|
Об авторе | Александр Федорович Железцов родился в 1954 г. в г.Ржеве. Закончил ЛГИК (1979, специальность – режиссура). Автор сценариев телевизионных фильмов, передач и сериалов. Постоянный участник фестивалей новой российской драматургии «Любимовка», участвовал в театральном фестивале «Диалог» (Польша) и биеннале «Новые пьесы из Европы» (Германия). Проза публиковалась в сетевом журнале «Топос», журнале «Дружба народов» и других изданиях.
Александр Железцов
Короче говоря
короткие рассказы и монологи
Просто смотри
в его пустые глаза, когда он отвечает на многочисленные вопросы о внешней и внутренней политике, на суетливые марш-броски телевизионных бригад по стремительно пустеющему фойе — в попытке поймать и разговорить ускользающих ВИПов, на виповские складчатые затылки и пустые лица их охранников
Просто смотри
на приплясывающую от холода очередь пенсионеров — к непонятно чему, к пустому месту на дороге, на бидоны и трехлитровые банки в руках, на то, как подъезжает цистерна и дядька, бывший первым в сюрреалистической очереди к пустому месту, оказывается первым в очереди реалистической — за разливным молоком.
Просто смотри
на плотную, тяжелую пустоту в кресле, где она сидела, где умерла, на остатки лекарств, пузыречки, расчесочки, заколочки, блокнотики — оставшийся хлам, почти невесомый, пыльный, давно бы выкинуть, года три назад. Или пять. Но рука не поднимается, страшно, что пустоты станет еще больше.
Просто смотри
беспорядки по ютубу где-то в Азии, пустая площадь между полицией и демонстрантами, на общем плане эта собака — светлая, вислоухая, активная: радостно бегает, задравши хвост: от полицейских к протестантам и обратно — по пустой площади — это ее звездный час, ее снимают Би-би-си, Си-эн-эн, Фокс, Аль-джазира и так далее, хорошо, если без стрельбы обойдется, только брандспойтами, газом и резиновыми пулями.
Просто смотри
на пустой лист бумаги, где ты пишешь — старинной шариковой ручкой — этот текстик, даже не пишешь, а вьешь, свиваешь, как какая-нибудь синичка хренова, озабоченно собирая всякий подручный мусор: веточки, щепочки, словечки, скрепляя и размещая все вокруг пустоты. Над развилкой ветки, чтобы получилось гнездо.
Просто смотри
на этот невидимый Танец Пустоты в твоем пустом гнезде, смотри в пустоту, внимательно и пристально, поскольку ничего другого здесь все равно не покажут.
Поймать и посадить
Мы с мамой поймали его на кусочек колбасы на каком-то причале в Сочи. Мне лет шесть, маме — двадцать с чем-то.
Все необходимое для ловли крабов с причала: катушка ниток и нарезанная колбаса.
Край причала, ветерок, солнце, крики чаек, запах гниющих водорослей, ощущение маминой руки, придерживающей меня за ворот рубашки, прозрачная зеленоватая вода, серая колбаса, привязанная к белой нитке, опускается к светлому песчаному дну…
Почти сразу приползают два крабика и начинают драться. Дерутся, пока из-под причала не вылезает третий — раза в два больше, но с одной клешней, ею-то он и хватается за колбасу, а маленькие куда-то деваются.
— Тащи! — кричит мама, я быстро выбираю нитку, но у ветерана-инвалида хватает ума отпустить добычу.
Я злюсь, потом долго никаких крабов нет, потом мы что-то едим, потом не помню… А потом мы идем, и я держу в руке прозрачный целлофановый пакетик с морской водой и живым крабиком!
По дороге он клешнями щиплет пакет изнутри, во все стороны брызжут тоненькие струйки, воды все меньше и меньше, уже у дома она кончается совсем.
Мы собирались посадить его в банку с морской водой, но воды нет, банки нет, маме не до меня, и я сажаю его в какую-то коробку.
Он там стоит в боевой стойке, выставив перед собой обе клешни и слегка покачиваясь, я закрываю крышку, приваливаю ее сверху небольшим камнем и периодически заглядываю: как он там?
Стоит, покачивается. Ну, ладно. Вообще-то я понимал, что ему нужна морская вода. Но до моря далеко, мама точно не пустит, уже темно и надо ложиться спать.
Он умирал дня два. До последнего держал боевую стойку.
Потом изо рта у него пошла какая-то пена, почти сразу после этого появился тяжелый запах и много мелких муравьев. По запаху мама его нашла и выкинула вместе с коробкой.
Интересно, чего я хотел? Чего я от них от всех хотел?
От муравьев, пауков, майских жуков, кузнечиков, ящериц, бабочек, божьих коровок и так далее? От всех, кого я тогда и потом ловил и сажал. В какое-нибудь подходящее место типа спичечного коробка. Такой вариант штрафного изолятора...
Зачем?
Нож
Чем хуже шли мои дела, тем сильнее манила голубая бездна — из книги, кажется, Кусто: рыбки попугайской расцветки, акваланги, ласты, маски и т.д.
А на суше полярная ночь, метели, седьмой класс, двойки, прыщи на морде и постылый гипсовый нос в изостудии Дома пионеров.
Спасением виделась только голубая бездна да недавно открытая возможность одинокого анонизма.
Из необходимого оборудования имелись только старая подтекающая маска и облупленная стальная трубка.
Нужно: акваланг, гидрокостюм, пояс с грузами да хотя бы просто обычные ласты! Или, например, специальный нож. Под водой без ножа вообще никуда!
И крепить его надо на специальной перевязи, на ноге. Чтобы мгновенно выхватить.
Нож я увидел в магазине.
Конечно, не идеальный, зато недорогой. Как раз и деньги есть.
Чтобы родители не догадались — мама совершенно не одобряла мои подводные планы, — хранил его в книжном шкафу.
Иногда, когда я был дома один, доставал, ощущал в руке и представлял, например, атаку белой акулы. Ее мгновенный бросок и мой мгновенный нырок вниз, ей под брюхо. Просто поднять руку вверх, чтобы она проехалась брюхом по выставленному вверх лезвию, и вода окрасилась кровью...
Или вскрывал жемчужную раковину — даже не вынырнув — и ронял нож на песок, не веря своему внезапному счастью...
Или, высунувшись по пояс из черной ночной воды, ныряя при приближении прожектора, долго-долго резал ножом канат, удерживающий у причала мою яхту, конфискованную подлыми властями.
Кстати, о властях и конфискациях.
Нож обнаружила мама, наводя порядок в книжном шкафу, и забрала на кухню.
Там она чистила им картошку и морковку.
