Об авторе | Елена Долгопят — постоянный автор журнала, удостоенный ордена «Знамени». Предыдущая публикация — «Завтра все случится» (№ 3 за 2026 год).

Елена Долгопят

Мы

повесть в рассказах

Стаканчики

Незадолго до Лизиного тридцатилетия в музей на должность составителя кинопрограмм взяли киноведа Лёшу. Вид у него был болезненный, лицо одутловатое, взгляд виноватый, улыбка смущенная. Лиза очень скоро поняла, что он пьющий, хотя и не видела его нетрезвым или, тем более, пьяным.

Лиза работала в отделе рукописей. Платили в музее мало, а уходить от приятных ей людей, да и от старых бумажек, которые были, как собственные дети, Лизе не хотелось, потому она подрабатывала уборщицей. Мусор выносила еже­дневно, а полы мыла два раза в неделю; если очень уж натаскивали грязь, то чаще. Приходила на работу пораньше, самой первой, расписывалась внизу в журнале, получала ключи, поднималась на медленном лифте к себе на четвертый этаж. Одна стена в лифте была зеркальная, Лиза в нее старалась не смотреть, потому что не любила свое отражение, как в зеркале, так и на фотографиях.

И вот Лиза стала находить в мусорной корзине под Лёшиным столом пустые стаканчики, в них тогда продавали водку, в любом практически ларьке можно было купить такой запечатанный плотной фольгой стаканчик (сейчас тоже продают, но в магазинах, ларьки ликвидировали). Распечатываешь и выпиваешь. И вот эти уже опустошенные стаканчики Лёша выбрасывал в урну, не задумывался, что уборщица увидит (он, кстати, не знал, что уборщица — Лиза). Выпивал он, по всей видимости, поздно вечером, уже после сеансов. Лиза никому про эти стаканчики не говорила.

Однажды Лиза осталась на премьерный показ фильма одного старого режиссера. Прежние его фильмы Лиза любила и пересматривала с неизменным удовольствием, как будто встречала милых сердцу друзей, а вот новый фильм ей не понравился, Лиза вытерпела с полчаса и ушла.

Фонды располагались в своего рода полуэтаже.

Лиза спустилась по небольшой лестнице, отворила дверь и вошла в низкий сумрачный коридор. По правую руку располагались двери кабинетов с нарисованными от руки табличками: фонд анимации, главный хранитель, отдел рукописей, составитель кинопрограмм. По левую руку возвышался громоздкий шумный холодильник, за ним прятался большой стол, накрытый вытертой клеенкой. Обитатели кабинетов за этим столом обедали, отмечали дни рождения и другие праздники. Напротив стола, в простенке между дверями, располагалась тумба с кое-какой посудой и припасами (чай, печенье, конфеты, сахар, кофе). На тумбе стояли электрический чайник и капельная кофеварка, ее подарил музею славист из города Манчестера, в высшей степени приятный молодой человек. Лизе их коридор казался чем-то вроде подводной лодки.

Лиза не увидела сидящего у торца стола Лёшу; холодильник скрывал. Не увидела, но присутствие почувствовала. Дым выдал. Тогда еще не так усердно искореняли курение, даже директор позволял себе дымить в кабинете.

Лёша курил папиросы «Беломор». Дым сигарет мягок, а «Беломора» — едок, так что Лиза сразу поняла, кто там, за холодильником, травит себя. Лизе не хотелось встречаться с Лёшей, вступать в поле его зрения (в поле его воздействия, так скажем), но пройти к отделу рукописей, не миновав Лёшу, не представлялось возможным. Кстати, это место (у стола за холодильником) Лиза считала самым удобным, всегда там устраивалась по возможности. Вроде как со всеми, а вроде как в тени, сама по себе.

Лиза отправилась в путь (иногда и пять шагов — путь).

На столе перед Лёшей стоял початый стаканчик с водкой. А непочатые теснились, дожидались очереди. В пепельнице из толстого гладкого стекла полно уже накопилось окурков, прежде Лиза видела ее у Лёши на столе, когда убиралась. Иногда пепельница бывала пуста, чиста, прозрачна. Хотелось сказать: невинна. Надо заметить, Лёша любил чистоту, хотя и не всегда и не во всем соблюдал, наверное, сил не всегда хватало соблюдать. Однако, как правило, брился гладко, одевался чисто и даже модно. Вот и пепельницу мыл, хотя и не каждый раз.

— Привет, — сказал Лёша Лизе.

И тут же попросил:

— Посидите со мной.

И вы знаете, Лиза не отказалась, села за стол.

— Курите?

— Нет.

— Я тоже не буду.

— Да нет, зачем, курите. Мне ваш дым приятен, дядю Колю моего напоминает, хороший был человек, всю жизнь проработал машинистом. И меня как-то раз взял с собой, так что я видела дорогу так, из кабины.

— Выпьете?

— Да.

Лёша распечатал стаканчик и подал Лизе. Взял свой, вскрытый.

Чокнулись и выпили по глотку. Лёша вспомнил:

— В холодильнике колбаса есть. Достать?

— Нет.

Выпили еще по глотку.

— Не люблю долби стерео, — сказала Лиза. — Прости, Годар.

Лёша засмеялся и повторил за Лизой:

— Прости, Годар.

Чокнулись и выпили. Лиза глоток, Лёша до дна. Выпил, закурил.

Кстати, поясню насчет Годара.

В самом начале девяностых годов он приезжал в Москву, давал интервью, посетил и музей, подарил свои фильмы (на пленке) и установил в одном из залов систему долби стерео, говорят, первую в стране. Привезли из Швейцарии оборудование, поменяли обшивку стен, установили аппаратуру. Для Годара объемный звук был важен. А у Лизы от объемного (отовсюду) звука болела голова.

— Я тоже не выношу стереозвук, — сказал Лёша. — Сейчас. Раньше нормально. У меня вообще вкусы поменялись. Любил современное кино, всех знал, в Канны ездил, в Берлин, в Венецию. На фестивали. Писал для «Коммерсанта», для «Искусства кино», хотя в «Искусстве кино» гроши платили, но печатали с удовольствием. Да мало ли для кого я писал. Кураж был. С Лео Караксом водил знакомство. С Тарантино. Философией кино увлекался. А сейчас мне все это неинтересно. Сейчас я только старое кино воспринимаю. Плохое или хорошее, без разницы. Старое, милое, черно-белое. Оно на меня благотворно влияет. Умиротворяет. Меньше шума, меньше крови, жестокости и прочих крайностей. Даже когда про войну, про шпионов, про бандитов и про маньяков. Или про ужасы.

Лиза знала, что Лёша не врет, что был нарасхват, не раз в прежние времена видела его статьи, хотя особо не вчитывалась, потому что не интересовалась ни философией, ни современным кино, ни даже допотопным, а только старыми ветхими бумажками. Лиза любила разгадывать какой-нибудь причудливый почерк, выискивать сведения об упомянутом в письме Петрове (к примеру), ее волновали давнишние бланки, печати, шрифт.

