Об авторе | Михаил Пророков родился в Москве в 1961 году. Окончил филологический факультет и аспирантуру МГУ им. М.В. Ломоносова. Кандидат филологических наук.  Работал учителем словесности в школе, преподавал в университетах Москвы и Тайбэя (Тайвань), редактировал журналы «Табурет» и «Коммерсантъ-Власть». В настоящее время — выпускающий редактор и литературный обозреватель газеты «Коммерсантъ». Как критик и литературовед публикуется с 1988 года. Рассказы печатались в журналах «Знамя» и «Волга». Автор романа «БГА», финалист премии «Русский Букер» (1998).

Михаил Пророков

Дом с мизогином

повесть

                                                                               многокомнатный гроб с мезонином

                                                                               на кушеточке

                                                                               наш старичок

                                                                               мы за ним никогда не вернемся...

                                                                                                               Вячеслав Попов

Подселение

Приглашение поработать домашним учителем у детей телепродюсера Стеллы С. я получил не через знакомых, а через каких-то эйчаров. Меня позвали в бизнес-центр на задворках Новослободской, усадили, спасибо, не в кабинет, а за столик тамошнего кафе и назвали условия: шестидневная неделя с проживанием и питанием, занятия — четыре часа (академических) в день, оклад — по числу занятий… на круг выходило меньше девяноста в месяц, что меня удивило: мой прежний опыт подобного рода оплачивался значительно щедрее, а за прошедшие с той поры два года цены несколько выросли. Эйчаровцы пожали плечами: с продюсерами спорить на тему оплаты обычно бесполезно, а Стелла С. — по совместительству еще и коуч, так что она не только откажет в повышении, но и объяснит, почему это правильно, чего, конечно, хотелось бы избежать. Я прикинул: деньги небольшие, но мне сейчас и столько не заработать, соглашаться на понижение неприятно, но условия другие: тогда я натаскивал на ЕГЭ сына сценариста Ш., работать пришлось интенсивно, зато всего полтора месяца, сейчас всего четыре часа в день, впереди почти весь учебный год, можно отоспаться и от всего отдохнуть, да и денег все же подкопится. Опять же эйчаровцы улыбались хорошо — одновременно понимающе и подбадривающе, и слово «академический час» произнесли без запинки. Короче, я согласился.

Машину за мной прислали — не в город, но хотя бы к станции. Ворота имения выглядели солидно, но не солиднее, чем у сценариста, разве что открылись плавно, без заедания и скрежета. Стелла показалась усталой и очень занятой, в ней при всей ухоженности не хватало профессиональной коучевской белозубости — хотя по основной-то специальности она продюсер, так что удивляться я не стал. Представившись и узнав, что заниматься мне предстоит с племянницами, по часу история и русский обеим и два часа литература одной — с более гуманитарными наклонностями, я был поручен заботам экономки, посетовавшей, что я опоздал к обеду, но, впрочем, тут же разогревшей что-то, с отвычки показавшееся мне чрезвычайно вкусным. Затем она отвела меня в мою спальню — мимо комнат, кажется, одной из девочек, моей коллеги-англичанки и своей собственной. Поскольку вставать пришлось непривычно рано, а поесть удалось плотно, я тотчас завалился спать.

Проснулся я оттого, что в моей комнате что-то происходило. Какое-то движение в сторону окна или двери, слабый запах духов, смесь свежести и вяжущей горечи — вкус ивы, дождливым холодным утром склонившейся над рекой. Я поднялся, подошел к окну, выглянул в коридор. Всё было тихо. Спать хотелось сильно — дела, скопившиеся перед отъездом, отняли много энергии. Я пожал плечами и лег обратно.

Занятия мои начинались в половину десятого, поэтому на следующий день я сразу после завтрака собрал конспекты и отправился в комнату, где они должны были проходить, чтобы освоиться и собраться с мыслями. Однако оказалось, что уроки уже идут: когда я подошел к двери, из-за нее послышался голос, явно учительский, женский, но такой твердый, что им можно было бы заколачивать колышки для рассады. «The  lilac  trees are blooming early this year. Марта?» — «The lilac trees are blooming ear… early this year», — повторил чуть запинающийся девичий голос. «Перевод?» — «Деревья… деревья цветут рано в этом году». «Какие деревья?»