А я и слова не сказал. Мама была абсолютно права. Согласно ценнику, мой нож назывался «Нож овощной».
Просто я старался этого не знать, а мама не знала, чего я стараюсь не знать, да вообще она ничего не знала.
Толстый
Он был толстый.
Не жизнерадостный толстяк, как, скажем, Гаргантюа, или Фальстаф, а такой лирический. Медленный и задумчивый.
В классе его слегка поддразнивали и подтравливали, я не участвовал, мне он скорее нравился — тем, что раньше называлось «кротость».
Совершенно не могу вспомнить, как это случилось...
Отменили какой-то урок, весна, солнце, все оттягиваются во дворе. Но не просто оттягиваются, а толпятся. Тесным кругом, в центре которого — я и он.
Из круга кричат: «Начинайте!» «Дай ему!» «Не ссы!»
«Кому, собственно, дать и вообще — в чем дело?»
«Как это они так сделали, что мы должны драться?»
Думаю, мысли у нас обоих были примерно одинаковыми.
Но вместо того, чтобы просто уйти из круга, мы принимаемся пихаться. Разница очевидна. Кротость кротостью, а весит он раза в два больше.
Вдобавок на нем зимнее пальто на вате, а на мне — школьная форма.
Но драться-то надо! Кружу по скользкому насту и луплю по его толстым ватным бокам. Думаю, это напоминало знаменитую кавалерийскую атаку польских уланов на немецкие танки в 1939 году.
Я даже ухитрился разбить ему губу!
«Давай-давай, дай ему, дай!»
Я поскользнулся, он по-медвежьи меня обхватил, приподнял и обрушил на наст, припечатав сверху всем своим весом.
А дальше просто лежал на мне — тихо и кротко, крепко удерживая мои руки — пока я не замерз окончательно, а круг не начал расходится. Тогда я сказал заветное слово «Сдаюсь».
Вчера, вспомнив о нем, я поискал в Сети его данные.
Да, похоже, это он: стал капитаном корабля и погиб в 1999 году при кораблекрушении.
Такие дела.
Но губу-то я ему все же разбил!
Они
А к восьмому классу в них появилась какая-то взрослая загадочность.
Может быть потому, что мы стали внимательней смотреть. О, эти тайны двух расстегнутых верхних пуговиц, этот секрет постоянно сведенных коленок — ничего более загадочного вообще нет в природе, особенно в пятнадцать, при полном отсутствии благодетельного интернета.
Это произошло случайно, в конце большой перемены: я шел из буфета, раздумывая, куда бы свалить с химии, заметил, что на чердачном люке нет вообще никакого замка, мгновенно влез по лестнице, закрыл за собой тяжелый люк и обнаружил чердачную темноту, пыль, кучу замечательных больших окурков и какую-то фанерку на полу рядом с ними.
Поднял и закурил самый роскошный окурок, почувствовал мгновенный приступ тошноты, машинально сдвинул ногой фанерку, и вдруг возник вертикальный луч света…
Подо мной была раздевалка для девочек!
Там были девочки из параллельного 8-го «Б», почти все уже переоделись и побежали строиться — физрук Геннадий не терпел опозданий, — и только одна еще копалась…
Каким-то чудом она почувствовала мой взгляд: нервно заозиралась и внезапно подняла голову. Кажется, увидела эту дырку в дощатом потолке, быстро прикрыла грудь — уже более-менее существующую — и вдруг улыбнулась мне — взрослой, понимающей улыбкой. И помахала рукой.
Конечно, потом чердак закрыли, дырку заделали и т. д.
А улыбку ее я вспоминал недавно, в собесе, когда оформлял пенсию, вышел покурить и вернулся — в коридор, битком набитый пенсионерами и пенсионерками. Почувствовал, мгновенный приступ тошноты, понял, что абсолютно забыл, в какой кабинет стою, и вдруг одна из пенсионерок так же мило улыбнулась и помахала рукой, указывая мое место в этой страшненькой очереди.
Просто они как-то взрослее.
Блюз
А время себе шло и шло
когда я забирал тебя из реанимации
доктор сказал, что на сердце уже были
два рубца то есть инфаркт не первый
а третий мы подумали что второй был
в девяностом году когда ты сидела
после митинга на Пушке «на сутках»
в поселке Северный в камере с Лерой Новодворской
там вы держали голодовку, а потом
у тебя очень болело сердце.
А время себе шло и шло
после инфаркта надо много гулять
и мы гуляли с собакой вдоль откоса
когда ты сказала — вне всякой связи
с предыдущим разговором (про то,
что власти совсем уж оборзели) — сказала
а давай ты больше не будешь
класть меня ни в какую больницу
а дашь спокойно помереть дома
я сказал ладно договорились.
А время себе шло и шло нам посоветовали
хорошего кардиолога он приезжал делал кардиограммы
назначал новые лекарства говорил что все идет нормально
наверное правда нормально только все хуже и хуже
и однажды ты сказала — вне всякой связи с предыдущим
разговором (о гаспаровском подходе к стихосложению) —
только никаких этих могилок и крестиков
просто нормально сжечь урну забери а пепел высыпь
в Неву там где сфинксы и ступеньки к воде
ну ты знаешь
я сказал ладно договорились.
А время себе шло и шло теперь мы гуляли с собакой
исключительно вокруг дома я брал складной стульчик
чтобы ты могла посидеть когда устанешь
ты садилась собака у твоих ног почти не отходя
такие вот прогулки однажды ты сказала — вне всякой связи
с предыдущим разговором (красота цветущей вишни
у соседнего дома) — ты сказала мы больше
никогда не будем так гулять.
я ничего не сказал просто подумал
ладно договорились.
А время себе шло и шло начались трудности
с тем чтобы встать с постели
а особенно снова лечь трудности похода в туалет
вдобавок трофические язвы но зато мы достали
хорошие костыли ходунки и удобное судно утку
и памперсы для взрослых потом трудности
со сном давлением дефекацией речью дыханием,
вызовом скорой и получением свидетельства о смерти
зато легко получилось сжечь тело забрать урну
и высыпать пепел в Неву у сфинксов
как договорилсь.
А время себе шло и шло я сказал
ближайшим друзьям что никаких
могилок и крестиков
просто сжечь и пепел в Неву
так что может быть встретимся
где-нибудь в Финском заливе
а то и в Балтийском море или даже
в Северном море где-нибудь у Копенгагена
у берега где туристы отпиливают раз за разом
голову у Русалочки
Начальник гражданской обороны
Конец восьмидесятых, столица среднеазиатской республики, контуженный пьяница-майор на должности начальника городской гражданской обороны.
