СЮЖЕТ СУДЬБЫ

Об авторе | Гелейн Алексей Игоревич — режиссер, прозаик, поэт. Педагог ВГИКа им. С.А. Герасимова. Стихи, проза, эссеистика публиковались в журналах «5-я волна», «Континент», «Грани», «Октябрь», «Новый мир», «Литературная учеба», «Кольцо А», «Бийский вестник», «Сура», в альманахах «Апрель», «Литературные знакомства», «Образ», «Голос надежды (новое о Булате Окуджаве)», «Царскосельской антологии», в сборнике «Площадь Свободы» (составитель Вл. Друк) и др. Лауреат премии СП Москвы «Венец» (2002), Международной поэтической премии «Образ» (2021). В «Знамени» публикуется впервые.

Алексей Гелейн

Проживание смерти

3 января 1911 года в Петербурге случилось событие знаменательное: почтеннейшей публике явлен был хвост.

Возник он в заднем разрезе пиджака будущего основателя и бессменного канцеляриуса Обезьяньей Великой и Вольной Палаты Алексея Ремизова. И произошло это не где-нибудь, а на квартире автора «Мелкого беса»!

Хвост тот будто бы вилял сам по себе то влево, то вправо, — в общем, вел себя вольготно, как и подобает добросовестному хвосту. Однако ж карнавальное это действо в скором времени обросло событиями едва ли не трагическими и завершилось уж и вовсе пренеприятнейшим третейским судом с участием Блока, Чулкова, Аничкова и Вячеслава Иванова.

А все потому, что хвост был кем-то самочинно отрезан от драгоценной обезьяньей шкуры, принадлежавшей хозяину маскарада.

И после бала — как в воду канул.

В Петербурге из-за него перессорились решительно все. Супруга Сологуба Анастасия Чеботаревская рассылала по столице гневные письма. Алексей Толстой, заподозренный в умышленном причинении имуществу вреда, неумело оправдывался. Ремизов отнекивался.

Подозревали даже Бенуа!

Когда ж история добралась до Москвы, все в ней перевернулось с ног на голову. Сологубы в пересказе обернулись Мережковскими, а злополучную шкуру — охотничью добычу — привез будто бы из лесов Абиссинии Николай Гумилёв.

И все сошлись во мнении, что хвост этот — не просто хвост.

Да и не в хвосте, собственно, дело!

Ключ к разгадке тайны обнаружится позже в пьесе Гумилёва «Дерево превращений», где злобный демон, вкусив волшебный плод, против воли становится обезьяной. Но Вельзевула не проведешь: «Эге-ге-ге!.. Да ведь это же Астарот! По хвосту его узнаю, хвост паленый».

Сведущие люди перешептывались, намекая: «О, да! Гибкий хвост под плащом он прятал».

За спиной судачили: не случайно же Гумилёв, граф обезьяний, запанибрата с одним известным персонажем! Мой старый друг, мой верный Дьявол!

Вызывать друга поэт пытался. Для этого нужно было пройти через ряд испытаний... А затем в назначенный вечер выпить какой-то напиток. После этого должен был появиться дьявол... Все товарищи очень быстро бросили эту затею. Лишь один Н.С. проделал все до конца и действительно видел в полутемной комнате какую-то смутную фигуру¹.

Игра? Конечно! Мистификация? Возможно! Карнавализация реальности? Без сомнения!

Но и еще — столь важный для поэта опыт проживания смерти. Когда есть острая необходимость заглянуть за край, но при этом — сохранить равновесие, не упасть.

Ходили слухи, что он пытался покончить с собой в одиннадцать лет.

1905 — попытка дуэли. Мысли о самоубийстве. Конец декабря: костюмированный вечер у Гумилёвых. Н.Г. одет демоном.

Лето 1906 — весна 1908. Жизнь в Париже. Духовное одиночество. Увлечение оккультизмом. Любовь к Анне Горенко. Угнетенное состояние и попытки самоубийства.

1907, осень. Несколько попыток самоубийства… Ездил в Трувилль. Попытка самоубийства. Арестован…

1907, между ноябрем и декабрем. Новая попытка самоубийства (отравление) в Булонском лесу. Найден через сутки без сознания в глубоком рву старинных укреплений.

1908, осень. Все время в подавленном душевном состоянии. Преследуем мыслью о самоубийстве. Поездка в Египет связана с ней. По-видимому, в Египте была попытка самоубийства…²

Больше впрямую покушаться на собственную жизнь он не будет, но и увлекательного смертоискательства не оставит. Неизъяснимы наслажденья со временем станут острее.