Конечно, Лиза знала, отчего вдруг Лёша из успешного критика превратился в тихого составителя музейных кинопрограмм. Все знали.

А чтобы и вы были в курсе, любезный мой читатель, приведу вам фрагменты одной давней статьи из интернета (ссылку давать не буду, она уже нерабочая). Автор статьи уверял, что это расшифровка записанного им монолога бывшей жены режиссера по имени Роман.

Итак:

«<…> Вообще говоря, Роман прекрасный был человек, доброжелательный. Когда я ему сказала, что полюбила другого, он, конечно, не обрадовался, но и с ума не сошел от горя, воспринял мое признание с пониманием. Поинтересовался, кто этот другой. Я ему ответила, что это Лёша. Они были знакомы.

Лёша писал о фильмах Романа, и Роман всем говорил, что Алексей самый умный человек изо всей рассуждающей о кино братии. Хотя Лёшины статьи о Роминых фильмах не сказать, что были сплошь положительными. Он только моих героинь всегда хвалил, писал, что я органична на экране, как кошка. У него тогда была кошка Маня, и он говорил, что грациознее существа нет на свете, что она могла бы сыграть и Джульетту, и леди Макбет, и Наташу Ростову, и Элен Курагину, а также Пьера Безухова и Андрея Болконского. И вот Лёша считал, что я тоже могла всех их сыграть, потому что была как его кошка Маня. Ну почти.

Главное достоинство Ромы как режиссера — по мнению Лёши — состояло в том, что он мне не мешал, что всё в фильме работало на меня: и камера, и свет, и драматургия. Всё и все.

Мы — я и Рома — познакомились с Лёшей на фестивале в Локарно, понравились друг другу. <…>

Как-то раз Лёша встретил меня на вернисаже. На всех картинах изображались станции метро, совершенно безлюдные. Но живые существа там присутствовали, надо было только присмотреться. То крыса в углу, то кошка вдалеке, то голубь под скамейкой, то обезьянка на каменной, выступающей из стены, голове. Лёша знал, где эти станции, в каких городах мира.

Он предложил мне прогуляться. Ночь была теплая, начало лета, чудесно. В особенности после мрачных подземелий на картинах. Мы шли бульварами, смотрели в небо. Лёша сказал: перейдем на ту сторону. Мы перешли. Ни одной машины, удивительно. Мы повернули в переулок, Лёша сказал: я живу вот в этом доме. И мы пошли к нему.

Мы ни разу еще не поцеловались, не обнялись, даже не коснулись друг друга, а уже были вместе. <…>

Я просила у Романа прощения, а он говорил: ничего, бывает, я понимаю. И сам просил у меня прощения. Ни за что, так.  <…>

Я ушла к Лёше в разгар съемок у Романа. И Роман работы не прервал, меня из проекта не попросил, я его поблагодарила, а он сказал: дело есть дело. В общем, все шло нормально у нас всех.

Лёша — человек ранний, я-то вставала поздно, а он чуть не в пять утра был уже на ногах. Но он и ложился поздно, спал часа четыре, ему хватало. Вставал, здоровался с Маней, корм ей насыпал, воды наливал, наполнитель менял в лотке. Она любила за ним наблюдать. Лёша уходил на бульвары бегать, в любую погоду бегал по утрам.

И вот Лёша бежал, а Роман его поджидал. Такая рань, что прохожих никого. Бомж спал на скамейке. Там довольно крутой спуск, Лёша бежал в гору, а Роман его сверху наблюдал. Увидел, вынул из кармана пистолет и выстрелил.

Пистолет ему достал один парень, снимался у Романа в первой картине, играл сам себя, там все играли самих себя, бывших афганцев; по сюжету они встретились на похоронах своего товарища. Это был такой отзвук «Белорусского вокзала». Мы с Романом познакомимся через год, на второй его картине. <…>

Пуля прошла по касательной, содрала кожу с виска, но Лёша потерял сознание, упал замертво. Роман так и думал, что он лежит мертвый. Вызвал полицию. Врачи потом говорили, что Лёша придет в себя, что физически он совершенно здоров. Но Лёша в себя не приходил. Не понимал себя прежнего. Был себе прежнему чужд. И я ему стала никто. Как, впрочем, и он мне. <…>».

Эту статью-монолог Лиза потом нашла в сети, прочитала со вниманием, запомнила чуть не дословно. Но это потом. А пока они сидели в полутемном их коридоре, выпивали, говорили мало, по большей части молчали.

Лиза сказала:

— Кино, наверное, давно кончилось.

Лёша посмотрел на часы.

— Еще как давно. Надо поторапливаться, мне на электричку.

— И мне. У вас какое направление?

И выяснилось, что ехать им в одну сторону, с Ярославского вокзала. Лёша снимал квартиру в Мытищах; снимать, как прежде, в Москве, да еще и на Бульварном кольце, средств уже не было, Лёша ничего не накопил, тратил всегда с легкостью, плюс на лечение ушло немало, то у одного психотерапевта, то у другого. Да, попытки лечиться были. В долги влез.

Лиза сказала, что снимает квартиру в Пушкинском районе, то есть по тому же направлению, что и Лёша, только дальше. Дешевле выходило, чем у Лёши в Мытищах. У Лизы, кстати, еще была подработка, — подтягивала по русскому языку школьников. По выходным дням принимала. Так что ничего, справлялась.

(На самом деле, дорогой читатель, Лиза снимала квартиру в Кузьминках. Соврала она насчет Пушкинского района. Затем соврала, чтобы сесть с Лёшей в одну электричку и поехать.)

И вот они сели оба в александровскую электричку и покатили. Было им после выпитого все смешно: и мигающая под потолком лампа, и храп уснувшего пассажира, и голос, объявляющий: следующая станция… После Лосинки Лиза полезла в сумочку, покопалась в ней и ахнула:

— Ну, я даю.

— Что?

— Ключи. То ли потеряла, то ли на работе оставила.

Лёше и это показалось забавным. Он рассмеялся и сказал:

— Придется вам, Лизавета ночевать у меня. Или имеются еще варианты?

Вариантов у Лизы не имелось, этот был ее единственный, задуманный и осуществленный.

Я уж не стану описывать, как они выходили в Мытищах, да как шагали до Лёшиного дома (улица, поворот, двор, длиннющий панельный дом, запах жареного лука в подъезде, немытая посуда в мойке, крошки и липкие следы на кухонном столе, а другого стола и не было).

Зажили они вместе.

Крошки и липкие следы вытирались, посуда грязная не накапливалась, стаканчики и вовсе не появлялись. Поладили Лиза и Лёша. И постаревшая Маня Лизу приняла, позволяла ей себя гладить. Смотрели с удовольствием вместе прекрасный нуар «Третий человек» режиссера Кэрола Рида, ни одного показа в музее не пропускали, знали наизусть. Не надоедало. Давали этот фильм в маленьком зале имени Марлен Дитрих, потому что система долби стерео для этого старого фильма была ни к чему.

