|
ПРИСТАЛЬНОЕ ПРОЧТЕНИЕ
Об авторе | Павел Сергеевич Глушаков (р. 1976) — PhD, доктор филологических наук, специалист по истории русской литературы ХХ века. Автор книг: «Шукшин и другие» (2018), «Мотив — структура — сюжет» (2020), а также ряда статей, опубликованных в российских и зарубежных изданиях. Предыдущая публикация в «Знамени» — «Ключи от ворот: об одном пушкинском стихотворении Ольги Седаковой» (2026, № 4).
Павел Глушаков
Мерцающие магниты
Из историко-литературных этюдов
«При работе над всяким произведением в нем образуются какие-то магниты.
Вне твоей воли они притягивают к себе, вытягивают множество частиц
из всего, что видишь, читаешь»1.
Григорий Козинцев
*
Есть в русской поэзии тексты, в которых как бы мерцает (пусть неявно и отдаленно) то, что позже развернется в самостоятельное произведение, далеко ушедшее от такого своего «пра-пра-образа», в котором, как в куколке, еще сложно различить будущую бабочку. Конечно, такое «обнаружение» весьма субъективно, скорее, интуитивно.
Вот, например, «Муза» Баратынского:
Не ослеплен я музою моею:
Красавицей ее не назовут,
И юноши, узрев ее, за нею
Влюбленною толпой не побегут.
Приманивать изысканным убором,
Игрою глаз, блестящим разговором
Ни склонности у ней, ни дара нет;
Но поражен бывает мельком свет
Ее лица необщим выраженьем,
Ее речей спокойной простотой;
И он, скорей чем едким осужденьем,
Ее почтит небрежной похвалой.
Не этим ли стихотворением было освещено вдохновение Николая Заболоцкого, когда тот писал «Некрасивую девочку»?
<…>
Двум мальчуганам, сверстникам ее,
Отцы купили по велосипеду.
Сегодня мальчики, не торопясь к обеду,
Гоняют по двору, забывши про нее
Она ж за ними бегает по следу. <…>
Ни тени зависти, ни умысла худого
Еще не знает это существо. <…>
И пусть черты ее нехороши
И нечем ей прельстить воображенье, —
Младенческая грация души
Уже сквозит в любом ее движенье. <…>
*
В 1970 году, юбилейном для А.Т. Твардовского, ему посвятил стихотворение Алексей Прасолов2:
А.Т. Т.
Как ветки листьями облепит,
Растают зимние слова,
И всюду слышен клейкий лепет —
Весны безгрешная молва.
И сколько раз дано мне встретить
На старых ветках юных их —
Еще неполных, но согретых,
Всегда холодных, но живых?
Меняй же, мир, свои одежды,
Свои летучие цвета,
Но осени меня, как прежде,
Наивной зеленью листа.
Под шум и лепет затоскую,
Как станет горько одному,
Уйду — и всю молву людскую —
Какая б ни была — приму.
Этот текст отсылает к стихотворениям самого Твардовского: «Погубленных березок вялый лист…» (1966) и «В случае главной утопии…» (1969), где поэт размышляет о своей жизни, подводя ей определенный итог. В обоих стихотворениях возникает образ «клейких листочков», пришедших из «Братьев Карамазовых»: «Жить хочется, и я живу, хотя бы и вопреки логике. Пусть я не верю в порядок вещей, но дороги мне клейкие, распускающиеся весной листочки, дорого голубое небо, дорог иной человек, которого иной раз, поверишь ли, не знаешь за что и любишь, дорог иной подвиг человеческий, в который давно уже может быть перестал и верить, а все-таки по старой памяти чтишь его сердцем. Вот тебе уху принесли, кушай на здоровье. Уха славная, хорошо готовят. Я хочу в Европу съездить, Алёша, отсюда и поеду…<…> Клейкие весенние листочки, голубое небо люблю я, вот что! Тут не ум, не логика, тут нутром, тут чревом любишь, первые свои молодые силы любишь...».
Отсюда в текстах Твардовского пространственные («В Азии этой, в Европе ли…»), временные координаты (весна), а также обращение к «молодым силам» как наследникам поэтического дела («Мальчиков наших и девочек…»).