Девочка молчала. Я тоже не помнил, что такое lilac. Тишина тревожила — я мог не расслышать, как идет учительница, и оказаться застигнутым за подслушиванием. Я отошел подальше и увидел дверь, ведущую в сад. Воспользовался ею и вышел туда.

Цветущих деревьев там не было — в наших краях деревья осенью не цветут, но были клумбы с кое-где живущими еще цветами, беседка, гамак, турник, теннисный стол и скамейка в другом конце окультуренного участка — за ним начиналось беспорядочное нагромождение стволов, веток и стеблей — хозяйка, похоже, была поклонницей английских парковых традиций или просто ленилась приводить свои шестьдесят соток в порядок — и низкое сентябрьское солнце, не так давно взошедшее и бившее прямо в глаза. Я подтянулся раз шесть, потом сделал несколько небольших кругов по ближней части садовой зоны, волнение улеглось, и я повернул обратно в дом — до начала моего урока оставалось сов­сем немного. Когда я уже вступил на порожек, на солнце наплыло маленькое облако, и я обернулся, чтобы еще раз поглядеть на сад уже без помех.

И тут оказалось, что я в саду не один — на скамейке, только что вроде бы пустой, сидела девушка или молодая женщина и, чуть улыбаясь, смотрела на меня. Растерявшись, я кивнул, она помахала в ответ рукой. Обрадованный, но и встревоженный, я вернулся в дом. Там мне сразу стало неловко — может быть, надо было подойти и представиться? Не выглядел ли мой уход невежливо — или, что еще хуже, нелепо? В женщинах меня всегда расстраивало то, что перед ними боишься нелепо выглядеть — даже если не имеешь никаких завоевательных устремлений.

Четыре часа уроков дались мне непросто — первые два, где я просвещал Марту и ее сестру Эвелину по поводу монголо-татарского ига (историю Стелла поручила мне пройти почти с самой древности, сочтя познания племянниц в ней недостаточными на всю ее длину) и отличия одних частей речи от других, были еще ничего, но когда я остался один на один со старшей… Девочки, скажу тут, а то другого случая может не представиться, были похожи друг на друга более чем как сестры — скорее как близнецы, хотя Эвелина была старше на год: обе стройные, почти щуплые, остроносые, с завитками русых волос и широко распахнутыми глазами, но если у младшей в этих глазах порой мелькало что-то осмысленное, то старшая прятала в них лишь скуку. Точнее, прятала она что-то другое, а скука прямо сочилась из них, и к концу уже первого урока наедине я начал чувствовать ненависть не только к ней, но и к Грибоедову, в котором вообще-то души не чаю. С какой стати ее тетя решила, что у нее гуманитарные наклонности?

Впрочем, как я вскоре услышал, на виолончели она играла неплохо — но и тут Марта была на голову лучше. Вела уроки музыки та же Ксения Рихардовна, что и английский — правда, при знакомстве она предложила звать ее просто Ксенией, но у меня такие сухие пожилые женщины с твердыми голосами и сталью во взгляде с детства вызывают трепет, так что ее предложением я не воспользовался.

Познакомились мы за обедом, где собрались уже все обитатели дома, кроме хозяйки и ее дочери — тех, видимо, кормили отдельно: экономка Татьяна, горничная Лариса, шофер Виталий, Эвелина с Мартой, Ксения Рихардовна и преподававший физику и прочие естественные науки Яков Львович — он-то сразу стал просто Яшей, будучи моложе меня лет на пять и общительнее раза в четыре. Не успели мы с ним уединиться за кофе в холле, таком просторном и с такими удобными креслами, что хотелось называть его лобби, как он выложил мне всю свою биографию — от перипетий учебы в МФТИ и преподавания в частной школе до попытки эмиграции и всяких смешных и грустных впечатлений, полученных на исторической родине, откуда ему посчастливилось унести ноги за неделю до седьмого октября. В России, как я понял, он тоже не собирался задерживаться — как и я, планировал подкопить денег, но не для творческого безделья, а для обустройства на новом месте — в Канаде или Штатах. Его антивоенный пафос показался мне искренним, и поэтому — люблю вникать в мотивы искренне заблуждающихся людей — я спросил, не кажется ли ему, что не воевать с соседями могут себе позволить лишь те, кто держит в страхе весь мир. К его чести, он не стал ссылаться на Канаду, а мудро сравнил войну и мир с приливами и отливами: от первых лучше всем держаться подальше, а вторые одни используют для того, чтобы подобрать выброшенных на берег сифудов, а другие — чтобы пробраться в максимально удаленное от следующего прилива место; он из вторых.

