссия для проверки работы рудника. Разобравшись в делах, она подтвердила: да, план ошибочен, взят с потолка. Полярники работали «не меньше, чем нужно, а больше, чем возможно». Справедливость была восстановлена. Вместе с пересмотром плана произошла замена в руководстве «Арктикугля». Новым управляющим трестом стал Плисецкий. Так закончился первый, самый тяжелый год в истории заполярных советских рудников.

— Осенью 1933 года я с детьми приехала на Шпицберген, — продолжала свой рассказ Рахиль Михайловна. — Плыли на ледоколе, качка ужасная, а Майя веселилась, очень ее потешало, как чемоданы ползают по каюте.

Муж был очень занят, уходил рано утром и возвращался совсем поздно, часто спускался в шахту. Все было непросто. Это уже потом и розы научились разводить… Со светом было еще плохо, освещались карбидными лампами, которые страшно дымили и пахли. Жили на ощупь. Когда построили новую электростанцию и вспыхнули лампочки, как все были счастливы, что можно погасить карбидку!

Рабочие очень любили Мишу за демократичность. Как-то раз норвежцы прислали ему в подарок несколько ящиков апельсинов. И он все отправил в рабочую столовую, на общий стол, у нас ни одного апельсина не осталось. Другой случай. В Баренцбурге был чудесный повар по фамилии Золотой. Когда построили кран для погрузки угля, он сделал кран из шоколада и преподнес Плисецкому. И этот подарок Миша отправил в столовую. Он никак себя не выделял, никаких привилегий для себя не хотел, только то, что все.

Вспоминая о той далекой зимовке, Рахиль Михайловна мало говорит о себе, все — о муже и детях. Но известно, что она тоже не сидела на Шпицбергене сложа руки. Киноактриса, хорошо известная зрителям по первым советским фильмам, здесь она взяла на себя новую, необычную роль.

Когда кончилась навигация и полярники разобрались в привезенных грузах, оказалось, что на остров не завезли ни одеял, ни постельного белья. А число зимовщиков к тому времени значительно возросло — их уже было около двух тысяч. Сначала Рахиль Михайловна узнала, какие ткани привезли для магазина, потом собрала женщин поселка. О чем они совещались, мужчины узнали потом, когда на койках в общежитиях появились драповые и байковые одеяла, новые наволочки и простыни, на полу — половики, на окнах — занавески. А пестрый сатин пошел на абажуры — и окна Баренцбурга засветились всеми цветами радуги — все окна были разных цветов, ни одного одинакового! Так что прибывшие с очередным визитом норвежцы не сразу узнали поселок. В клубе их ждал еще один сюрприз — концерт самодеятельности…

Я, конечно, не удержался, спросил Рахиль Михайловну:

— Майя на Шпицбергене начала заниматься балетом?

— Нет, там балету она не училась, просто сама по себе любила танцевать. Я ей заводила патефон, и она импровизировала под музыку. Но первое ее выступление на сцене было на Шпицбергене. Мы поставили в клубе даже «Русалку» Даргомыжского. В этой опере действует персонаж — девочка Русалочка, которая не поет, а говорит: «А что такое деньги, я не знаю…». Вот это была Майя. Норвежские инженеры записали тогда в книгу посетителей: «Опера по соседству с Северным полюсом! Мы щипали друг друга, чтобы убедиться, что мы не грезим…».

Случались страшные пурги, сбивало с ног. В столовую ходили цепочкой, держась за руки. В одну из таких пург Майя выскочила из дому, я хватилась ее, стала искать. А на улице, хоть глаз коли, такой ураган. Вижу только: наша собака Як, общий любимец, ньюфаундленд, разметает головой сугроб и вытаскивает что-то из-под снега. Это он Майю за воротник схватил. Они с Яком лучшие друзья были, всюду друг за другом ходили.