Контузило его, судя по всему, в Афганистане. И ему дали эту работу, где, кроме многочисленных планов и отчетов, надо было иногда приезжать в школы и рассказывать детям, как замечательно помогает при внезапном ядерном взрыве плотная тканевая повязка.
В любом случае, в начале девяностых, когда все только-только начиналось, он был просто тихим русским пьяницей на завидной должности.
Прилагательное «русский» тут не случайно, поскольку в республике в тот момент уже начиналось национальное возрождение.
Начиналось оно потихоньку, но постепенно разгоралось.
В какой-то момент начали, например, звонить в русские семьи какие-то непонятные люди и предлагали продать им квартиру — пока еще можно. Суммы они называли смешные, но никто почему-то не смеялся.
Билеты в Москву оказались вдруг раскуплены чуть не на полгода вперед.
Школьные классы поделились, и русские девочки стали бояться ходить из школы домой.
А их мамы — ходить на рынок, поскольку слышали по дороге много неожиданного — часто от своих давних знакомых.
Местные подростки, проникшись национальной идеей, совсем перестали здороваться, но зато начали сбиваться в группки и развлекаться битьем стекол в некоторых квартирах.
Звонки в правоохранительные органы не помогали — поскольку там тоже происходило национальное возрождение, русские начальники спешно отбывали в Москву, а новые, местные, никак не могли этих засранцев найти, хотя знали их как облупленных.
На окраинах начались уже просто грабежи и изнасилования по национальному признаку, кем-то была назначена дата погрома, и ее знал весь город.
Все притихло и затаилось.
Я не знаю, как пьяница-майор пришел к просветлению, но как-то пришел…
Сам по себе, без всяких команд и руководящих указаний — все, кто мог их отдать, уже разбежались.
Может быть, он долго медитировал — скажем, на пустую бутылку, или банку из-под маринованных огурцов.
И во внезапном озарении, вместо того чтобы осознать свое истинное «Я», он вдруг осознал истинный смысл своей должности — на двадцать каком-то году службы!
Короче, он организовал в городе гражданскую оборону!
Обзвонил и обошел русские районы и «места компактного проживания», назначил начальников местных штабов, устроил телефонную «горячую линию» по попыткам грабежей, собрал и раздал добровольцам все наличное охотничье оружие и наладил ночное патрулирование.
Испуганный народ оживел, приободрился и даже проявил свойственное народу народное творчество: поскольку охотничьих ружей было мало, умельцы стали брать лыжные палки, снимать кольцо внизу и вместо него приматывать стальной проволокой здоровенный, острый нож.
Получилось, в итоге, очень неплохое средство гражданской обороны — уж точно не хуже плотной тканевой повязки при ядерном взрыве.
В ночь назначенного погрома местная горячая молодежь, глядя из кустов на эти самодельные копья, как-то задумывалась и временно меняла национальные ценности на общечеловеческие.
Возрождение, было, приостановилось, но потом все-таки продолжилось. Уехать от него было невозможно — не было билетов. Я не знаю как, но он добился, чтобы местные власти выделили несколько железнодорожных вагонов для эвакуации.
А потом был этот марш.
Все, у кого не было ни денег, ни связей, ни родственников, но зато были старики и дети на руках — собрались в назначенное место: с детскими колясками, каталками, носилками, узлами, баулами, сумками, рюкзаками и мешками, выстроились в колонну и медленно пошли к вокзалу — неся с собой и на себе все, что у них осталось.
Потом они будут потихоньку продавать это все в России, на своей исторической родине, когда все-таки доберутся до нее и обнаружат, что никто их там не ждет.
А пока они медленно шли к вокзалу, и по пути к ним присоединялись все новые и новые ходоки — со своим скарбом. Все вспоминают, что было очень тихо.
Все местные вышли, молча смотрели, как они идут, и было очень тихо.
Тут можно написать про скрип тележек и колясок в этой тишине, или придумать какую-нибудь плохо упакованную хрустальную люстру на тележке, которая медленно плыла в середине колонны и нестерпимо блестела под азиатским солнцем, но я ничего этого придумывать не буду, я там не был, не видел, не знаю, даже фамилию этого пьющего майора, который всех спасал, но он там был, шел, вряд ли впереди, скорее, позади, но наверняка в парадной форме, с орденами и медалями, трезвый и выбритый, а сейчас, наверное, уже умер, и фамилию его никто не помнит, но он был, он был на самом деле, все это было на самом деле, а что было дальше — с нами со всеми — все и так знают.
Или думают, что знают.
Криминогенная обстановка
С самого начала он вел себя неправильно:
во-первых, поставил сарай, чтобы на мой парник падала тень,
во-вторых, посадил свою малину впритык к общему между нами забору, а по правилам должно быть расстояние 50 сантиметров,
в-третьих, я договорился насчет машины песка, а он, видно, услышал этот разговор, вышел на дорогу, дал шоферу тридцать рублей сверху и завернул машину к себе,
в-четвертых, они с женой все время сидели у себя наверху, смотрели на мой участок и смеялись, а я и моя семья в это время трудились,
а в-пятых, я все терпел, пока не увидел, как в моей уборной, у забора, вдруг за одну ночь понизился уровень естественного удобрения, а с его участка им запахло.
Я с ним вообще не разговариваю, а тут спросил, а он говорит, что ничего не знаю, ну, я плюнул, и отошел, а ночью уровень опять понизился, а на третью ночь я засел в сарае караулить и рано утречком вижу: он с ведрами крадется — и понятно, что в мою уборную — воровать!
И тогда я, в состоянии аффекта, схватил сам не знаю чего, это оказалось топор, и мне пришлось рубануть его по голове, в состоянии самозащиты, но убивать, конечно, не собирался и не думал, что так получится.
