Об авторе | Полина Михайлова родилась в Москве. Окончила философский факультет МГУ им. Ломоносова и получила степень магистра филологии в магистратуре ВШЭ «Литературное мастерство». Полярник, участник Большой Арктической экспедиции на Северный полюс. Работала на Кольском полуострове в заповеднике «Пасвик» и в питомнике чукотских ездовых собак в Карелии. Проза и стихи публиковались в журналах «Новый мир», «Юность», «Дружба народов», «Нева», «Наш современник», «Млечный путь» (Иерусалим). Резидент Дома Творчества «Переделкино». Роман «Полярник XS» вошел в лонг-лист премии «Лицей» 2026 года.

Полина Михайлова

Два рассказа о воскрешении

На фоне

Наш дедушка умер на восемьдесят восьмом году жизни в две тысячи двадцать шестом году в Москве. Но потом случилось так, что он вернулся к нам и воскрес в самом бытовом смысле. После похорон на Введенском кладбище (мы договорились с ритуальным агентом о закрытом гробе) прошло сорок дней. На сороковой день дедушка написал мне SMS, как обычно: «Картошка готова, приходи». Я отменила все дела и примчалась. Стеснялась: не говорила с ним о его смерти. Мама с папой подтянулись ближе к вечеру и тоже очень стеснялись. В общем, дедушка снова появился. И слава Богу, мы были очень этому рады. Что теперь, не радоваться тому, что человек с нами, выпытывать у него, где был? Мало ли какие на том свете дела у пожилого человека.

Немножко было неудобно, в том плане, что мы уже упаковали его вещи, чтобы после сорокового дня отнести в церковь, удалили деда из семейного чата, чтобы каждый раз не натыкаться и не плакать. Папа начал оформлять наследство. Так что с юридической точки зрения было сложновато, но это всё мелочи.

Вспомнить бы, как мы по нему горевали… Мама бесконечно капала пустырник и говорила, что раньше, когда в семье кто-то умер, завешивали зеркала, а теперь всем на это наплевать. Папа на протяжении сорока дней опрокидывал за ужином по стопке водки «Северная». На меня вдруг навалилось дикое, дичайшее сожаление о том, как много я любила быть в одиночестве и как мало успела спросить у деда. Надо было не в комнате сидеть одной, а спрашивать про войну, про эвакуацию, про то, как из земли перезимовавшую картошку выкапывали и ели. Надо было брать максимум информации, общаться больше надо было — эта мысль почему-то меня разъедала после дедушкиной смерти. Перманентное сожаление какое-то было, вот и всё.

Мне казалось, что, если дед окажется сейчас рядом (я-то думала, что так не бывает — наивная), я наброшусь на него с объятиями, с извинениями, с расспросами.

А когда дед реально воротился, никто на него не набросился. Что, пытать его теперь двадцать четыре на семь о войне, об эвакуации, о том, как картошку выкапывали из земли и ели? Да и обниматься невозможно дольше нескольких часов: вспотеешь и в туалет рано или поздно захочется.

Первый наш разговор (когда я приехала к деду, а потом родители вечером подтянулись) звучал так.

— Привет, дед.

— Привет.

Разуваюсь.

— Картошечка готова. Иду накладывать.

Выключаю мобильный интернет на телефоне.

— Как там погодка?

В слове «там» в русскоязычном мире, кажется, уже укоренено великое обозначение «улицы». «Там» чёрт-те что творится (больницы, морги, заблокированные SIM-карточки после смерти), а здесь, дома, всё как всегда.

— У меня куртка новая. Там не холодно.

Еле нахожу тапки размера на три меньше моего, иду мыть руки. Крема для рук, конечно, у деда нет, буду опять ходить с кожей-наждачкой.

И всё! Нет каких-то: «О, Боже, дед, это такое чудо, что ты вернулся! Дед, ты самый лучший, прости за все!». Это было бы уже из чувства вины, неискренне.

Я пыталась, клянусь. Я пыталась завести речь о том, что произошло, но не клеилось.