* * *

На самом деле не было никакого выстрела.

Не было выстрела, не было фестивалей в Берлине, в Каннах, в Локарно и пр. И Лео Каракса не было. То есть, конечно, был такой режиссер, но не знал о Лёшином существовании. И фестивали, конечно, проходили по расписанию, но без Лёши. А режиссера Романа с его прекрасной женой и вовсе не существовало, разве что в моем воображении.

А Лёша? Лёша был, жил.

Рядовой кинокритик Лёша спивался, потому и ушел на тихое место составителя кинопрограмм. Спасибо, что пожалели и приняли. Кино он знал, любил. Чувствовал себя перед всеми неловким, виноватым. Пытался бросить пить, лечился.

Однажды он замерз пьяным в Лосинке. Многие из музея ездили его хоронить, и Лиза ездила. И на поминки в Мытищи ездила, в съемную его квартиру. Поминки готовила его мать и племянница, приехали издалека.

Киномеханик

Матвей очень отличался от всех прочих киномехаников. Чем отличался? Собранностью, аккуратностью, педантичностью. Смотрел он всегда строго сквозь небольшие круглые очки. Одевался чисто. И пахло от него чистотой, и в аппаратной пахло чистотой. Кафельные стены сверкали. На полу — ни соринки. И все пленки были всегда в полном порядке, просмотрены, подготовлены к показу. Сеанс начинался вовремя, изображение было четким. Если только сама пленка изначально не оказывалась старой.

Все наши прочие механики были пьющие, безалаберные. Сеанс мог вдруг прерваться, а потом начаться с другого места, и части могли перепутаться. То есть механики становились вроде как соавторами фильма. Замедляя, прерывая, меняя последовательность действия, убирая звук, добавляя громкость. Хотя, конечно, никакой авторской воли у них не было. Чистое разгильдяйство.

Матвея ценили, именно ему поручали важные кинопоказы.

К обеду мы накрывали стол в небольшом коридоре. За едой вели беседы, об искусстве тоже. О Тинторетто, к примеру. Что-то такое про тени. Помню смутно. Скорее голоса помню, чем разговор. Светочкин голос (Тин-торет-то), и Владлена голос (Тин-торет-то).

Говорили мы обо всякой всячине, о пустяках, о житейском, о прошлых временах, о кино и литературе.

И вот однажды киномеханик Матвей явился к нам на этаж непрошенным гостем и сел за наш стол. Ему, конечно, налили чаю. Предложили не стесняться и брать все что заблагорассудится.

— Вот сыр у нас прямо из Франции.

(Один тамошний славист работал у нас на днях, угостил.)

Матвей поблагодарил, но есть ничего не стал и к чаю не притронулся. Сидел, слушал наши разговоры или не слушал, картинки на стене рассматривал. Прокудин-Горский, фотограф. Виды и типы России. Вроде как сквозь цветные стеклышки смотришь из своего времени в даль прошлого. Вглубь.

А день был — 14 февраля.

Матвей вдруг встал, и все, конечно, обратили на него внимание и смолкли. Матвей вынул из кармана пиджака открытку, раскрыл и прочел стихотворное признание в любви некой прекрасной, похожей (в стихах) на хрупкий весенний цветок, девушке.

Матвей сложил открытку, сказал:

— Лиза, это вам. — И протянул открытку.

Лиза сидела на другом конце стола, ей передали послание из рук в руки. Что там было изображено на этой открытке, я не разглядела.

— Спасибо, — сказала Лиза.

— Вам спасибо, — ответил Матвей.

Он положил в чай три ложки сахара и принялся его размешивать.

Светочка (отдел анимации) предложила ему вновь сыр.

— Я днем не ем, — сказал Матвей, — только чай.

— У нас конфеты есть к чаю. Угощайтесь.

— А что за конфеты, какой там состав?

— Сахар, в основном, — сказал Владлен (отдел изо) и взял конфету из коробки.

Матвей принялся пить чай, а Лиза ушла к себе работать. Дверь оставила открытой, как и всегда, не любила быть за закрытой дверью. Иногда отвлекалась от бумаг и слушала застольные разговоры или чьи-то шаги. Ничего особенного, просто голоса и звуки, жизнь.

Лиза села за компьютер, открытку от Матвея сунула в ящик стола. Начала работать, описывать документ. Увлеклась, успокоилась (работа всегда ее умиротворяла). Ничего уже не существовало, кроме письма (почерк разборчивый, а подпись — нет).

Матвей встал в дверях. Понаблюдал за ней. Кашлянул. Лиза отозвалась, не отрываясь от письма:

— Да.

— Это я, — услышала.

Посмотрела на Матвея.

— Я на минутку. Хотел вас попросить.

— Вы подойдите.

Он приблизился.

— Лиза, вы в субботу не очень заняты? Я бы хотел вас позвать. Погоду хорошую обещают. Последнее тепло. Я вас приглашаю. В Парк культуры. Погуляем. В кафе посидим.

— Спасибо, Матвей, но я не могу.

— Заняты все-таки.

— Да. У меня ученики в субботу и воскресенье, но дело не в этом, я просто не хочу.

— Со мной не хотите.

— Да.

Вот так вот прямо и сказала. И смягчать не стала, хотя могла бы, типа: вы, Матвей, очень хороший, славный, но у меня нет такого чувства, какое вы испытываете ко мне. Ни малейшей даже надежды не подала, ни лучика.

А разговор этот все в коридоре, конечно, слышали.

Отказ подействовал на Матвея катастрофически. Он стал путать части. Не вовремя начинать сеанс, показывал фильм даже и при пустом зале. А как-то раз закончил показ на середине. Директор потом спрашивал, почему он так поступил.

— Скучно, — отвечал Матвей.

— Фильм скучный?

— Все скучно.

Длилось это безобразие и день, и второй, и третий. А на четвертый день в Лизин кабинет вошла секретарша директора Алиса Фёдоровна. Дверь за собой она закрыла.

— В пятницу у нас премьерный показ. Фильм Юры Солодова, — сказала Алиса Фёдоровна.

— Я в курсе.

— Пойдешь смотреть?

— Конечно.

— Не пойдешь. Мы показ отменим, у нас нормального киномеханика нет, был один, да сплыл.

— Васильев прекрасно покажет, справится.

— Васильев лежит с воспалением легких, у Курочкина запой, братья Семёновы ненадежны. А ты знаешь, какой нервный человек Юра Солодов. А ведь мы его нового фильма уже три года ждем, это событие, вся Москва будет, в кассе ни одного билета, мы, сотрудники, в проходах будем сидеть, у стеночки стоять. Телефоны оборвали. А если что-то перепутается при показе, или звука не будет, Юра в истерику впадет, сеанс отменит, нас запишет во враги, лично директора запишет во враги… Юра — гений, мировая величина, нам его терять никак нельзя. Короче, подруга. Скажи своему Ромео, что погуляешь с ним в парке в следующую субботу. Всели надежду. А после показа можешь сказать, что передумала.