Однако в тексте Прасолова скрыт и еще один пласт: 1970 год был вовсе не триумфальным для Твардовского. После долгой борьбы за «Новый мир» поэт перестал быть редактором прогрессивного журнала. Этот проигрыш, неудача не могла не прозвучать пусть даже в стихотворении, написанном к юбилейной дате. И последние строки Прасолова дают ключ к пониманию этого послания — ритмическая перекличка этих строк отсылает к блоковскому «О, весна без конца и без краю…»:
О, весна без конца и без краю —
Без конца и без краю мечта!
Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!
И приветствую звоном щита!
Принимаю тебя, неудача,
И удача, тебе мой привет!
В заколдованной области плача,
В тайне смеха — позорного нет! <…>
И смотрю, и вражду измеряю,
Ненавидя, кляня и любя:
За мученья, за гибель — я знаю —
Все равно: принимаю тебя!
*
Что мы помним о знаменитом в свое время педагоге и математике Якове Ивановиче Карцове? Только то, что он мудро позволил юному Александру Пушкину не заниматься в его математическом классе, а посоветовал во время своих занятий писать стихи. Поистине самоотверженный поступок, оставшийся в веках. Поступок не «предметника», а проницательного учителя, совершенно невозможный в наше время. И что удивительнее всего — Карцов не был исключением, такими были все учителя Лицея: «Впрочем, надо сказать: все профессора смотрели с благоговением на растущий талант Пушкина. В математическом классе вызвал его раз Карцов к доске и задал алгебраическую задачу. Пушкин долго переминался с ноги на ногу и все писал молча какие-то формулы. Карцев спросил его наконец: “Что ж вышло? Чему равняется икс?” Пушкин, улыбаясь, ответил: нулю! “Хорошо! У вас, Пушкин, в моем классе все кончается нулем. Садитесь на свое место и пишите стихи”. Спасибо и Карцову, что он из математического фанатизма не вел войны с его поэзией»3.
«Не навреди» — принцип врача, сформулированный еще «отцом медицины» Гиппократом, кажется, можно применить и к учительской профессии. Только чуть подкорректировать: «Учитель, не помешай своему ученику».
*
Слова из стихотворения Осипа Мандельштама «Ленинград» («И всю ночь напролет жду гостей дорогих, / Шевеля кандалами цепочек дверных») свидетельствуют о закреплении за выражением «гости дорогие» устойчивого смысла: «ожидание ареста, прихода полиции». Это выражение, как явствует из воспоминаний Андрея Белого, было распространено в революционной среде начала века: «Этот инцидент от матери я, конечно, скрыл; и недели две ждал “дорогих гостей”; они — не являлись ко мне; но у Эллиса, тогда моего друга, был обыск»4.
*
В 1970 году появилось стихотворение Сергея Наровчатова «О главном». Напечатано оно было в сентябрьской книжке «Нового мира»: в том журнале, который полгода назад был подвергнут настоящему погрому. И вдруг такое безрадостное, можно даже сказать, проникнутое отчаянием стихотворение. Самое главное тут не только лишенное пафоса описание войны, а то, что жизнь после войны — это лишь время воспоминаний, сравнений, и не в пользу этой послевоенной действительности:
Не будет ничего тошнее,
Живи еще хоть сотню лет,
Чем эта мокрая траншея,
Чем этот серенький рассвет.
Стою в намокшей плащ-палатке,
Надвинув каску на глаза,
Ругая всласть и без оглядки
Все то, что можно и нельзя.
Сегодня лопнуло терпенье,
Осточертел проклятый дождь, —
Пока поднимут в наступленье,
До ручки, кажется, дойдешь.
Ведь как-никак мы в сорок пятом,
Победа — вот она! Видна!
Выходит срок служить солдатам,
А лишь окончится война,
Тогда — то, главное, случится!..
И мне, мальчишке, невдомек,
Что ничего не приключится,
Чего б я лучше делать смог.
Что ни главнее, ни важнее
Я не увижу в сотню лет,
Чем эта мокрая траншея,
Чем этот серенький рассвет.
Этот мотив кругового движения, возвращения в прошлое и к прошлому возникает потому, что Наровчатов включает в свой текст чужое слово, блоковское:
Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи еще хоть четверть века —
Все будет так. Исхода нет.