Кукушка
Дядя Вася был настоящий советский человек
я еще застал эту удивительную породу
при том что я был человек антисоветский
советским людям я сочувствовал
они были хорошие вот он руками умел все
шить строгать плести пилить-колоть ставить сруб класть печи
делать доски дранку резьбу на ставни он называл ее «фЕрязь»
родился до революции в Питер попал из деревни
его отдали в ученики к сапожнику а тут тебе и революция
но сапожному делу успел выучиться гражданскую пропустил
но в финскую повоевал солдатом а там уж
и отечественная он командовал артиллерийским расчетом
и однажды их пушку разнесло вдребезги прямым попаданием
они несколько часов рылись в грязи, чтобы найти
кажется это называлось орудийный замок
он был искорежен после прямого попадания
но зато на нем был виден номер их пушки
это было очень важно если бы они не нашли
его бы расстреляли приказ был такой
но они нашли и он предъявил и его не расстреляли
однажды он вдруг заговорил про финскую
как в самые первые недели
командиров почти всех повыбили финские «кукушки»
так они звали снайперов потом командиры сообразили
надеть солдатскую форму и так некоторые уцелели
однажды уцелевший командир
послал его с напарником снять «кукушку» на высокой сосне
на той стороне большой лесной поляны у них винтовки
у «кукушки» на сосне станковый пулемет
доползли по глубокому снегу до середины поляны
и тут «кукушка» обстрелял их из пулемета
аккуратненько так по контуру лежащих тел даже не ранив
они все поняли развернулись и поползли обратно
однажды им повезло наткнулись на лесной домик
и бесшумно вошли те кто оставался жив научились
ходить бесшумно там отсыпался «кукушка» укрывшись с головой
они окружили кровать наставили винтовки и крикнули
что-то веселое «кукушка» в ужасе вскинулся
и оказался светловолосой девушкой
тут дядя Вася надолго замолчал
а потом сказал что она спала
в очень красивом свитере с оленями
и это было все что смог рассказать
об этом событии советский человек дядя Вася
Любовь
Сквозь жесткую, уже нагревшуюся под ухом дверь, он слышит звон чего-то разбитого, мамин крик: «Сволочь, сволочь!», снова звон, бормотанье отца, мамины шаги и ее голос: «Иди сюда! Иди сюда, кому сказано!»
Он еще не успевает понять, что это сказано именно ему, а дверь распахивается, жесткая мамина рука хватает его у плеча — больно — и волочит на кухню.
Яркий свет, дым, он кислый, бутылки на столе, отец на табуретке.
Рука отрывает его от пола — что-то внутри него трещит — это отлетела пуговица от штанов — и ставит перед отцом...
— ВОТ! ПУСТЬ ОН САМ СКАЖЕТ!
... кривые губы отца, бледная лысинка...
— ДУРА. ОСТАВЬ ХОТЬ РЕБЕНКА В ПОКОЕ!
... рука отца хватает руку матери, мать бьет отца по лицу...
— СВОЛОЧЬ! НЕ ПРИКАСАЙСЯ! А-А-А-А-А!!!
... лицо отца с красной и белой щекой...
— НЕ ХНЫЧЬ! СКАЖИ ЧЕСТНО, КОГО БОЛЬШЕ ЛЮБИШЬ: МЕНЯ ИЛИ ЕГО?
... в штанах горячо...
— КОГО?! МЕНЯ ИЛИ ЕГО?
... осколки тарелки и винегрет на полу...
— ВСЕХ... Я ВСЕХ...
... в винегрете пуговица...
— НЕ ВРИ! ТЫ ЕГО ЛЮБИШЬ, ТЫ ВРЕШЬ, ТЫ НЕЛАСКОВЫЙ! СМОТРИ В ГЛАЗА!
... ее передник, шея, ухо, слюнка в углу рта...
— В ГЛАЗА СМОТРИ! КОГО ЛЮБИШЬ?! В ГЛАЗА СМОТРИ! НУ?!!
... он смотрит и выговаривает, задыхаясь от боли, то, что он должен, должен, должен выговорить:
— МАМУЛЕЧКУ...
Таня
А можно прикурить у вас?
Вы извините, конечно, тут со мной такое случилось — не поверит никто, что могло такое быть, вы извините, можно я расскажу?
Я ведь не знаю вас совсем, мало ли что вы подумаете, мол, пьянь беспробудная.
Понимаете, у меня человек есть, очень его люблю — Володя зовут.
И вот у него друг есть такой — Сашка, винищем торгует. Здесь вот Сашка такой — не знаете? В общем, Сашка этот его напоил, а ему в Новгород ехать, в командировку. Мы же пьяницы все... Мне Володя мой говорит:
— Танюшка, Таня меня зовут, Танюшка, говорит, ты не пей — все время говорит, а сам пьет. Мы с ним два года уже живем, вы извините, конечно. У него деньги были, Сашка ему и говорит: иди за винищем, а он мне звонит: Таня, мне Сашка сказал за винищем иди, а я говорю — не ходи, а он говорит: тогда вместе пойдем, я говорю: не пойду, а он пошел.
И не было его, и ночью не было, а ему в Новгород надо, понимаете, он подкаблучник у Сашки у этого, вообще-то он сильный, Володя мой, у них на работе такой Колобов есть, знаете — мускулы, плечи — и вот Володя мой его три раза «на руку» победил, он сильный, мы с ним два года уже живем, а на остальных мужиков я положила с прибором, вы извините, люблю я его очень, я сама медсестра, на работе не пью никогда.
А что вы молчите все время?
Слушаете?
Посмотрите на меня — в лицо.
Я же не знаю: кто вы, работаете где?
Я верю, что не мент, а что вы молчите все время?
У меня одна женщина вот тоже так: молчала-молчала, а потом сапоги украла.
Красные такие сапоги, красивые, мы в больнице с ней познакомились, я с придатками лежала, а она сама блондинка такая пышная, а потом аферистка оказалась, мы в больнице с ней адресами обменялись, она мне все говорила, я когда пописать пойду, извините, в туалет в общем, она говорит: «Татьяна, ты зря куришь, не идет это тебе», а сама у меня сапоги украла.
Зря я вам говорю все, я же не знаю: кто вы, что вы, я, понимаете, сама человек такой, мне тридцать семь лет, никто мне не дает тридцать семь, подруга у меня есть — Катя, она мне все говорит: «Дура ты, Танька, ты как на ладони вся, похитрей надо быть, а я такая, и с аферисткой этой тоже так вышло — она домой ко мне пришла, а сапоги мне мать купила, Светлана Михайловна, она пенсионерка, сволочь такая, сколько она нам нервов с Володей перепортила, он придет, а он трактористом работает, он и бульдозеристом может, Володя мой...
И все говорит мне: «Танюшка, ну не надо пить!» А я говорю: «Буду!»
А вот вы спросите у меня, а чего я пью?
Нет, ну вы спросите!
Спросите!
— А я и сама не знаю.
Ну, погодите же!
Симочка, не впадай в маразм по телефону.
Ор-ле-ан-ский, представляешь?!
Ну?!
Вспомни: сорок первый год, весна, Александр Орлеанский, первая скрипка.
Филармония, служебный вход: я, ты, и Любочка… Наконец-то!