— А потом еще какой-нибудь суперпоказ будет.

— Потом — суп с котом. Как мы в детстве говорили.

— Мы тоже так говорили.

— Ты, наверное, думаешь: вот старая ведьма, какую гадость предлагает.

Лиза так и думала.

— Но я ведь знаю о тебе. Потому и надеюсь.

И ушла.

А что же она знала? Да вот что.

За пару лет до описываемых событий ушла в декрет вторая сотрудница рукописного отдела Танечка. Лиза осталась одна, успевала с трудом (а был план по постановке на учет новых поступлений, по комплектованию, по публикациям научных статей). Лиза была человек медленный. Не ленивый, но очень уж дотошный. Не могла пройти мимо упомянутой в письме Алевтины Сергеевны (например), пыталась выяснить, кто это, какое отношение имеет к автору письма оператору такому-то. И так далее и тому подобное. Описания документов Лиза составляла превосходные: подробные, точные, но очень уж долго она их готовила. Все понимали, что такова Лизина природа, что по-другому она не сумеет.

Решили найти второго сотрудника. Лиза очень этого неведомого второго боялась, потому что привыкала к людям с трудом, наглых, громких, сплетников, глупцов едва могла выносить. Но директор обещал найти человека подходящего, обещал взять не сразу в штат, а на испытательный строк.

— Если не устроит, подыщем другого.

И вот вскоре после ухода милой (хотя и несколько безалаберной) Танечки Лизе в пару взяли молодого человека с твердым именем Игорь. Он оказался идеальным: и знающим, и толковым, и работящим. И внешне он Лизе понравился. Неброский, но приятный. И разговоры с ним были не пусты (не всё же они корпели за старыми бумагами, отрешившись от мира, иногда и разговаривали меж собой). Игорь прекрасно знал и старое, и современное кино, время от времени рекомендовал Лизе какие-нибудь новые фильмы, и Лиза его рекомендациями пользовалась. И вот однажды Игорь пришел утром и сказал Лизе, что посмотрел фильм Юры Солодова.

— Сто раз зарекался смотреть его кино, но вот не удержался, очень уж расхвалили. Я от его фильмов заболеваю, такие они мрачные, смотрю потом как лекарство «Мышьяк и старые кружева», смех излечивает. И сам Юра — как его фильмы, я как-то раз во вгиковском буфете оказался за ним в очереди. Я не до­стоял, ушел. Лишь бы от Юры подальше. Потому что от него исходила черная тоска. И на лекции его я не ходил, слава богу, читал он их у нас недолго.

— А я считаю и Юрия, и его фильмы светлыми. Печальными, но светлыми. Он чудо.

— Возможно, — не стал спорить Игорь.

И принялся за работу.

Лиза после этого разговора попросила директора в штат Игоря не брать.

С Игорем расстались, а секретарша Алиса Фёдоровна посоветовала директору искать кандидата не только умного и работящего, но и любящего режиссера Юру Солодова и его фильмы.

После разговора с Алисой Фёдоровной, ближе к вечеру, Лиза поднялась в четвертую аппаратную (того самого, Годаровского, зала со стереозвуком).

Матвей сидел на стуле и прижимал к носу платок. Увидев Лизу, Матвей вскочил.

— Сядьте ради бога, — попросила Лиза, — не пугайте меня. У вас кровь из носа. Что случилось?

— Упал! — радостно воскликнула Матвей. — Разбил!

Может, он и не радостно воскликнул, может, Лизе только так показалось.

— Врача вызвать?

— Нет, всё хорошо, кровь практически остановилась, вот как только вы во­шли, так и остановилась. Простите, что напугал вас.

— Не напугали. Я зашла сказать, что согласна прогуляться с вами в следующую субботу, только обещайте взять себя в руки, не нервничать, я нервных людей не выношу. Выпейте успокоительное перед сеансом, спросите в аптеке. Только рекомендованную дозу не превышайте.

Матвей дал слово. Лизе показалось, что он сейчас расплачется, и она поспешила уйти. Спускалась вниз на медленном лифте, смотрела на себя в зеркало и думала: неужели я до такой степени, до слез, могу кому-либо нравиться?

Народу на премьерный показ, и в самом деле, собралось огромное число, и стулья из кабинетов приносили, чтобы уважаемая публика могла устроиться хотя бы с какими-то удобствами. Даже страшновато смотреть из аппаратной в такой большой, переполненный людьми зал.

Матвей был готов, собран. Он знал, что Лиза среди публики (у стеночки или прямо на полу, перед экраном). Он чувствовал себя на самом ответственном посту. Как будто весь ход вселенной от него сейчас зависел. Быть миру или не быть. Матвею даже и вовсе не до Лизы сейчас было, вот правда.

Режиссер пришел за несколько минут до начала, занял место в седьмом ряду с краю (место нарочно берегли для него), ни с кем не заговорил, даже не поздоровался, смотрел мрачно.

Чуть-чуть сеанс задержали, это по просьбе директора, чтобы все успели разместиться.

Итак. Начали.

Все шло хорошо. Звук, картинка, но, видимо, все-таки волнение и даже какая-то эйфория (от вчерашнего явления Лизы в аппаратной) затмили разум Матвея. Он перепутал части. Последовательность. Третья часть стала четвертой, а четвертая пошла третьей.

Никто из публики этого не заметил (кроме, конечно, самого режиссера), правильную последовательность зрители не знали. Уловили некую странность в развертывании сюжета, решили, что так оно и задумано.

Матвей-то свою ошибку заметил. Но ничего уже предпринять не мог, не останавливать же показ. Он так и ждал, что сейчас встанет со своего места в седьмом ряду режиссер и крикнет:

— Убили!

Но, как ни странно, режиссер сидел тихо, не скандалил. Неужто не заметил? Или, может быть, решил пощадить киномеханика и весь музей? Ой, вряд ли. Не в его это было природе. Конечно, кричать «Убили!» он тоже не стал бы, но поднялся бы и ушел — демонстративно.

Но он не вставал и не уходил. А знаете, почему? Да потому, что ему понравилась эта нечаянная перестановка. Он потом перемонтировал фильм; то есть так и поменял местами третью и четвертую части. И честно рассказал в интервью, что виной тому случай — ошибка киномеханика.

Так что сеанс закончился благополучно.

Но если вы думаете, что Лиза после этого благополучного сеанса сказала Матвею: я передумала, наша прогулка отменяется, то вы ошибаетесь. Лизе противно было так обижать доверчивого Матвея. Так что прогулка их состоялась.

Встретились утром у метро, перешли мост, повернули в парк. Утро было светлое, но неяркое. Тихое, ленивое. И шли они тихо. Говорить не хотелось, молчали. В парке сели на скамейку. Виднелась река.

— Когда вы успели в меня влюбиться? — спросила Лиза.

Матвей снял очки. Посмотрел на Лизу. Сказал:

— Я решил жениться. И стал смотреть внимательно. На всех. Помните, вы готовили фуршет к открытию выставки?