Как-то захожу к деду и начинаю, намекая на то, что произошла вообще-то у нас в семье нетривиальная вещь (воскресение):

— Дедушка, я, знаешь, это… Так по тебе скучала.

А он смотрит на меня, как на городскую сумасшедшую.

— Проголодалась, что ль? Картошечки?

Мы все боялись, что, если лишний раз спросим, дед снова улетучится. Хрупким всё тогда казалось, и так уже многовато случилось всего, что граничит с полным расшатыванием психики.

Или вот какой случай еще был после нашей сорокадневной разлуки. Дед давным-давно вписался в «Московское долголетие». Там они с друзьями играли в теннис, в биллиард, из дерева вырезали. Ну и я, когда дед первый раз умер, пришла в филиал обнулить все дедушкины мероприятия. Он должен был проводить мастер-класс, не то по резьбе по дереву, не то по приготовлению драников. Мне было так тяжело, что не плакать хотелось, а говорить о дедушке, больше быть с людьми, хоть и эпизодическими, кто его знал. Так вот, прихожу, говорю: так и так (свидетельство о смерти не показываю), ухожу. Через пару дней случилось то, что случилось, дед вернулся; смотрю — мне звонят из «Долголетия». Кричат, как можно, как можно себе простить — стремиться сорвать мастер-класс пожилого мастера. Молодежь, кричат, сами ничего не умеете, кроме одного дела (работы), так еще и мешаете другим развиваться. А это полезно, говорят, что-то делать руками, чем бы вы в жизни ни занимались. Поругались, сбросили, прислали фото, где дед собрал около двадцати учеников, и заблокировали в мессенджере. То есть меня еще и крайней сделали.

Если возвращаться к нашим эмоциям, то мама была в шоке, конечно. Папа получше. Я-то все легче перевариваю, я в силу молодости гибче, что ли. Но, надо признать, родители тоже не активничали настолько, чтобы мучить дедушку врачебными экспертизами, допросами, хотя на ЭКГ в поликлинику записали. Через пару месяцев, когда у меня случилось кое-что неприятное, мама на дедушку даже немножко наехала (верный признак, что тебя точно считают накрепко живым): мол, что внучку не поддерживаешь, ну пару слов хоть ласковых скажи ей. Я маму тогда отвела и шепотом сказала ей в коридоре:

— Мам, оставь. Мне не нужно, чтоб он что-то говорил или делал. Пусть просто топчется на кухне.

Мама задумалась и ответила:

— Мне, в общем-то, тоже.

Вот такой вот парадокс присутствия мы вместе открыли. Может быть, в нашем мире не просто так ничего не понятно, а именно из-за этой непонятности все и хорошо?

Так что после возвращения деда ничего особенно не поменялось. Раньше горевали, теперь снова боимся, что заболеет. Замкнутый круг. Неизвестно еще, что безопаснее для здоровья — тревога или горе. А мне по-прежнему нравится быть одной. Быть одной, когда кто-то рядом, черт возьми! Запутанно, но факт. Мне нравится пить чай в одиночестве, когда в радиусе пяти метров в другой комнате сидит кто-то еще.

Как же важен человеку фон из кого-то близкого и родного.

Картошечки?

Полюс — это

Побывать на Северном полюсе — ну это же вообще.

Это вообще настолько, что можно и с пересадками полететь, и на работе отпроситься. Настолько, что я купила за шестьсот шестьдесят восемь тысяч рублей с кешбэком пять процентов тур на дрейфующую ледовую станцию Барнео.

После путешествий все всегда духовно перерождаются. Это закон. «Забраться на самый высокий айсберг и осознать, какие мы песчинки во Вселенной»; «выйти солнечным полярным днем ночью из палатки — и очуметь от красоты»; «засесть в кают-компании на сутки и написать свою лучшую сонату» — у меня вырисовывалось много планов. Иначе что это такое — побывать на верхушке планеты и не воскреснуть? Потратить столько денег и не испытать катарсис?