Никакие не розы, у тебя были анемоны. Я-то как раз помню, — из-за них он смотрел на тебя дольше, чем на всех. В следующий раз ты уже лежала дома со свинкой, и он поцеловал мне руку. Ни с какой не с корью — это была вульгарная свинка, мы еще тебе груши приносили…
Ну да, груши помнишь, а свинку — нет! Потом он еще два раза поцеловал мне руку, а в июле его выслали как немца, он ведь Шульц, Орлеанский, — псевдоним сценический, это он уже в Талды-Кургане рассказывал, так замечательно получилось: мы там с мамочкой в эвакуации, а его как раз туда выслали!
А потом, Симочка, суп с котом, как тебе хорошо известно…
И вчера — представляешь?! — афиша на нашей тумбе, и там Орлеанский, — вторая скрипка!
Нет, все. Все! Беру у Любочки шубу, ну эту, ты ее видела — собака под пуму, — надеваю новую челюсть и встаю у служебного в подворотню.
Вся как бы в полумраке…
Представляешь?!
Он выходит, окидывает меня взглядом, медленно проходит мимо, а я делаю шаг и голосом Гали Вишневской говорю ему вслед: «Орлеанский, ну погодите же...».
Представляешь?!
Тетя
1947 год, июль, вечер, номенклатурные дачи.
Деревья, птицы, цветы, сотрудники в штатском за кустами.
Это дяденьки, которых не надо видеть. Если присесть и посмотреть в самый низ куста, то видны их начищенные туфли, но их как будто бы нет и даже спрашивать про них некрасиво. Она их будто бы не видит.
Ей восемь лет. Она бежит по дорожке и любит дядю Юру.
Он красивый. У него красивая военная форма. Когда он приезжает, то поднимает ее на руки, чтобы она могла его поцеловать. Он колется усами и красиво пахнет.
Тетя Рая, мамина сестра, тоже красивая. Она красивее мамы. Ее надо любить. Дядя Юра завоевал для нее на войне у фашистов черное платье с красными розами и сетчатую шляпу с большими полями, от которой получается красивая тень на лице и на плечах.
В этом платье и шляпе она приехала после обеда, стала обнимать и целовать дядю Юру, и теперь его нигде не найти.
— Здравствуй, Галочка!
— Здравствуйте.
(Это дяденьки из-за кустов. Черные костюмы, белые рубашки с галстуками. Улыбаются, видны зубы.)
— Скажи, Галочка, ты какой национальности?
— Русская.
— И мама русская?
— И мама.
— А папа?
— И папа.
— А сестра?
— И сестра.
— А тетя?
— Тетя?
— Да, тетя?
— Тетя?..
— Да, тетя?
— А тетка — еврей!
— Ну, спасибо, Галочка!
— Пожалуйста.
Наше все
У меня тут было — случай такой: скатерка моя пропала.
В ту весну.
А нас трое в деревне.
Это летом тут приезжают, а осень-зима-весна трое нас: я, дальше Марья, да Солдатиха на том конце. И больше все.
Да… Постирала я скатерку да на забор повесила. А утром хвать — нету! Обглядела все — матеньки мои! — нету! Ну не с Выселок же приходили ночью, скатерку мою воровать? Это ближнее к нам место, семь километров.
Волки, что ли? Мы с Марьей их боимся, а Солдатиха нет. Солдатиха на Выселки себе за пенсией ходит. И за хлебом ходит — себе одной… Такая.
А скатерки моей нет.
Оглянешься — нету.
Дом как у нелюди.
А зайдет кто?!
Все: хочешь не хочешь, — надо вызывать! А это у меня от матки осталось как вызывать: бумага расчерченная, буквы на ней и блюдце. Оно само по бумаге ерзает и все показывает, — из букв слово складывается…
Ну, я вызываю, блюдце само ерзает и выходит «МАРЬЯ».
Я и обомлела!
Да неужто ж Марья моя?
Да на что ей?
А вот, видишь, понадобилось...
Ах ты, Марьюшка, думаю, соседушка любезная, говнюха задристанная!
И тут как ударило — Солдатиха! Это ж она Марья! Это мы с Марьей ее Солдатихой зовем, а так-то она тоже Марья.
Конечно, оно ее и показало, а я-то на мою Марью подумала.
Тут главное дело, что вызывать надо правильно…
— А вот так. На двор вышла, голову подняла, да и говорю туда, в небо самое: «Владимир Ильич Ленин?! Или Пушкин?! Кто скатерку мою украл?!»
ЛагОда
Ранние восьмидесятые, расцвет застоя, Ленинград, я работаю сторожем на окраинной автостоянке, сутки через трое, платят копейки, зато есть время читать и писать.
Стоянка находится на улице имени Лагоды, кто этот Лагода — никто не знает, некоторые вспоминают Ягоду, но потом задумываются.
Сейчас в Сети выяснилось, что это был, оказывается, красный пулеметчик, погибший в боях.
Улица окружена пустырями, застроена призрачными грязно-белыми домиками, население — по ощущению — исключительно мужское: мрачноватое, странноватое и сильно пьющее — сплошь красные пулеметчики, хорошо хоть без пулеметов.
Мои коллеги-сторожа приучили население, что зайти выпить в сторожку, особенно зимой, когда холодно — святое дело.
Надо только сторожу налить — и никаких проблем. У меня хватало ума с ними не пить, но и гнать людей на мороз тоже как-то...
Поэтому я их пускал, выдавал инвентарную железную кружку, сам усаживался на своем отдельном диванчике и читал что-нибудь глубокомысленное, вполуха прислушиваясь к ходу процесса и сопутствующим разговорам.
Если застолье уж слишком затягивалось, я торжественно поднимался с диванчика и говорил, что мне надо работать, поэтому, господа, я с вами прощаюсь.
Народ балдел от обращения «господа», довольно быстро сворачивался и расходился.
А я действительно пытался писать.
В частности, записывал по горячим следам обрывки разговоров — как помнились.
Хорошие разговоры получались, когда мужики заходили по одному. Не обязательно выпить. Просто покурить, погреться...
Эти разговоры я потом тоже записывал. И недавно пересмотрел старые записи. Что-то подсократил, что-то переставил, но не более того... Получилось несколько монологов.
Все эти люди уже умерли. И страна, их породившая, умерла. Но слова остались. Как там у Осипа Эмильевича?
«Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма,
За смолу кругового терпенья, за совестный деготь труда...»
Николай
Здравствуйте! Закурить не дадите?
Кровь, да. Что, сильно течет? Да я вытру!
Дураки...
В искусстве ничего не знают. Кто написал картину «Витязь на распутье» — не знают. «Аленушка» — не знают. «Жди меня, и я вернусь» — никто не знает! Никто, ни один дурак не знает! Пули, молодые... И в зубы сразу. Меня в «Крестах» и то не били... Тебя как зовут-то?