(Да, готовили, было дело, раскладывали оливки, колбасу резали и сыр. Бутылки с вином расставляли и сок.)

— А я помогал пакеты с продуктами таскать из машины к вам туда, наверх.

(Машина была, кстати, Алисы Фёдоровны.)

— Вы, Лиза, сказали мне, чтобы я поел, и полную тарелку наложили всякой снеди. Ну, вот, я ел и наблюдал, как вы всё это ловко делаете, режете, раскладываете, мне приятно было на вас смотреть. А дома, вечером, я сидел с матерью на кухне и вдруг вспомнил вас, а мать говорит: чего ты улыбаешься? И я понял, что точно — улыбаюсь. И еще мне казалось, что вы сидите с нами вместе за столом и радио слушаете.

— Вы у мамы один?

— Да. Папа умер. Мне было три года, я его не помню. Фотографии люблю его рассматривать. Особенно когда он маленький. Мне кажется, что это мой товарищ, что мы с ним дружили. Я на него не похож, я, как мама, светленький, близорукий. А он черный. На цыгана похож. Он был военный.

— Так это вы его шапку носите зимой?

— Заметили? — обрадовался Матвей. — Его, да. Кокарду снял. А вмятина осталась.

— И мой отец умер, вот совпадение. Он был инженером. На десять лет младше мамы. Мама меня родила поздно, в сорок два года. Но выглядела хорошо, судя по фотографиям. Спортивно. Я тоже люблю прежние фотографии смотреть. Мама была уверена, что папа ее переживет. Говорила, как и в чем ее хоронить, а вышло не по ее.

— А мама ваша работает?

— Нет. Или да. Домом занята. Печка, колонка, огород, кошка. И так далее.

— Лиза, можно я вас поцелую?

— Нет.

— Я вам совсем не нравлюсь?

— Вы мне нравитесь. Но не так, чтобы целоваться. Я рада, что разглядела вас. Вы теперь для меня существуете.

Они покинули парк, вернулись на другую сторону реки, по Пречистенке до­шли до Кропоткинской. Лиза сказала, что устала и поедет домой и что провожать ее не надо.

Она ехала в метро и представляла, как Матвей представляет ее. Как она, Лиза, существует в его воображении. Может быть, даже целует Матвея. Наверняка.

Ляля

Лизе приснилось, что она просыпается от телефонного звонка.

Лиза в этом сне — старуха. И это был не первый ее сон, где она просыпается старухой, но первый с телефонным звонком. Встать нет сил, но Лиза все-таки садится на кровати, спускает ноги, долго нашаривает ногами тапки, не находит. Телефон звонит, звонит. Лиза поднимается, идет босиком по ледяному полу, медленно, мелкими шагами, получается очень долгий путь от кровати до телефона. Он стоит на табурете у стены, старый аппарат из шестидесятых годов. Звонит, звонит. Лиза берет трубку.

Лиза проснулась (слава Богу, не старухой). Действительно, звонил телефон. У изголовья, на тумбочке. Не такой, как во сне, не из прошлого. Трубка стояла вертикально в гнезде, клавиши на ней нежно светились.

Лиза сняла трубку. Услышала Ритин голос (Рита была зав. отдела учета и главный хранитель по совместительству):

— Какое счастье, я уж не надеялась, всем звоню, никто не откликается, то ли спят, то ли разъехались.

— Рождество.

— Смерти без разницы. Короче, Ляля Сумарокова вчера умерла. Сестра ее звонила, велела немедленно приезжать. Встретимся у метро. Через час.

Рита, как и Лиза, проживала в Кузьминках, только квартира у нее была не съемная, а своя.

Лиза быстренько приняла душ, заварила себе черного чая, который она любила пить со сливками, только сливок, к сожалению, не нашлось, пришлось пить так.

Утро было сумрачное, градуса три мороза, не больше; черный асфальт, лужи. Народу в городе мало, вагоны в метро полупустые. Лиза и Рита сидели, молчали, поезд грохотал в подземелье, сквозняки гуляли, дуло из приоткрытых окон, тогда составы были не такие роскошные (бесшумные, плавные, с кондиционерами), как нынешние. Хотя и сейчас появляются вдруг старые составы, подходят, как ни в чем не бывало, отворяют двери, входишь с опаской, а ну как ступишь прямиком в прошлое.

Ехали они на другой конец Москвы, две пересадки с одной линии на другую. Дальше на автобусе. Район у МКАД. Панельные дома. Лиза эту дорогу хорошо знала. Ляля иногда позвонит и скажет:

— Приезжай, я тебе один документ покажу, сегодня нашла, письмо, знаешь от кого? От Алексея Германа, очень хорошее письмо, я его тебе отдам.

Лиза уже знала, что навряд ли это письмо получит, но, конечно, ехала, с бланком акта (два экземпляра, оба подписаны директором), с вафельным тортом (Лялин любимый). Приезжала. Ляля мигом ставила чайник, резала торт. После чая вела в комнату, давала письмо, Лиза читала, Ляля письмо забирала, говорила:

— Нет, не могу. Вдруг захочу увидеть, в руках подержать, поцеловать.

— Мы копию снимем, — обещала Лиза (тогда еще не было таких телефонов, которые фотографируют).

— Что ж, я копию целовать буду? Она и пахнуть будет по-другому, копия. Нет, не могу, ты прости, дорогая, думала, что смогу, но это как взять и палец собственный отрезать и отдать. Не огорчайся, вот умру, все вам пойдет, весь архив, я завещание составила, сестра в курсе, ей квартира, вам архив, а мне рай.

Ляля была, конечно, уже старушка (хорошо за семьдесят), но бодрая, в близкую ее кончину не верилось.

По дороге зашли в магазин.

Он был круглосуточный, совсем небольшой. Но бутылок много, полно. Лиза сказала:

— Ляля любила «Молоко любимой женщины».

— «Молоко Богородицы» на самом деле. Как по мне, и то и другое звучит странно. И водку еще возьмем, «Кристалловскую». Я заплачу.

— А я торт вафельный возьму.

К кассе прилеплена была картонка с надписью большими черными буквами: ПРОДАВЕЦ НЕ ГОВОРИТ НЕМОЙ.

Продавщица собрала им пакет. Дала сдачу. Спросила:

— Времени сколько? А то у меня батарейка села в часах.

— А это не про вас, значит, написано, что продавец немой, — поинтересовалась Рита.

— Про меня. Чтобы с разговорами не приставали.

От магазина было уже недалеко. Но торопиться не хотелось. Сестра наверняка ждала. Ляля обычно, когда ждала, в окно смотрела. В этот раз никто не смотрел. Но свет в окне горел, а вообще, мало окон светилось, люди спали.

— Так не хочется туда идти, — сказала Лиза.

— Согласна.

Но медлить уже не стали. Набрали код.

— Кто?

— Это мы, Тамара Сергеевна, из музея.

— Жду.

Поднялись на второй этаж. Дверь в квартиру была приоткрыта. Вошли. Никто их не встречал.