Муж часто устраивал лыжные походы — для исследований и оборудования охотничьих домиков. Издал специальный указ, чтобы люди несли в рюкзаках провизию и несколько кусков угля и оставляли после себя, где ночуют. Он восстановил на острове этот закон Севера. Хижины были уютные, с чугунными печками, для тех, кто в пути. Однажды отправилась куда-то далеко такая экспедиция. Я работала телефонисткой, мое место было у окна. Погода прекрасная, и воздух такой чистый, что видно на колоссальное расстояние. Беру бинокль: что такое, за лыжниками крошечная фигурка идет и кисточкой на шапочке помахивает. По шапочке и узнала — дочь! И Як, конечно, плетется следом… Тут же послали лыжника, он и привез ее на плечах. С белым носом и щеками — еле оттерли. Ну, отчаянная! — восклицает Рахиль Михайловна. — Вся в отца. Он ведь не просто смелый, отчаянный был…

— А вы хорошо помните Шпицберген? — спрашиваю я теперь уже дочь.

— Конечно, я даже запомнила расположение гор Баренцбурга, — отвечает Майя Михайловна. — Горы, залив, летом крик птичий, альбатросов дикое количество. Лыжи были всегда, и я уходила бог знает куда, не понимая опасности.

— Но в ураган вам хотелось на улицу выйти? Или забиться в уголок? — допытываюсь я.

— Забиться в уголок мне не хотелось никогда, — отчеканила собеседница. — Я не понимала такого чувства. И вообще, всегда любила стихию, любила навстречу ветру бежать, кружиться…

— Стало быть, первые ваши танцы были на Шпицбергене? А первым партнером — ветер?

— Ну что ж, пожалуй, так, — согласилась она. Еще помню, летела с горы кубарем, от собак. Две упряжки друг за другом сцепились, драка — и я полетела с горы. До сих пор вот тут шрамик… Еще помню, там один альбатрос был, не то подбитый, не то больной, и куда-то в горы я ему носила пищу. Очень хорошо помню этого альбатроса. А когда в очередной раз я к нему пришла, он уже был мертвый.

Однажды на лодке приплыл откуда-то норвежский рыбак. И мне почему-то показалось, что он голодный, хотя он был вроде даже и упитанный, не то, чтобы замученный какой, несчастный. Но так мне показалось. И он прямо из моря пришел! Мы побежали с ребятами к пекарю и встали в очередь. Не помню уж, как в точности все произошло, но он на минутку вышел. И я — хвать два теплых батона, за пазуху и бежать! И первая прилетела на пристань, там длинная лестница была, через две-три ступени чесала к этому рыбаку и дала ему два этих батона белых! Он с удовольствием взял и очень благодарно на меня посмотрел, и что-то говорил по-норвежски, я, конечно, ничего не поняла. Неважно. Это оказалось кстати, я по глазам видела, и он тоже сунул их за пазуху…

— А помните свой первый выход на сцену?

— Еще бы! «Русалка». Был мельник с бородой, весь взлохмаченный, подводное царство, все как положено… Мне это нравилось все, я понимала, что это театр, что я играю! И знаете, видимо, это навсегда. Я себя на сцене лучше чувствую, чем в жизни. Я выхожу на сцену — вот когда мне хорошо. Наконец-то мне хорошо! Нельзя, конечно, совсем без волнения. Но как рыба в воде — это меня выпустили на сцену, вся хворь проходит и все на свете. Я себя очень хорошо чувствую на сцене. И вот это, наверно, и было тогда, то самое…

— Майя Михайловна, а отец?

— Он мне казался строгим, я его немножко побаивалась. Мама меня баловала, зря баловала, он был прав. Теперь я это понимаю. Нужно быть построже. Ребенок всегда чувствует, чей он баловень и баловень ли. Знаете, дети ведь все понимают, напрасно взрослые думают, что это не так. Много лет сюсюкали со мной: ой ты, Маечка, девочка… Я думаю: какие-то дураки просто! И уверена, что каждый ребенок так думает. С детьми надо разговаривать без снисхождения, как со взрослыми.

Однажды один рабочий, который любил выпивать — я это помню, потому что боялась пьяных, — стал мне жаловаться, что вот, мол, твой папа не прав, что-то не так сделал, скажи ему… Я что-то начала было папе говорить, так он просто на корню пресек: «Никогда не лезь не в свое дело!»

Помню такой случай. У нас была огромная, — или мне она казалась огромной, — горка, полная палехских шкатулок, маленьких и больших, всяких, предназначенных для подарков иностранцам. Я однажды попросила у отца такую шкатулку. И была наказана. Он сказал: «На всю жизнь запомни: это государственная собственность. Я тебе не могу дать государственное». Он никаких привилегий для себя не хотел. Он был из тех, кто делал революцию и глубоко верил, ему ничего нельзя было говорить против. Дикий патриот.