Ха, Саша с Уралмаша! Это фильм такой был — «Два бойца». Там Марк Бернес играет.
Вот похож я на обезьяну? Только честно!
Дураки... Ничем в жизни не интересуются. Вот для меня, например, в эстраде на первом плане Эдуард Хиль и Валентина Толкунова. Кобзона тоже уважаю. А Челентано не уважаю.
А вот кто Тарзана играл в фильме «Тарзан»? Вайсмюллер его играл! Он чемпион Германии по плаванию был.
Он там с обезьянами жил, и он их уважал, он дикарей только не уважал. Я картинку с него рисовал в Кронштадте, я там судосборщиком работал на заводе. Из журнала вырезал и по клеткам переводил на ватман. Один лист двадцать девять копеек стоит. Это не настоящая картина, конечно, это примитивность называется. Я там все тени, все это карандашом рисовал и резинкой потом растирал еще. По клеткам переводил, ну, и от себя еще добавлял карандашом, это в общежитии было, там два брата-татарина у меня соседи были, непьющие. Григория Мелехова еще — из картины «Тихий Дон» режиссера Герасимова, Сергей Герасимов — лауреат и я этого Григория тоже рисовал. Это не настоящее, конечно, искусство, если с фотографии срисовываешь.
Я вот в Эрмитаже был, это давно уже было, так там Репина картина, Ильи Ефимовича, «Бурлаки на Волге», как они там лямку тянут... «Витязь на распутье» еще, «Аленушка» — это вот действительно искусство. А эти — они ж не понимают ни хера! Ну, молодые, пули...
Нет, есть и молодые, конечно, умные, вот, вроде тебя, например.
А этив зубы сразу! А что мне в зубы? Мне пятьдесят четыре года, а они мне — в зубы. Вон, вся морда распухла, а мне завтра на Конюшенную идти — за направлением.
Вот посадили меня, что я бомж якобы. Полгода дали. В «Крестах» сидел. Хорошо, что на зону не попал...
Да так вот и посадили!
Я на заводе работал грузчиком, а прописан был в общежитии.
А тут меня уволили. Мы с ребятами чего-то запили и на работу долго не выходили. Ребята все... как-то так они выкрутились, а меня уволили.
А жил я все равно в общежитии. А прописки-то уже нет.
А тут пошел бутылки сдавать, знаешь магазин около Смольного — туда. И откуда-то он... как гриб прямо вырос, милиционер этот! А я выпивши. Он за меня — и в отделение. А там уже стали: документы, то-другое... А я и не прописан нигде. Ребята все в общежитии говорят: да он же наш, не бомж никакой!
Да что уж тут...
Судили меня минут пять всего.
Привели с милиционером. Ну, они там предлагают: защитника будешь брать, или сам защищаться? Я говорю — сам.
«Ну, что — они спрашивают — как?»
А я говорю: «Да вот так».
Ну и дали полгода.
Потом, в камеру уже когда запустили, там же все спрашивают: «За что, как?» Рассказал — смеются.
Статья эта, 198, это бомж значит — самая козлиная статья, она не котируется там. Две плохие статьи: 198 и 209 — тунеядец. Ну, не уважают там этих... Они же бомжи знаешь какие? По помойкам роются, как собаки. Грязные...
Нет, там так-то ничего. Если тихо будешь, не вмешиваться ни во что — так и не тронет никто. Ну, подзатыльника дадут. Или пенделя. А так никто не трогает.
Да я же и не бомж, я работал все время. И слежу за собой — чистый хожу. Искусство люблю, всем интересуюсь. Фильмы смотрю. Так, бывало, оденешься, чтоб все в ажуре, и идешь куда-нибудь, например, на Невский проспект — фильм посмотреть.
Сейчас вот, говорят, режиссер Сергей Герасимов новый фильм поставил про Толстого и сам там главную роль играет — Толстого. А он, по-моему, и не похож совсем! Ну, может, как-то загримируют его... Но все равно ведь не похож! Тут уж гримируй не гримируй...
Я прямо даже не знаю, о чем они вообще там думают — ну совсем ведь не похож!
Женя
Слышь, ты Шурку-то давай привяжи скорее!
Чего-чего, собачники ходят — вот чего! Сейчас за мостом видел — фургон целый. Они вдвоем ходят. Один, понял, с леской такой — ну, петля, вроде лассо.
Только пройдет, рукой как-то так вот сделает — и готово, тянет!
А за ним второй, шофер, наверное, — с сачком. Здоровый такой сачок, накинет — и в фургон!
Не, ну как он здорово: рукой только так — раз — и готово.
Пять рублей. Кошка — трешка.
Не, не завидую, что ты! Не могу я так...
Можно закурю у тебя?
Слыхал, тут баба говорят от бээфа подохла, с «Полимеров» баба?
От бээфа, клей такой, знаешь?
Там спирта-то нет, на «Полимерах», там все бээф пьют.
А чего — нормально!
Полбутылки клея, полбутылки воды. И сольки добавить, немного только, много не надо.
Ну, и так вот потрясти. Он, клей-то, в комок сбивается, серый такой.
А спирт остается. Вмажешь стаканюгу — нормально!
Только потом отрыгается вроде, знаешь, резиной...
Там на «Полимерах» его только и пьют. Мы с мужиками сколько перепили... А бабы дохнут чего-то.
Да нет, нормальный спирт, я тебе говорю! Лучше одеколона.
Ну, как тебе сказать? Самый лучший для питья «Тройной» считается.
Да его и не достать сейчас. А я больше люблю «Красный мак», знаешь, бутылка такая — треугольником.
А в Монголии так мы и «Красную Москву» пили. Точно, я тебе говорю! Она дешевая там, не то, что у нас.
Это году в... сейчас, чтоб не соврать... шестьдесят четвертом — шестьдесят пятом. Служил я там.
До этого в Западной Лице мы были, под Мурманском. А потом всех сварщиков в Монголию отправили. Дома строили летчикам нашим. Ну, там не только наши были, там и чехи, и болгары были, комбинат строили.
Болгары самые лучшие. Они работают-работают, потом раз — обед!
И хоть ты ему в жопу труби, обед — все! Час обед, потом опять вкалывают.
Не, они гражданские все были. Заходил я к ним просто туда.
Там всякого народу...
И, знаешь, русские — хуже всех.
Они, болгары-то, готовят так, что один человек — на всю бригаду. Такую бадью — на всех. А русские — каждый себе.
Тумбочки тоже: никто не закрывает, в заводе этого нет, а у наших замки такие, что как тумбочка-то эта не разваливается.