Дуэль с Максимилианом Волошиным. Путешествия по Африке. Фронтовая бравада: в 1915-м, на передовой, стоя на краю окопа под пулеметными очередями, он достал портсигар, вытащил папиросу, демонстративно закурил и лишь после этого нехотя спрыгнул в укрытие. Возвратившись из Абиссинии, нарочито ходил по проезжей части, а не по тротуару…

И да, он по-прежнему мог легко бросить женщине: «Вы можете потребовать, чтоб я покончил самоубийством».

Возможно, смерть представлялась ему не опаснее путешествия в страну эфира, с ее красными и зелеными волокнистыми облаками, синей морской пеной, островами Совершенного Счастья и нагой девушкой Инной на белом камне… И даже возникавший в видениях доктор в черном сюртуке не смущал поэта: ведь сон всегда можно оборвать.

В одном из писем с фронта Гумилев заметит: «Я знаю смерть не здесь — не в поле боевом. Она, как вор, подстерегает меня негаданно, внезапно. Я ее вижу вдали в скупом и тусклом рассвете…»

Всякий раз, когда он делал шаг ей навстречу, она отступала ровно на шаг.

Гибельный танец!

Однажды, будучи за границей, Н.С. сказал друзьям: «Я дрался с немцами три года, львов тоже стрелял. А вот большевиков я никогда не видел. Не поехать ли мне в Россию. Вряд ли это опаснее джунглей».

В этот раз смерть отодвинулась только на полшага.

В начале мая 1918-го Гумилев приезжает в Петроград.

В том же 1918-м Ремизов напишет: «Вонючая торжествующая обезьяна… с тупым пулеметом и бездушным штыком завладела Русью... объявила изменниками русских людей, для которых твоя обезьянья морда есть обезьянья морда… а бессчастную Русь, захватив, загнала обезьяньей расправой своей к той темной до-ярославовой поре истории нашей, когда предки наши звериным обычаем живяху».

Мифологизация реальности вывернулась наизворот: хвост отрастил себе новую обезьяну. Она ожила и сформировала действительность, в которой маскарадный костюм превратился в смертную рубаху.

«Я чувствую, что вступил в самую удачную полосу моей жизни», — признается Гумилёв Ирине Одоевцевой незадолго до ареста.

Теперь отступает он. А его бессменная партнерша делает шаг. Еще шаг. Еще…

Последний раз Гумилёв виделся с Ахматовой, когда пришел сообщить ей подробности самоубийства в Афинах ее брата: Андрей Горенко не сумел пережить смерть сына. Расстались на лестнице. «Лестница была совсем темная, — вспоминала Ахматова, — и когда Николай Степанович стал спускаться по ней, я сказала: “По такой лестнице только на казнь ходить...”».

До ареста оставался месяц.

…В ту ночь к Гумилёву в ДИСК заглянул Владислав Ходасевич. «Он был на редкость весел… стал меня уверять, что ему суждено прожить очень долго — «по крайней мере, до девяноста лет». Он всё повторял: «Непременно до девяноста лет, уж никак не меньше… Вот мы однолетки с вами, а поглядите: я, право, на десять лет моложе… Я со своими студентками в жмурки играю — и сегодня играл. И потому непременно проживу до девяноста лет, а вы через пять лет скиснете». И он, хохоча, показывал, как через пять лет я буду, сгорбившись, волочить ноги и как он будет выступать “молодцом”».

Мгновение остановлено. Оно прекрасно.

Далее — время хора.

И где-то в петроградской мгле уже звучит: «Жильцу в пеньковом сюртуке / Довольно и канавы».

Смерть прожита еще до Бернгардовки.

Утром в столовой служитель Ефим сообщит Ходасевичу, что минувшей ночью Гумилёва арестовали и увезли.

А участников же, собственно, «Судного дела об обезьяньем хвосте» ждала тяжелая судьба.

Трагический тенор эпохи умолк 7 августа того же 1921-го.

Анастасия Чеботаревская, жена Сологуба, бросилась с Тучкова моста в Неву.

А поруганный «Алихан» Толстой, сбежав из Петербурга, записал в дневнике по пути в Феодосию: «Мне не надо обаяний, / Для меня пусть вечен пост. / И на мачте обезьяний, / Словно знамя, вился хвост».

Спустя десятилетия обезьяна вернется за своим черепом и заодно напомнит, как много в нас именно обезьяньего.

И как немного еще — человеческого.

1 Ольга Делла-Вос-Кардовская. Сборник «Жизнь Николая Гумилёва: воспоминания современников».

2  Павел Лукницкий. Труды и дни Н.С. Гумилёва.