А о том, что у меня папа умер, никто не знал. Даже если б я захотела рассказать, как вы это себе представляете? «Здравствуйте, меня зовут Тая, мне двадцать девять лет, я работаю в турфирме, но окончила консерваторию по классу флейты. Лечу на полюс, чтобы пережить смерть папы». Кому в туре нужна эта информация? В нашей ситуации гораздо важнее срок действия загранпаспорта, рост, вес, аллергические реакции на продукты питания, в конце концов.

Вам, наверное, интересно, как именно я хотела всё «пережить»? Это очень личное, но вам я расскажу. За день до конца папа прислал мне голосовое в мессенджере. Я не открывала сообщение месяц. И запланировала прослушать это голосовое там, где оно точно выстрелит, в месте, о котором мы с папой вдвоем мечтали, — на Северном полюсе. Я хотела услышать папино «я в тебя верю», чтобы уволиться наконец из турфирмы и снова начать играть на флейте. Я знала — это даже не обсуждается! — в этом голосовом что-то самое важное, в нем — «послание из вечности».

Улетели мы перед Пасхой, на Вербное воскресенье. У меня в детстве был глобус из «Икеи». Ночью, пока никто не видел, я подносила губы к пластиковому полюсу и шептала туда свои мечты. Потому что папа шутил, что полюс так высоко, что оттуда Бог отлично слышит наши желания. Тогда я и не предполагала, что на полюс простые смертные добираются с пересадкой на Шпицбергене. Потеют, проходят паспортный контроль, покупают в автомате магнитик с медведем, боятся, что на ледовой базе не будет вайфая. Да, как известно, в Арктике много опасностей: и торосы, и трещины во льду, и медведи (белые, конечно). Но больше, чем торосов или медведей, я боялась одного: не мыть неделю голову. Полярные гиды рассказали нам, что на ледовой базе ведь баню топят редко, а вместо душа протираются влажными салфетками.

Когда папа начал болеть, я тоже голову мыть стала реже. Обычно к нему ездила по воскресеньям на метро. А сейчас там, в родительском доме, — никого. Только до сих пор завешанные простынями зеркала, старый икеевский глобус, неоплаченные счета за капремонт, шторы с огурцами и ужасные, ужасные подставки под тарелки из ПВХ. Папа подкладывал мне такую под тарелку с супом: «Тая, они вечные! Ни за что их не выкидывай». Я бесилась. Говорила же папе, на них скапливается грязь, выкинь ты их (а он пересылал мне посты из сообщества «Дом и нервотрепка» с такими подставками). Потом перестал пересылать. Каждое воскресенье я продолжала кататься по кольцевой линии метро туда-сюда, как по кругу ада у Данте. Вот, думала, путешествие на Северный полюс поможет выйти из этого круга. Путешествия ведь много кому помогают: не зря о них снимают кино и пишут рассказы.

На полюсе холодно? Конечно, нет. Под курткой ничего не чувствуешь. Мы приземлились — правильнее: приледнились — и я встала на льдине недалеко от дизельных генераторов, зажмурилась. «Я в Арктике, — говорю себе, — я посредине Северного Ледовитого океана». Говорю — а сердце не фурычит, не замирает, пофиг сердцу. Только линза контактная к глазу пристала, и глаз чешется.

Я прождала полета на полюс семь дней, ровно всю Страстную неделю. Так выходило: погода выдалась нелетная. Хотя ночами солнце палило так, что приходилось заклеивать окна в палатке и спать в солнцезащитных очках. На ледовой базе даже нет зеркала, верите? Невозможно себя в порядок привести.

Ждала и думала:

«Доберусь до полюса — и испытаю что-нибудь самое волшебное. Доберусь до полюса — и открою папино голосовое».

В воскресенье на Пасху полетели. Вот так, совершенно обычно, нам сообщили:

— Есть место в вертолете. Слетаете на точку? Это минут десять.

Как будто не о полете на вершину Земли говорили, а о том, как в «Пятерочку» сходить. Такой подход мне нравится.

Температура воздуха поднялась до минус шести градусов. А это аномально, несказанно тепло. Теплая Пасха. Целый день звучало на базе одно; все проходившие меж палатками христосовались:

— Христос Воскресе.