— Мы здесь! — воскликнула Рита.

— Жду.

Голос у Тамары Сергеевны был низкий, солидный, а у покойной Ляли был не голос, а голосок, высокий, девчоночий.

Сняли пальто, шапки, разулись. Все медленно, нехотя. А пахло в доме чем-то вкусным, ванильным. Вышли из прихожей и увидели Лялю.

Рита сказала как ни в чем не бывало:

— Соболезнуем, Тамара Сергеевна, большая потеря для всех нас.

Ляля на миг растерялась, а потом взяла и подыграла; ответила низким сестринским голосом:

— Да, очень ее жаль. Могла бы, конечно, и получше прожить свою жизнь. Пойдемте к столу, помянем.

Потом, конечно, Ляля виноватилась, рассказывала, как страшно ей было переживать эти долгие новогодние праздники:

— Я уже с кастрюлями разговаривать стала, с зубной щеткой здоровалась, а с кошкой мы поругались, она мой свитер изодрала. Я его вязала, петли считала, три раза горловину перевязывала. Такой свитерок получился — загляденье; неж­ный, добрый, так и льнул ко мне, я только пару раз примерить успела. Эта дура налетела, приревновала. Его ко мне, меня к нему. И вот я поняла, что еще немного и повешусь тут одна.

— Вы бы могли просто позвонить, я бы приехала.

— Я звонила, Лиза, я очень звонила, но ты трубку не брала.

— Я домой ездила, на родину, вчера вечером только вернулась.

— Ну вот, ну вот. А Рита бы так просто не приехала, сказала бы, что после праздников. Так ведь?

— Пожалуй.

— Ну, ладно, не сердитесь на меня, смотрите, сколько я всяких вкусностей наготовила.

Первый тост был за Рождество, его Ляля сказала. Второй тост сказала Рита:

— Ну, артистка, за вас. За здравие.

Посидели, поели, выпили, опьянели, спросили, конечно, про Лялину сестру, как она там в городе на Неве.

Собрались уходить. Лиза позвала их в комнату, там лежало на столе письмо, то самое, от режиссера Германа, за 1972 год.

— Берите, — сказала Ляля. — Берите навсегда.

Через полгода примерно позвонила Лялина сестра, сообщила о ее смерти. Рита с Лизой вновь встретились у метро. Народу на этот раз было полно, чуть не потеряли друг друга в толпе в переходе. Зашли в тот же магазин, продавщица была другая, а табличка все та же. Взяли «Молоко любимой женщины», водку «Кристалл» (Рита ее называла: кристаллическая водка). Не знаю как Рита, но Лиза надеялась, что сейчас они увидят Лялю живой и невредимой. Не увидели.

Посидели, помянули. Затем в тишине разбирали архив: письма документы, фотографии. Кошка наблюдала.

Небо

Лиза ехала домой летом после экзаменов. Обычный плацкартный вагон. Поезд дальний, идет из Москвы за Урал и дальше, Лизе так далеко не надо, ее время в пути пять часов тридцать минут, так что постель она не взяла, сидела так, у окошка. Тем более что был день и спать не хотелось.

Место Лизе досталось нижнее боковое. Парень с верхней полки ехал дальше, на Урал, в город Свердловск. Лиза это знала, потому что проводница собирала билеты сразу после отправления поезда, смотрела и произносила название конечного пункта. Произносила и прятала билет в кармашек своей особой книжки, в ней на каждое место в вагоне имелся свой кармашек.

Проводница проверила у них билеты, перешла в другое отделение, а парень строго спросил Лизу, работает она или учится. Смотрел он пристально, и Лизе казалось, что парень не просто так спрашивает, что она что-то не то сделала, и вот он вынужден уделять ей внимание, выяснять обстоятельства. Лиза отвечала на его вопросы, хотя ведь могла и не отвечать или чего-нибудь соврать. Но Лиза врать не любила. Хотя и рассказывать о себе не имела привычки. А вот этому милиционеру (так она его прозвала) открылась. Впрочем, ничего такого особенного он не узнал. Ну, Лиза. Ну, в Москве учится в педе. Ну, русский язык и литература. Ну, живет в общаге.

Поговорили, он зевнул, сказал, что ужасно как хочет спать, забрался на верх­нюю полку и затих. Лиза выпила чаю с московскими конфетами. Посмотрела в окно. Почитала. И вышла на своей станции.

Она шла знакомой дорогой к дому, а парень ехал себе в поезде. Спал.

Имя свое он Лизе сообщил: Константин.

Много позже после этих летних каникул, в конце декабря, они вновь встретились.

После занятий Лиза бродила по городу, смотрела какой-то старый черно-белый фильм в маленьком кинотеатре, в общагу вернулась поздним вечером. Вошла в комнату и увидела Константина, он сидел с девчонками за столом, они пили красное вино (на самом дне оставалось в бутылке). Лиза поздоровалась, а Константин сказал не строго, а весело:

— Ну вот, и дождались.

Лиза сняла пальто, сапоги (за шкафом у них была выгородка, что-то вроде прихожей) и ушла мыть руки. Вернулась и села за стол. От вина не отказалась (вторая бутылка появилась на столе). Бутерброд себе соорудила с колбасой. Константин на Лизу уже внимания не обращал, разговаривал с Алёнкой (соседка по комнате, однокурсница) про инопланетян. Вроде бы существовали инопланетяне, которые никакого облика не имели, а только голоса, люди, которые их слышали, считались сумасшедшими, только не все, некоторые скрывали, что слышат, и пользовались информацией, — голоса много чего знали и даже как будто видели, хотя непонятно как. В какой-то книжке они все это вычитали, Алёнка и Константин. (Вот уж чего Лиза не стала бы читать.)

Алёнка еще до финала не добралась, а Константин добрался. То есть в каком-то смысле знал Алёнкино будущее, что ей предстоит (прочесть). И вот он ее спрашивал насчет финала, каким она его себе представляет, и Алёнка придумывала финалы, но угадать не могла или не хотела. И видно было, что им нравится эта игра, точнее, они друг другу нравятся и потому им приятна игра. А Лиза наблюдала со стороны и не вмешивалась. Ей страшно обидно было, что человек искал ее, нашел, пришел, и вот она здесь, а ему все равно, он с другой.

И вот Лиза дождалась паузы после очередного ложного предположения. Константин его отверг. Алёнка рассмеялась и задумалась над следующим. Лиза понимала, что вскоре Алёнке надоест и она предложит Константину другое занятие: покурить на лестнице, например, или прогуляться по ночным москов­ским улицам. Холодно, скользко, но весело. И вот Лиза встряла в их игру, предположила свой вариант финала. Примерно такой:

Один из героев. Наверное, самый главный. Человек не особенно прекрасный. Дурной человек. Так вот, он отнесся к голосу серьезно, советуется с ним, советами пользуется. То по пустякам: есть ли очередь в булочную. Или: где найти хорошего сантехника и как к нему подступиться. Или: как подсидеть коллегу на работе, какие у него слабые места. Мелочи. Но вот он решил сыграть по-крупному. Втереться в доверие к одному высокопоставленному чиновнику, к секретарю райкома. Через дочку. Влюбить ее в себя. Голос советует, что и как делать. Голос ведет к желанной цели. Но в последний момент обманывает героя, низвергает, так сказать, с небес на землю.