— Все-таки бросается в глаза его молодость. Надо иметь какие-то особые качества, чтобы в таком возрасте назначили на такой ответственный пост. В тридцать с небольшим лет —управляющий рудниками и консул…

— А он был очень хороший организатор. И вообще мог бы очень многое сделать для Советского государства…

Что у меня от отца? Многое. Даже во внешности. Ноги у меня в точности как у него, той же формы, кисти рук очень похожи. Я помню прекрасно — ну, совершенно такие же! И мастью-цветом я в него — рыже-коричневая. Мне очень нравились волосы у папы, каштановые, волной, очень красивые. Помню, как отец морщил лоб, и я ему говорила: «Расправь!» И сама расправляла, а морщины все равно оставались. Я не могла этого понять, думала, если расправишь, то уже не будет ничего. Вдруг почему-то это осталось в памяти. И то, что у меня есть отчаянность, может быть, эта черта тоже от него… С тех пор прошла целая жизнь, но не было в ней ни одного дня, чтобы я не вспоминала отца, такого дня в моей жизни не было.

1933 год стал для самых северных в мире рудников переломным. В Баренцбург на смену иностранцам прибыли свои квалифицированные горные инженеры во главе с Н.М. Стельмахом, автором проекта технической реконструкции рудников. Благоустраивался поселок, люди научились жить в Арктике. Шахты Шпицбергена начали снабжать порты и пароходы своим, заполярным углем.

Разбираю архивы. Узнаю на фотографиях, рядом с Плисецким, крупнейших наших полярников — освоителя новых земель Г.А. Ушакова, ученых Н.И. Евгенова, М.Н. Зубова, летчика М.С. Бабушкина, капитана Н.М. Николаева… Многие из них были с Михаилом Эммануиловичем не просто коллегами по работе в Арктике, но и хорошими друзьями. В июле 1934 года Баренцбург встречал ледокольный пароход «Садко», на котором базировалась первая советская высокоширотная экспедиция во главе с Ушаковым. На прощанье Майя подарила Георгию Алексеевичу своего любимого зеленого медвежонка. И вскоре получила телеграмму с борта «Садко»: «Маленький друг! Спасибо за твои теплые слова, они принесли мне много радости. Буду ждать нашей встречи в Москве, думать о тебе. Зеленый медвежонок здоров, собирает серебряную бумагу, чтобы передать тебе, шлет привет. Будь счастлива, радостна. Крепко тебя целую».

Мелькают заголовки статей: «Премьер-министр Норвегии в гостях у советского консула на Шпицбергене», «Сотни иностранных туристов в Баренцбурге»… Пожелтевшая фотография из «Ленинградской правды», на ней изображена девушка с розой в руках. И надпись: «В теплицах Баренцбурга расцвела первая роза…»

А рядом с бумагами стоит на столе маленькая черная карбидная лампочка с потускневшей надписью. Но стоило потереть эту надпись — и буквы заблестели: «М.Э. Плисецкому за большевистское руководство — от коллектива рабочих рудника».

— Я вспоминаю и то, о чем вы, наверное, не сможете написать, — говорит Майя Михайловна, — я вспоминаю его гибель. Свидетельницей не была, не могла быть, но знаю, могу представить… Ему исполнилось тридцать пять лет в 37-м¹², когда его взяли, и четыре года его мучили… Когда маме сказали, что он реабилитирован посмертно, потому что ни в чем не виноват, там было написано: умер — в 1941-м, где — прочерк, от чего — прочерк…¹³ Я знаю, его замучили… Потому я не могу ни читать, ни смотреть фильмы, где пытают и убивают, пусть совершенно посторонний, итальянский… — ничего! У меня немедленно возникает: отец! В связи с любым насилием и пытками… Я помню отца, когда он незадолго до ареста, уже в Москве, пришел домой, лег на кровать и просто закинул руки за голову и смотрел в потолок. Я говорю: «Пап, ты что такой?..», а он: «Маечка, знаешь, меня выгнали из партии»… Мы тогда уже переехали в тот переулок, в тот злосчастный дом — там все люди погибали, которые жили до нас и после нас.

— Это какой дом?