Хрстс. Вскрз. Хрз. Всз. Звук ботинок о снег.

Снег ярчал и покрывался золотой дымкой, как ладан, от этих приветствий. Складывалась из них музыка.

Мне тоже сказали: «Христос Воскресе», но я не успела ответить, стучал мотор вертолета.

Мы высадились. GPS показывал координаты в восемьдесят девять градусов. Чуть-чуть не хватало до полюса. Стерильная, антисептически белая Арктика! А у меня в голове почему-то было совсем не стерильно: столько мыслей.

…Например о том, что, когда папу хоронили, я не плакала. На Введенском кладбище, у самой оградки, стоял копщик с шоколадной конфетой в руке. Он ее ел, представляете? Меня эта конфета так раздражала. Она же из тех символических конфет, которые у могилок кладут! Разве можно их есть, это позор какой-то. Я вспомнила, как тогда, после отпевания, я расставалась с нелюбимым мужчиной, и ждала от него смс прямо на папиных похоронах. Не могла полно­стью от этого отвлечься, дура. Мне так хотелось в путешествие, которое меня спасет. Которое будет соответствовать масштабу моего горя. В космос или на вершину Земли. Как сейчас.

А сейчас мы стояли на Северном полюсе. Но я не чувствовала никакого волшебства, никакого облегчения.

Навигатор моргнул заветными нулями: девяносто градусов северной широты.

Я вспоминала судорожно, что должна проделать, прочувствовать на полюсе и в какой последовательности. Только начинала — как полюс уплывал из-под ног. На GPS цифры менялись бешено.

И я растерялась. Северного полюса-то нет! Это не место. Всё постоянно дрейфует. Невозможно на нем загадать желание, остаться на полюсе. Устоять на нем невозможно больше нескольких минут. Так и в жизни на пике счастья.

Я пробыла на полюсе, может, миллисекунду, потом всё снова уплыло. Даже пофотографироваться нормально не успели.

Но надо было действовать. Достала телефон, он упал в снег, стал мокрый, я его реабилитировала, трясущимися пальцами провела по экрану. Врубила голосовое.

«Туся, привет. [Короткий шумный выдох, как он дышал, когда говорил с трубкой]. Туся, зайди на Wildberries. Там скидки на ПВХ-подставки, посмотри, кстати…».

Голосовое закончилось. Я стояла с телефоном, надеялась услышать что-то еще, но в ухо, под балаклаву, задувал только арктический ветер.

Скидки на ПВХ-подставки? Никакого второго дна, никаких глубоких смыслов! Он издевается? Я хотела услышать «люблю», «прощаю», «живи», я везла это бестолковое голосовое сюда, на верхнюю точку глобуса, чтобы закрыть дыру в груди после того, как он умер. А он — «скидки на подставки»…

И что же мне делать, блин? Как мне жить дальше в Москве, если даже в самой фантастической точке планеты — мне плохо, мне плохо, мне плохо.

Я вернулась в Москву в ту же пасхальную ночь. По дороге всё валилось из рук. Экономила (после семи ночей в российской Арктике попробуй не экономь), ехала на метро.

Вломившись в папину квартиру, я первым делом собрала со стола подставки под тарелки — пылесборники, да и только. Стала запихивать их в мусорное ведро. Зачем-то я поднесла одну, последнюю, к уху, как телефон. От нее пахло старым базиликом и пластиком — папин запах.

Кто-то на улице крикнул: «Христос Воскресе!» И я ответила тихонько, для себя:

— Воистину Воскресе.

А потом закрутилось: оплатила счета, помыла голову. Сдернула с зеркал эти старые, затхлые простыни. Увидела себя в зеркале. Как будто, чтобы воскреснуть, мне не нужно было лететь на вершину планеты, а нужно было просто помыть голову и оплатить счета. Я села пить чай, и мне показалось, что вот здесь, в нашей московской квартире на Авиамоторной, с этим бессмертием в бытовых мелочах, с этими подставками под тарелки и шторами с огурцами — полюс Земли.