Умрешь — начнешь опять сначала
И повторится все, как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.
Любопытно не только схождение мироощущений Блока и Наровчатова, но и «угаданность» срока, заявленного в блоковском стихотворении, — «О главном» написано спустя четверть века после окончания войны…
*
Прекрасное стихотворение Владимира Соколова «Октябрь» (1957) напрочь испорчено второй его частью (текст пронумерован римскими цифрами). Первая — совершенно самостоятельное и законченное произведение, вторая — искусственный довесок, сочиненный, как можно предполагать, для «прохождения» в печать к очередной «октябрьской годовщине». Эта искусственность так бросается в глаза, что кажется нарочитой: будто поэт намеренно подает своему читателю знак не относиться к этому «прицепу» серьезно. И действительно: имея возможность снять эту вторую часть, Соколов не делал этого даже в новые времена. В «Избранном» 1989 года текст печатается без изменений.
Эта «революционная» часть стихотворения содержит в себе стилистические черты традиционной «датской» поэзии: здесь и «перекричавший ветер» матрос, и «топот ног бесповоротный» (удивительная по своей невнятности деталь!). Выясняется, что в штурме Зимнего дворца участвует сам Ленин («“За Лениным!” / По этажам, / По навощенному паркету!») и т.д. и т.п. Но одна строка все же кажется нарочито двусмысленной, показывающей всю риторическую шаблонность этой части стихотворения:
Россия вся в минуту эту
Присутствовала грозно там.
Коля штыком, валя прикладом…
Эти Коли и Вали, орудующие штыком и прикладом, заставляют читателя улыбнуться. А улыбка снимает ходульный пафос этого искусственного текста.
*
В стихотворении «Волки» Владимир Соколов пишет о неком «страшном звере», обманывающем легковерного «малютку»:
И, вздрогнув, ты столкнешься взглядом
С ним.
И уже не уберечь
В себе уверенности прежней,
Что «нет» есть «нет», а «да» есть «да».
Удивительно, что в стихотворении 1959 года этот прозрачный сюжет о Звере Апокалипсиса, сопровождающийся прямой цитатой из Евангелия («Но да будет слово ваше: “да, да”; “нет, нет”; а что сверх этого, то от лукавого» (Мф 5:37), был не замечен бдительной атеистической редактурой того времени.
*
В книге «Пространство трагедии» Г.М. Козинцев цитирует (с библиографической отсылкой) исследование антропологом М.М. Герасимовым останков Ивана Грозного5: «Весь торс его скован, как в корсете… Лицо жестокое и брезгливое. Выступающая вперед губа, тяжелый, резко асимметричный нос. Глаза неравной величины… Маленький лоб, сильно развитое надбровье, асимметричные брови. Голова небольшая, шея очень сильная, плечи могучие, грудь широкая»6.
Между тем процитированных слов нет в сообщении Герасимова! Кажется, они появились в книге Козинцева в связи с другим персонажем и другим текстом — стихотворением Осипа Мандельштама «Мы живем, под собою не чуя страны…»:
Его толстые пальцы, как черви, жирны,
А слова, как пудовые гири, верны,
Тараканьи смеются усища,
И сияют его голенища.
А вокруг него сброд тонкошеих вождей,
Что ни казнь у него — то малина
И широкая грудь осетина.
1 Козинцев Г.М. Собрание сочинений: В 5 т. — Т. 5. — Л.: Искусство, 1986. — С. 229.
2 См. письмо Прасолова к жене от 12 декабря 1970 года // Прасолов А.Т. Стихотворения. Поэмы. Повесть. Статьи. Письма. — Воронеж: Центрально-Черноземное книжное издательство, 1984. — С. 333.
3 Пущин И.И. Записки о Пушкине. Письма. — М.: Правда, 1989. — С. 50.
4 Белый А. Между двух революций. Воспоминания: В 3-х кн. — Кн. 3. — М.: Художественная литература, 1990. — С. 248.
5 Герасимов М.М. Документальный портрет Ивана Грозного // Краткие сообщения Института археологии АН СССР. — М.: Наука, 1965. — Вып. 100. — С. 139–142.
6 Козинцев Г.М. Собрание сочинений: В 5 т. — Т. 4. — Л.: Искусство, 1984. — С. 37.
| 