— Двухэтажный домик в Гагаринском переулке, рядом — Дворец пионеров. Там была наша квартира… С отцом поступили вполне по-иезуитски. Прислали приглашение на первомайскую демонстрацию. Для меня это было невероятное событие. Я только этим и жила, так я была безумно счастлива, что он берет не маму, а меня. И 30 апреля, в ночь на 1-е, его забрали. Прямо перед демонстрацией. И это я помню, только не знала тогда, что его забрали. От меня скрыли, сказали, что он неожиданно уехал. А так как мне можно было сказать что угодно, я всему верила, то и не сомневалась. Я вообще обо всем об этом узнала, когда началась война, от дедушки, который сказал: «Неужели ты действительно веришь, что он работает где-то на Севере?» Да, я верила, что он на Севере и маму вызвал к себе телеграммой¹⁴. Ну совсем я, совсем глупая была, совершенно. Даже не догадывалась. Даже когда мне девчонки что-то в школе говорили, я считала, они со зла.

— В 37-м, после возвращения в Москву¹⁵, — вспоминает Рахиль Михайловна, — Миша сказал: «Творится что-то ужасное, самые лучшие люди вдруг исчезают. Их арестовывают, у них срывают ордена…» Его самого арестовали в тот же год, дома, в четыре утра. Он утешал: «Даже лучше, чем ждать неизвестности. Пусть меня проверят, пусть убедятся…» Непоколебимый большевик! И все. Оборвалось. Я тогда была беременна третьим ребенком. Уходя, говорил: «Только береги себя. Это все неправдоподобно». И вот еще спросил что: «А галстук нужен, как думаешь?»

В огромных очередях стояли, чтобы передать передачу — пять рублей. Больше ничего, никаких вещей не брали, только пять рублей. Доходила очередь: «Пять рублей Плисецкому…». — «Такого нет». И целый день, простояв в очереди, бежала в другую очередь, в другую тюрьму. Наконец, нашла его в Лефортове — там приняли деньги. И я носила туда несколько месяцев. Потом мне сказали, что из Лефортова их куда-то перегонят. Как же дать ему понять, что я что-то знаю? Я передала ему не пять рублей, а четыре — чтобы он задумался, что бы это значило, может быть, поймет?.. Дальше уже не принимали денег, нигде и ничего не говорили. «Отойдите от окна!»

А меня уже в 38-м забрали. Дали родить и, когда ребенку исполнилось шесть месяцев, пришли за мной и за детьми, забрать их в детский дом. У моей сестры, балерины¹⁶, был в этот момент спектакль в Большом театре, и я отправила детей к ней в театр. Сообразила. С шестимесячным — он грудной был, я его кормила, — мы в тюрьму вместе пошли… после тюрьмы — лагерь, ссылка… никаких обвинений, признаний не требовалось. «Жена врага народа».

Мишу реабилитировали в 54-м¹⁷. Вызвали и сказали: ваш муж реабилитирован, но нужны отзывы товарищей, с кем он работал. И я стала собирать справки — для восстановления его в партии. С тех пор никто из общественно­сти им не интересовался. Ни разу никто! Все были перепуганы насмерть. И забыт он, по существу, до сегодняшнего дня…

Да, официально забыли, а люди помнили. Читаю письма бывших зимовщиков, адресованные уже прославленной балерине Майе Плисецкой: «После возвращения из Баренцбурга мне приходилось встречать много бывших зимовщиков, и все они очень тепло отзывались о Вашем отце. На Шпицбергене мы звали Вас просто “Майкой”: “Смотрите, Майка Плисецкая идет!” А сейчас язык не поворачивается сказать “Майка”. Как бы бесконечно был рад Вашему успеху Ваш отец!»

Другое письмо: «Следили за вашим расцветом и вспоминали вашего отца. Вы очень похожи на него…».

«Видела Вас по телевизору в “Спящей красавице”, и Вы мне представились девочкой, такой, какой я знала вас на Шпицбергене. Не могла удержаться от слез, то были слезы радости. Память о вашей семье свято сохраняю».

«Я расскажу про осень, которая бывает на острове Шпицберген», — написала в школьной тетрадке Майя Плисецкая.

