НЕПРОШЕДШЕЕ

Об авторе |  Михаил Эдельштейн — филолог, литературовед, литературный критик. Предыдущая публикация в «Знамени» — «Конец Мифа о Ренате» (2015, № 12).

Михаил Эдельштейн

Остается лишь личность пишущего

Памяти Александра Агеева

Александр Леонидович Агеев (1956–2008) не прожил и пятидесяти двух лет.

Что в них вместилось? Учеба в Ивановском университете и преподавание в нем же, книга стихов «Первое слово» (Ярославль, 1979), резкий переход от поэзии к литературной критике, приглашение из провинциального города «на третьем пути» в «Знамя», где он вместе с нами проработал десять лет, прежде чем сорваться на «вольные хлеба», к участи фрилансера, колумниста и в первом русском глянце, и в набиравшем силу русском интернете.

Что осталось? Статьи о времени, в какое выпало жить, о литературе, о самом себе, наконец. При жизни Агеева они вышли книгой «Газета, глянец, интернет. Литератор в трех средах» (2001), а посмертно представлены на читательский суд сборниками «Конспект о кризисе» (2011) и «Голод» (2014).

Их и сейчас стоит перечитывать — в память о писателе, которого называли «самым ярким критиком своего (нашего) поколения», и в память о времени, которое вроде бы и ушло, но остается с нами.

Сергей Чупринин

* * *

«Если перечитывать сегодня, с сегодняшней точки зрения российские журналистские материалы первой половины 2000-х годов — особенно эстетическую критику — становится видно, насколько это была другая эпоха», — так начинается предисловие Ильи Кукулина к книге Александра Агеева «Голод», вышедшей в издательстве «Время» в 2014 году.

Сейчас, двенадцать лет спустя, это ощущение многократно усилилось. «Повесть наших отцов, точно повесть из века Стюартов, / Отдаленней, чем Пушкин, и видится, точно во сне». То, что бурлило и кипело — полемики, обмены ироническими уколами, принципиальные ссоры и тактические союзы, — стало «литпамятником», «достояньем доцента», нуждающимся в пояснениях и толкованиях. Подтексты не считываются даже мной, вроде бы отчасти причастным к тому бурлению. Многие намеки остаются висеть в воздухе.

Двадцать с лишним лет назад я писал для «Знамени» о трехтомнике критических работ Владимира Лакшина. До сих пор помню свои впечатления от того чтения — острое ощущение «сейчас так не думают, сейчас так не говорят» буквально на каждой странице. И основной конфликт был даже не с «что», а с «как» — размеры статей, скорость развертывания мысли, количество отступлений, самый темп речи. Кажется, тогда я впервые так ясно увидел, каким плюсквамперфектом может обернуться вчерашняя актуальность — и как стремительно.

Но никто не ждет, что то же самое может произойти с ним самим. Что это он, его контекст, его мир вдруг окажутся анахронизмом. Что все то медийное разнообразие, которое описывает Агеев в первом выпуске «Голода», книжные и журнальные новинки, премии и шорт-листы, горячие споры и взаимные покусывания уйдут на дно вместе с породившей их Атлантидой.

Но коль скоро это произошло и коль скоро произнесено слово «литпамятник», то есть нечто, по определению требующее комментария, — что ж, значит, будем комментировать.

Прежде всего в таком комментировании нуждается, как мне кажется, сам путь Александра Агеева, его движение к «Русскому журналу» и колонке «Голод», которую он вел там с 2000-го по 2004-й. Не столько тексты, при всей их яркости и значимости, сколько именно путь делает Агеева уникальной фигурой в русской литературной критике 1990–2000-х годов. Но боюсь, что специфика и, риск­ну сказать, героизм этого пути из сегодня уже неощутимы.

Дело в том, что Агеев, как мало кто из его коллег, был наделен чувством того, что Борис Эйхенбаум называл «долженствующей формой». Родившись как критик на пике перестроечной востребованности толстых журналов, прекрасно зарекомендовав себя большими «проблемными» статьями в «Литературном обозрении», «Знамени», «Октябре», во многом оставшись толстожурнальным по духу критиком и позже (об этом подробно пишет Андрей Немзер в предисловии к другой агеевской книжке «Конспект о кризисе») — он тем не менее без колебаний простился с этим форматом, когда почувствовал его «усталость».

Эксперименты 1990-х — «знаменский» «Наблюдатель», опыты газетной критики, работа в глянце — логично завершились «Голодом», который стал вершинной реализацией потенциала новой тогда, интернетной, формы культурной журналистики. Готовность (и способность) меняться, ломать ожидания, отказываться от существования по инерции, чтобы в результате совпасть не с одной, а с несколькими последовательными фазами стремительно меняющегося времени, — удел немногих. И все это без отказа от себя, без малейших уступок этому самому времени, без стремления «задрав штаны, бежать за комсомолом».

И это, наверное, главное: меняя жанры, среды, форматы, Агеев оставался собой. Он совпадал со временем, не приспосабливаясь к нему.

«Голод» — предельно свободное высказывание, и автор не устает напоминать о «своем праве рецензий здесь не писать, а чистой вкусовщине отдаваться». В одной из колонок, скажем, он, начав с литературы, продолжает текстами песен Jethro Tull и Rolling Stones, приводимыми почти целиком. В другой — рассказывает о своих отношениях с алкоголем. Это практически авторский блог, причем — и это тоже читателем середины 2020-х едва ли различимо — не только возникший, но вошедший в силу и даже завершившийся еще до того, как в полной мере развился «Живой журнал», не говоря уже обо всех позднейших платформах.

И в то же время дисциплинированная мысль профессионального журналиста может сколь угодно далеко отступать в сторону вслед за прихотливыми авторскими ассоциациями, но при этом не теряет себя и удерживает внимание читателя. Неслучайно один из самых распространенных агеевских композиционных приемов в «Голоде» — когда в концовке выпуска анонсируется содержание следующего, а новая колонка подхватывает то, чем заканчивалась предыдущая.

Это единое целое, где отдельные колонки играют роль деталей пазла. В «Голоде» много спонтанности, но нет случайности. В одном из выпусков Агеев рассказывает, как в книжном магазине долго вертел в руках том Степуна, но тот оказался слишком дорогим, и потому вместо него были куплены два тома из собрания сочинений Розанова. И дальше следует размышление о Розанове. А окажись книга Степуна чуть дешевле — и Агеев посвятил бы колонку ему. Кажется, куда уж случайнее. Но и Розанов, и Степун равно важны для Агеева как часть литературной системы, которая представлялась критику безусловной ценно­стью именно как целостность, вне зависимости от отношения к тем или иным ее представителям.

А точкой сборки, как всегда в колумнистике, становится сама фигура автора. И если нужен урок, то вот он: когда все исторические заслуги отходят, как им и положено, в историю, остается лишь личность пишущего. Проще говоря, если Агеева и сейчас интересно читать, то только потому, что он был Агеевым.