Мы работали просто рядом. Я бригадир был.
Всю армию был бригадир и всю армию — рядовой.
А вот так!
Дали ефрейтора — пули, отметить надо! Так наотмечались, что опять в рядовые. Потом как-то приемник транзисторный дали, ну, знаешь, премия вроде. Так пули, опять отмечать надо! Комбат потом и приемник этот назад забрал... А так и забрал.
Ой, пили...
Деньги как-то получили, ну, тугрики эти — точно как наши рубли железные. И размер такой — герб только ихний.
Ну, поехали в деревню. Вдвоем с командиром отделения. Хохол такой, Петренко. Взяли пять бутылок водки. Стакан нужно.
Зашли там... в общем, к монголу. Пули, языка-то не знаем. Показываем — мол, дай стакан. Не понимает.
А на столе пиала стоит, грамм двести пятьдесят. Ну, взяли мы эту пиалу, разлили. Выпили. Монголу этому показываем — давай мол! А он — нет! Отказывается. Ну, ладно, еще разлили — выпили.
Еще разливаем — монгол руку тянет!
Ну, пули — на. В три приема он ее высосал, сразу-то не может... Посидел так еще, а потом кувырк — и на бок.
Ну, пули, думаем: отрубился. Пусть отдыхает. Разливаем...
В общем, три бутылки мы с Петренкой оформили, две осталось.
Тут прибегает баба-монголка. Жена она ему, мать? Хрен их поймешь на морду-то... И давай его трясти.
Трясет-трясет, а он и не шевелится.
А мы сидим.
Ну, пули, я говорю Петренке, давай-ка мы отсюда...
Ну, ладно.
Потом, недели через три опять в магазин поехали.
Я и говорю Петренке: «А давай к монголу зайдем?»
Зашли.
Он с порога как нас увидел, вот так, понял, руками замахал: нет, нет, нет! А баба кричит что-то по-ихнему и так, знаешь, сильно кричит!
Ну, пули, мы языка-то не знаем...
Постояли-постояли, я и говорю Петренке: «А давай-ка мы отсюда»...
Они там слабые на это дело, на выпивку — непривычные.
А так у них там ничего...
И со шмотками, и со жратвой...
Кожа дешевая...
Морозы там — по пятьдесят, по шестьдесят градусов бывает.
Вот в Ташкенте мы хорошо жили! До Монголии еще мы в Ташкенте были.
У меня там метисочка была. Красивая, сука...
Мать узбечка, отец русский. Дом свой — у родителей.
Она и не знала, что я солдат. Я же в гражданском приезжал. На субботу-воскресенье. Ей говорил, что из Ленинграда приехал, тут в командировке.
Все у нас было. Ну, от и до у нас все было. А потом я говорю: так и так, подруга, еду в Монголию. А она: когда возвращаешься?
А я говорю: милая, да я же солдат!
Она не поверила!
Она до этого все просила фотокарточку мою, ну я ей и принес — в военной форме.
Тут поверила. Нет, говорит, солдата мне не надо.
И, знаешь, сразу как-то все... Ну, она думала, что женюсь я, и родители ее тоже... Да я бы приехал и женился бы!
Искра звали — по-узбекски. По-русски Ира.
Там, знаешь, красиво...
Мы не в самом городе были, от города ехать надо. Там рядом с казармой тюрьма стояла.
Идешь ночью: луна, тут такой и не бывает, и тень такая — от тюрьмы. Тюрьма, тень и луна...
Красиво, сука!
И шакалы воют...
А давай я схожу. Я же одетый, что мне — трудно за папиросами сходить? Денег дай — я схожу.
Ну, а что с работой? Устраиваюсь...
Слушай, а бутылки пустые есть тут у тебя? Или мужики все забрали?
Речка
Так и текла: из торфяного озера, пробираясь по лесу, обтекая валуны, петляя в холмах и разливаясь по лугу — в большую реку.
Так и текла: стрекозы, лягушки, раки, плотва, щуки и сом.
Называлась Поросятинка, — из-за поросят, которые гваздались на коровьем броде перед вторым омутом.
Некоторых утаскивал сом.
Такого сома не было даже в Неве.
В 1859, 1870, и 1920 годах его чуть было не поймали.
Так и текла: из болота на месте озера мимо складов, под деревянным мостом, под железным мостом, после которого вода делалась мутная; по лугу, где фабричный, гуляя летней ночью с дояркой, сажал ее на вершину холма, вежливо подпихивал пиджак и, неопределенно указывая в речной туман, рассказывал про сома страшенного.
Еще перед войной, от фабрики, пропали раки, но сом держался и умер сам, — в блокаду, в 1942-м, от старости.
Так и текла: в 60-х вывелись плотва и щуки, а окуни, лягушки и стрекозы дождались 1971-го, когда Поросятинку вместе с ними завалили строительным мусором, разровняли бульдозерами и поставили сверху дома.
В 80-х некоторые дома дали трещины, а в 1984-м провалился асфальт и погиб учащийся второго класса, а еще двое, из четвертого, остались живы.
Так и течет, — под асфальтом.
Из-под автостоянки, под пустырем, шоссе и двумя микрорайонами, — в большую реку.
Кошка Мотя
Как-то раз в продуктовый магазин зашла уличная кошка.
Причем была она с пузом, где уже шевелились будущие уличные котята.
Местный официальный кот слез по такому случаю со своего мешка с сахарным песком и зашипел, выгибая спину.
Кошку выставили.
Тогда она влезла в форточку.
Ее опять выставили.
Тогда она влезла так, что ее не увидел никто, включая официального кота.
Влезла и затаилась.
Магазин закрыли на ночь, а когда утром продавщица пришла на работу, то увидела в магазине кошку.
Она никуда не убегала и не пряталась. У ее ног лежали две пойманные за ночь мыши, и она посматривала то на них, то на продавщицу.
Естественно, кошку оставили.
Зауважали, полюбили и назвали Мотей.
Официального кота куда-то дели, а Мотя родила котят.
Всех раздали, кроме одного, — самого пушистого. Он почему-то очень полюбил сидеть на мешке с сахарным песком…
По всем законам зоологии Мотя должна была его выгнать, но она ушла сама.
Котенок стал официальным котом и получил социальные гарантии, а Мотя приходит в магазин только перед тем, как рожать очередную партию уличных котят.
Все ей радуются, директор магазина приносит специальную рожальную коробку, котят выкармливают и раздают, а Мотя снова уходит на свою чертову улицу...
Иногда я ее вспоминаю, — когда вспоминаю иногда о свободе.