И дальше: «Дни становятся все короче и темнее. Птицы — альбатросы, полярные чайки, дикие утки, куропатки и все другие птицы — улетают стаями. На море все чаще шторм. Вянет трава и полярные маленькие цветочки. Дождь с сильным ветром колет лицо, размытая дождем грязь делается скользкой. Приходят последние рейсы, и мы провожаем их. Поздней осенью, когда наступает полярная ночь, появляется северное сияние. Как будто прожектора освещают небо, и свет переливается в разные цвета. Скоро зима»¹⁸.

Публикация и комментарии Татьяны Шенталинской

1  Из дневника30 сентября 1967 года.В годы перестройки произойдет глубокое и мучительное творческое погружение писателя в тему, которой он, по его словам, «присягнул». Будет создана и опубликована его монументальная трилогия, посвященная репрессированным писателям: «Рабы сво­боды» (М.: Парус, 1995; М.: Прогресс-Плеяда, 2009); «Донос на Сократа» (М.: Формика-С, 2001; М.: Прогресс-Плеяда, 2011); «Преступление без наказания» (М.: Прогресс-Плеяда, 2007).

2 В это время деятельность О.Ю. Шмидта уже прочно была связана с освоением Советской Арктики. В 1930–1932 годах он занимал пост директора Арктического института, в 1932–1939 годах был начальником Главсевморпути.

3 Воспоминаниями о муже делится Рахиль Михайловна Плисецкая (урожденная Мессерер), в прошлом — актриса немого кино.

4 Старорусское название архипелага от искаженного топонима Grönland (швед.).

5 Экспедиция Виллема Баренца 1596 года. Благодаря Баренцу за архипелагом закрепилось название Шпицберген (Spitsbergen — нидерл. «Острые горы»).

6 Исследовательское плавание к Шпицбергену Фритьоф Нансен осуществил в 1912 году. Об архипелаге им написана книга (En ferd til Spitsbergen. — Kristiania: Jacob Dybwads Forlag, 1920. Русский перевод под названием «Шпицберген» опубликован издательством Главсевморпути в 1938 году), в которой излагаются ценные гидрологические и геоморфологические наблюдения.

7 Очерк писался в конце 1970-х годов.

8 Фритьоф Нансен. Собрание сочинений. — Л.: Издательство Главсевморпути, 1938. — Т. IV, с. 216.

9 Рукопись В. Шершеневича передала В. Шенталинскому его вдова М.М. Волкова.

10 Трест «Арктикуголь», созданный в 1931 году «для добычи и сбыта угля на островах и на побережье Северного Полярного Моря», по сей день возглавляет работу по добыче угля на острове Шпицберген.

11 Парафраз знаменитой цитаты из «Медного всадника» А. Пушкина.

12 Майя Михайловна, очевидно, называет действительный возраст отца, тогда как по документам его год рождения — 1899. Михаил Плисецкий, увлеченный коммунистической идеей и революцией, еще не достигнув семнадцати лет, рвался на фронт Гражданской войны и прибавил себе возраст, сумев подделать документы.

13 В справках о реабилитации часто указывали ложные даты. Во многих случаях даты были сдвинуты на годы войны. (См.: Виталий Шенталинский. Рабы свободы. —  М.: Парус, 1995. — С. 258). М.Э. Плисецкий был расстрелян 8 января 1938 года (источник: Архив Президента РФ, оп. 24, дело 414, лист 187. См.: Василий Христофоров. Признать невиновным и реабилитировать // Русский вестник Шпицбергена, 2018, № 1 (33), с. 10–11. В год встречи автора с М.М. Плисецкой — 1980 — ни он, ни она не знали о действительной причине гибели отца балерины.

14 На несколько лет Майя лишилась и матери. Рахиль Михайловну арестовали весной 1938 года как жену врага народа.

15 Плисецкий был отозван в Москву еще в 1935 году.

16 Суламифь Михайловна Мессерер — солистка балета Большого театра и балетный педагог. Народная артистка РСФСР.

17 По документам реабилитация произошла в 1956 году. См.: Василий Христофоров. Признать невиновным и реабилитировать. С. 11.

18 Сочинение было написано в Москве в сентябре 1935 года. Следует добавить: поскольку читатели журнала могут быть знакомы с природой Арктики, внесем поправку в лирический текст девочки — куропатки на зиму не покидают Шпицберген.