— А может быть еще лучше финал, — говорила Лиза, глядя Константину в глаза. Герой влюбляется в голос, умоляет его воплотиться и видит ужасное существо.

Ах, да неважно.

Не в этом дело, не в угадывании; дело в преображении. Лиза впервые в жизни почувствовала в себе женскую силу. Это когда глаза начинают светиться. Ты вроде как просыпаешься от вечного сна. Тебя еще не поцеловали, а ты уже проснулась и смотришь. На него. И он тебя видит. Наконец-то.

Константин увидел Лизу и пропал.

Мужчина — всего лишь человек, женщина — вселенная. Это я, конечно, зарапортовалась, прости, читатель.

Как бы то ни было, время не остановилось, об этом и напомнила присутствующим оскорбленная Алёнка. Она сказала:

— Половина первого, спать хочется, умираю.

Поднялась изо стола, направилась к своей койке, сняла покрывало, поудобнее уложила подушку.

Делать нечего, Константин принялся собираться, Лиза взялась его проводить, открыть запертую на ночь дверь, выпустить гостя на волю, а затем дверь закрыть, задвинуть, то есть, засов. Комендантша, скорее всего, спала в своем закутке, однако на всякий случай приготовили билет на выход — трешку. К лифту не пошли, спускались по лестнице, долго спускались, потому что останавливались, целовались, смеялись, Константин говорил, какое у Лизы прекрасное, изумительное, маленькое, круглое ухо.

— Одно?

— Сейчас проверим. Оба.

Лиза потом все рассматривала свои уши в зеркале, трогала и думала: надо же. И груди свои рассматривала (но это не в этот раз, в другой, после), про которые он говорил, что они у нее почти как уши, тоже маленькие, круглые.

— А еще они курносые. — Так и говорил.

Она хотела выйти с ним наружу, под зимнее небо. Константин отговорил.

— Замерзнешь.

— Я на минуту.

— А представь, комендантша очнется, и ей взбредет в голову дверь проверить. И на тебе — открыто. Мигом задвинет засов.

(Дверь изнутри запиралась на большой, солидный засов.)

Лиза, может, и не послушала бы его, но почувствовала: он хочет уйти один. При этом она знала, что он к ней вернется, то есть — никуда от нее не денется.

И вот он ушел. Лиза задвинула засов (чтобы Константин слышал: задвигает).

Постояла в прохладной темноте, выждала минуты три (на большее не хватило). Транспорт уже не ходил, и Константин намеревался добираться до своей общаги пешком; общага, разумеется, была закрыта, но Константин знал ход: забраться на второй этаж по пожарной лестнице, а дальше — через окно — в мужской туалет. Окно это никогда на шпингалеты на закрывалось, потому что и не было никаких шпингалет, отвинтили от греха подальше. Подкладывали под створку свернутую бумажку, чтоб не распахнулась сама собой. Прости, читатель, за все эти подробности. Пока я их излагала, прошли три минуты и Лиза вышла под зимнее небо. Засов отодвинула и вышла.

Лиза подняла голову и посмотрела на небо, такое коричневатое, тревожное.  Ночное небо громадного города. Лиза смотрела и ни о чем не думала, не то что князь Андрей, но там и обстоятельства были другие.

Устала смотреть и вернулась в общагу, дверь, к счастью, никто не запер.

Новый год Лиза встречала у Константина в его комнате (в его, понятное дело, общаге). Со своими сокамерниками (так он их называл) Константин договорился, они устроились на Новый года кто где, так что комната осталась в полном распоряжении Лизы и Константина. По стенам были развешаны елочные гирлянды, их разноцветные лампочки таинственно светились и перемигивались в полумраке (верхний свет включать не стали). Выпили шампанского из ледяной бутылки, по очереди, передавая друг другу, обливаясь и смеясь. Кровать была узкая, но ничего, поместились. Им казалось, что они совсем одни в этой комнате с мерцающими огоньками, несмотря на звуки музыки, на голоса, дребезжание гитары, разрывы петард, им казалось, что они далеко и от этих звуков тоже. Это была их первая ночь вместе, будут и другие, то в общаге, то в чьей-то московской квартире, то — уже летом, по теплу — на старенькой даче, они там ели одичавшую малину. Все по случаю. Как еще проводили время? Бродили вместе по городу, смотрели фильмы в полупустых, как правило, залах. Сидели в кафе-мороженом на какой-нибудь дальней, окраинной улице, пили горький кофе.

В сентябре, то есть уже в начале следующего учебного года, Лиза застала бывшую свою подругу Алёнку на ночной кухне (кухня у них была одна на этаж). Горела синим огнем газовая горелка, подруга сидела на полу, привалившись спиной к стене, и плакала. Лиза поставила чайник, но не на огонь, как намеревалась, а на стол, и села рядом с Алёнкой, тоже привалившись к стене. Алёнка уже не плакала.

Помолчали.

— Я беременна, — сказала Алёнка.

— От него, — вмиг догадалась Лиза.

— Он говорит: аборт.

— А ты?

— Реву.

Аборт Алёнка не сделала, родила в положенный срок мальчика. Институт не бросила. Лиза очень ей помогала, и с ребенком сидела по надобности, и в магазин бегала, и в аптеку, и мыть, стирать помогала. Мальчика назвали Сашей, поначалу он очень походил на Константина, а после переменился. Алёнка говорила, что он стал вылитый ее дед.

Лиза с Константином больше не встречалась, да и он встреч не искал.

Трава

Его назвали Владленом в честь Владимира Ленина.

Владлен объяснял (если кто интересовался), что его папа верил в коммунизм, а Владимира Ленина почитал за земное воплощение коммунистического бога. И потому, несомненно, попал после смерти в коммунистический рай. По причине веры в загробную коммунистическую жизнь. Иван (так звали батюшку) считал, что Ленин тоже верил в загробную жизнь, но скрывал, это была такая политическая хитрость.

Ну, как бы то ни было, Владлен своего имени менять не собирался, оно его вполне устраивало, хотя и не верил в коммунизм — ни в земной, ни в небесный. А верил Владлен в растения, в их общий разум. Веру свою обрел на сороковом году жизни.

Случилось так, что он уснул в траве в парке Сокольники, в дальнем его полудиком углу. В Москву тогда пришла жара, даже по ночам было душно, только под утро свежело, и Владлен выходил дышать в парк, благо жил недалеко. Ходил по аллеям и просекам, посматривал, конечно, на часы, — не пора ли уже возвращаться к метро, спускаться в преисподнюю, ехать на работу. А бывало, что не возвращался к метро, а шел до Маленковки, садился на электричку и вперед — на Ярославский вокзал. Правда, потом все равно в метро.