Цепочка
Наверное, я просто гуляла.
По Фонтанке до Аничкова моста, и там, знаешь, переход этот: от Клодтова коня к дворцу Белосельских-Белозерских.
И вот стою я у коня на переходе, жду зеленый, так чего-то задумалась, глаза вниз опустила, смотрю — муравей.
А рядом еще один.
Смотрю — еще два.
И так целенаправленно ползут — к переходу.
На красный свет.
Спускаются по бордюру — и под колеса.
А там движение-то сильное!
Смотрю — а за ними еще ползут!
Тут дали зеленый, я перехожу и вниз смотрю — и по переходу ползут, цепочка целая! Реденькая такая, но заметная.
Рядом колесами раздавленные, а эти ползут.
На ту сторону перешла — продолжается цепочка.
Куда?!
Смотрю — к ступенькам и по ступенькам наверх.
Глаза поднимаю: табличка «Куйбышевский районный комитет КПСС», ну, во дворце тогда все это было...
Муравьи под дверь. Ну и я за ними.
А там вахта. «Вы к кому?»
Я телевизионное свое удостоверение показала, что-то наплела, пропустили.
Тихонько иду по коридору, смотрю вниз, стараюсь из вида не потерять. Вдруг они свернули и вниз по ступенькам спускаются.
Куда-то...
Ну, точно — в буфет!
А там внизу кафель светлый, их хорошо видно. Мало того — навстречу этой цепочке из буфета другая цепочка ползет! И как-то они по-другому ползут...
Тут я на все плюнула, села на корточки, наклонилась еще, разглядываю.
Райкомовские, кто в буфет идет, меня обходят, думают, чокнулась тетя, мне плевать, я смотрю.
И представляешь: каждый муравей из этой встречной цепочки тащит на спине крупинку сахарного песка!
Лапками держит и тащит!
Ну, в буфет я уже не пошла, пошла обратно.
И знаешь, что удивительно?
Когда ты знаешь, что есть встречная цепочка — ты ее видишь.
А так я когда шла — я же ее просто не заметила.
Вышла, не утерпела, вернулась к переходу — посмотреть, куда они все тащат.
На ту сторону, под коня, в щель между плитами.
А из другой щели вылезают.
Ну, я на студии рассказала, все поохали, повеселились, да и забыли.
А чуть ли не на следующее лето там был большущий ремонт: технику нагнали, коня снимали, постамент убирали...
Под постаментом, оказывается, провал был в грунте — муравейник!
Гигантский просто муравейник!
То есть они там годами пировали, процветали и расширялись!
Там долго еще возились: бетонировали, сваи какие-то колотили, выравнивали, плиты гранитные меняли...
Потом уже только все вернули — и постамент, и коня.
И все стало как положено, как на открыточках.
Курица-птица
На дачу цыплят привезли подросткам: десять тощих, прожорливых панков с красными гребнями.
Они выросли и девять оказались петухами.
Курица была одна.
Когда петухи только начинали ее топтать, — она прикрывала веки и издавала нежные горловые звуки.
Через некоторое время она едва успевала открыть — закрыть глаза.
Потом просто металась, спасая жизнь.
Она пряталась под бочкой.
Пряталась в дровах.
Пряталась в сарае и под домом, но петухи настигали.
Она перестала есть и отощала.
Ее спрятали в доме.
Петухи рыли ямы под окнами и сипло орали с утра до ночи.
Она сидела в темном углу под телевизором, слабо вздрагивала и выдирала из себя пух.
Однажды дверь оставили открытой, и она проковыляла на улицу.
Петухи кинулись на нее, но она взлетела на смородину.
Петухи ее сшибли, но она взлетела на яблоню.
С яблони ее сняли и отнесли в дом.
Она начала есть.
В следующий раз она взлетела на елку.
С елки — на сарай, а с сарая — на дом!
Петухам это было слабо.
На землю она больше не спускалась. Вообще.
Еду ей доставляли на крышу — по лестнице.
Ее насестом стала вершина громадной березы.
В грозу она раскачивалась вместе с нею, белея на фоне туч, как альбатрос.
Ворон она просто игнорировала, а они ее боялись.
— Почему люди не летают?
Попугай Флобер
Поздние девяностые. Она стоит на птичьем рынке и держит клетку с попугаем.
Да, продаю. Пять тысяч.
Ну, не знаю… Пять тысяч.
Да, говорящий.
Что вы, женщина, — он так сразу не может, видите, он волнуется.
Ну, он же понимает, что продают, — и волнуется.
Да, Флобер?
Это у Вертинского, знаете, песня — «Попугай Флобер».
Почему старый?
Он совсем хороший еще, попугаи вообще долго живут, да Флобер?
Это неважно.
Нет, я могу сказать, но это неважно.
Нет, я могу, просто у людей разное отношение бывает,
когда говоришь…
Нет, я могу: мы из Грозного.
Просто я стараюсь не говорить.
Кончилось все, выбралась — что я опять буду?..
Главное — выбрались; да, Флобер?
И нужно пять тысяч.
Очень.
Конечно, говорящий!
Что вы — он такой говорящий!
До войны знаете как говорил!
Он в подвале вообще…
Новое даже слово выучил, — представляете?!
Не выходили уже из подвала — такая бомбежка,
тем более и квартиру разбомбили — с вещами, со всем…
Хорошо, у меня был с собой
запас корма попугайского.
Холодно так в подвале,
А он нежный очень.
Он умирал сначала,
а потом ничего —
над керосиновой лампой его согревала —
электричества же не было и, главное,
воды —
воду из батарей сливали и пили,
а потом, когда федералы пришли,
ну, наши,
ну, это мы так сначала думали, что они наши, —
когда они пришли — они трупы в каналы скидывали,
и вся вода стала трупная…
Извините, я больше не буду.
В общем, он в подвале выучил…
Мы же все — нас девять человек было:
русские, чеченцы, армянская семья —
все там…
Извините.
Как они шандарахнут по нам —
ракетой, бомбой, не знаю, что там у них, —
а он на весь подвал:
«Господи!»
А они еще!
А он опять:
«Господи!»
«Господи!»
«Господи!»
Громко так — да, Флобер?
Мы все смеялись
А вот здесь чего-то он...
Ну,скажи, Флобер!
Скажи, ты же знаешь!
Ну, это-то слово ты знаешь!
Подождите, женщина!
Подождите, сейчас он!
Ну господи!
Господи!
Ну?!
(Бьет рукой по клетке)
Да, господи!!!
Говори же, господи!
Скажи мне, господи!
Говори: Господи!
Господи!
Говори!
Господи!!!
| 