И вот как-то утром он набрел на полянку. Ее освещало раннее солнце. Владлен вошел в траву и лег в нее. Трава подступила к его близоруким глазам. Словно желала познакомиться. Владлен ничего про нее не знал. Не знал ее имен. Разве что пырей. Или подорожник. А вот это что? Тысячелистник? Нет? Он смотрел, смотрел и уснул. Очнулся и не сразу вспомнил, кто он и где. Думал, что опоздал на работу, но часы подсказали, что время еще есть, успеет, если поторопится. Владлен поторопился и успел.

Он купил на развале старую энциклопедию растений с изумительными, подробнейшими картинками-гравюрами. В гравюрах Владлен разбирался, он заведовал в музее отделом изобразительного искусства, хранил эскизы костюмов, декораций, шаржи, пейзажи и прочее разное, исключая анимацию, у них было отдельное хранение.

Владлен потом не раз ходил на эту полянку наблюдать, дремать; полянка стала его заветная, хотя Владлен теперь повсюду видел траву, даже на убитых городских газонах, или где-нибудь между рельсами. И еще он нарочно ездил подальше от большого города, в область, — разглядывать зеленый мир, слушать его шорох, или голоса насекомых, наблюдать шмелей, жуков, муравьев, стрекоз и прочих тварей.

Зимой Владлен придумал на подоконнике выращивать лук. За окном зима, тьма, а тут — на тебе — зеленый луч.

В те времена жил тихий художник Яковлев, он писал цветы как живые, страдающие существа. Владлен купил на выставке одну его работу, купил бы все, да где же взять столько денег музейному работнику. И без того поиздержался до того, что только серый хлеб покупал и сырое молоко из бочки (надо кипятить, зато дешевле), вот такая диета вплоть до зарплаты. Впрочем, за общим столом в музее можно было и сыром угоститься, и колбаской, и конфету взять к чаю, никто не возбранял, наоборот, уговаривали: берите, угощайтесь.

Однажды (году примерно в 1995) они всем почти музеем поехали в Ясную Поляну. Начальство им заказало автобус. Никого, кроме них, посетителей в тот день не было, по крайней мере, так Лизе запомнилось.

Они входят то в одно помещение, то в другое, спускаются к прудам. Май­ское солнце светит жарко. Владлен спрашивает Лизу, отчего она так бледна.

— Голова болит. И таблетки не помогают.

— Есть средство получше таблеток. Я тебе покажу.

Лиза идет за ним от прудов на поляну. Они ложатся в траву. Владлен называет имена трав, голоса от прудов кажутся далекими, кажутся давними, уже не существующими.

— Мне легче, — говорит Лиза.

Они молчат. Смотрят на бабочку-капустницу.

Возвращались поздно. Погода менялась (недаром болела голова), дул холодный ветер, в автобусе, впрочем, было тепло. Лиза смотрела в ночное окно. Вдруг вспомнилось:

«Я к вам травою прорасту...».

От автора

Я люблю старые кинотеатры. По крайней мере люблю их вспоминать. Вот, например: небольшой, назывался «Повторного фильма», повторного, потому что показывали уже вышедшие из проката фильмы, иногда хорошие. Хотя мне уже давно трудно определить, хороший я смотрю фильм или плохой. Это не так уж важно, как ни странно. Все решает вопрос (ответ), зачем вы ходите в кино.

Что вам нужно от фильма? Забыться, развлечься, приобщиться к чему-то изысканному? К высокому искусству? Не обязательно. И в кинотеатр идти не обязательно. Компьютер, интернет. Смотришь, ставишь на паузу, отвечаешь на телефонный звонок или не отвечаешь (опять мошенники голову морочат, чтоб им всем пусто было), идешь на кухню, завариваешь кофе. У меня гейзерная кофеварка, очень ее люблю, потому что паровоз в своем роде, — дымит и шумит, когда кофе на подходе. Я тогда говорю: наш поезд прибывает на станцию; названия у станции нет. Снимаю кофеварку с огня, водружаю на подставку. Паровоз стихает. Пью кофе, думаю бог знает о чем, возвращаюсь к фильму. Или не возвращаюсь. Нередко пропадает охота досматривать.

А современные благоустроенные кинотеатры я не люблю. Хотя запах попкорна мне приятен. И кресла, конечно, удобные, и видно хорошо с любого места. Бесит долгая реклама перед сеансом (можно, конечно, ее переждать в фойе), звук долби стерео. Ледяное дыхание кондиционеров тоже бесит. И фильмы. Не фильмы сами по себе, а фильмы-на-очень-большом-экране. Он как разинутая пасть чудовища. Как бы в эту жаркую пасть не провалиться.

Вот тот человек на экране и вы в зале, кто из вас главнее? Вы? Ну уж нет. Он. При том что без вас, без вашего участия, сочувствия он не существует. Без людей в зрительном зале эта волшебная феерия равна нулю. Или нет?

Забудем на время о долби стерео и прочих изысках. Вернемся в прошлое.

Я родилась в Муроме (он на триста лет старше Москвы). Мой отец был военным, время от времени его переводили из одного города в другой, так что все наши места жительства я воспринимала как временные. Вроде как есть, а вроде как нет. А Муром оставался всегда. Каждое лето мы туда возвращались. В тот же старый дом с печным отоплением. Вода из колонки, удобства в дощатой будке на улице, яблони в саду, помидоры доспевают на подоконнике, я отражаюсь в старом зеркале, фотокарточки выглядывают из толстенного альбома, прежние и нынешние, в том числе и мои. Дом на окраине. Слышны поезда.

Я все мечтала увидеть этот город зимой, и увидела. Отца перевели из Читы во Фрунзе, дали поначалу комнату в общежитии на ГЭС-5, и меня отправили на год к бабушке, так что я увидела там и осень, и зиму, и весну. Ходила в школу, где учились мама, ее брат, бабушка и дедушка. Некоторые учителя называли меня по маминой девичей фамилии: Молотихина.

В «Марсианских хрониках» Брэдбери есть рассказ об одновременном присутствии на планете Марс древних марсиан и пришельцев-землян. Они были друг для друга своего рода миражом. Землянин мог приблизиться к марсианину и пройти сквозь него. И наоборот. В детстве я чувствовала давно прошедшее время. Его вечное здесь. Я проходила сквозь него. Как будто вы плывете в теплой прогретой жарким солнцем реке и вдруг попадаете в холодное течение. На миг. Примерно такое чувство.

Надо понимать, что для меня тогдашней и медная фигурка (две тысячи лет до нашей эры), и фотография полувековой давности — все было одинаковой древностью. Да и сейчас я чувствую примерно то же. Умом понимаю, что полсотни лет ничто в сравнении с четырьмя тысячами, а чувством не понимаю. Смотрю на новенький айфон и вижу, как он уходит на дно времени, так скажем.

Время не течет, оно поднимается над нами, все выше и выше, и выше, и все мы оказываемся на самом дне. В конечном счете.