Потом я ушел читать — я давно ждал момента, когда смогу это делать, не рецензируя и не компилируя чужие дипломы, а добирая то, чего не хватало именно моему мыслительному пищеварению. На полках в моей спальне в странный эклектический ряд выстроились Слезкин, Гребер, Оэ, Воннегут, Солженицын, Гоббс, Бердяев, Мьевиль, Норман Диксон, Давид Диоп, Рене Жирар, Пикуль и Сиба Рётаро. Около десятка томов осталось в неразобранной сумке, а на столик у кровати я положил «Убийство часового» и «Смрт» Лимонова, с которых решил начать ревитаминизацию своего мозга.

Увы, где-то через полчаса я опять задремал, постановив не расстраиваться из-за этого слишком — усталость накопилась, здешний расслабленный режим должен за неделю, не больше, поспособствовать мне избавиться от нее. Спал я долго и глубоко, когда проснулся, за окном уже начинало темнеть.

Отопление в доме работало на совесть, форточку перед сном я не открывал, так что голова слегка побаливала. Попробовал раскрыть окно и помассировать виски, движение воздуха и пальцев вновь вызвало к жизни давешний горьковатый запах, это было приятно — и лишь минут через пять, убедившись, что массаж не помогает, я направился в столовую и спросил у встреченной там Ларисы крепкого чаю с сахаром. Улыбнувшись, горничная, молодая и миловидная, уточнила, точно ли я хочу чаю или чего-то еще покрепче, а затем напомнила, что ужин уже через полчаса. От алкоголя я отказался и, взяв кружку с чаем, направился к выходу, где столкнулся с Яковом — он, похоже, возвращался из сада, держа в руках несколько гроздьев успевшей уже густо покраснеть рябины. «Не хотите рябины, Владислав?» — приветствовал он меня. «На коньяке?» — уточнил я под впечатлением от Ларисиного предложения. «Ну, кто-то предпочитает на коньяке, кто-то — на гамаке… а ты, как я видел, на турнике?» — отреагировал он. Лариса засмеялась, смех ее был удивительно мелодичен. Я смутился и поспешил уйти.

Вернулся в комнату я не в лучшем расположении духа. Но посвящать вторую половину дня бесплодному раздражению при том, что первая была потрачена на уроки, досужую болтовню и спанье, было нерационально, и я принялся восстанавливать то приятное, что ощущалось после дневного сна. Тем более что запах реки и дерева еще витал в комнате. Помогло и воспоминание о девушке, увиденной в саду — кто она? Еще одна племянница? Дочь? Соседка? Чай помог, голова прошла, и за полчаса я успел написать несколько неплохих абзацев. Прерываться не хотелось, но пропускать кормежку и оставаться голодным не хотелось тоже, а просить Татьяну или Ларису разогреть ужин было неловко. Так что я сохранил написанное — как всегда, и на диске, и в облаке, выключил ноутбук и пошел в столовую.

Из-за дверей, когда я подходил, слышался смех, но стоило мне войти, он смолкнул. Я извинился за опоздание и сел, Лариса подала мне горячее, предложила пива, после моего отказа налила минералки. Остальные сосредоточились на содержимом своих тарелок — с некоторым напряжением, как мне показалось.

Я не люблю становиться причиной чужой неловкости — особенно когда мне кажется, что я только что был поводом для чужого смеха. Девочек за столом уже не было, и я решил, что будет уместно завести разговор о работе.

— Скажите, а что выпускает на телевидении наша уважаемая хозяйка? Какие передачи? Я, правда, телевизор давно не смотрю, но…

— Да кто же его сейчас смотрит, Владислав? — Ксения Рихардовна ответила мне с легким оттенком обиды. — Мы и так живем в мире кромешного диктата визуального…

— Телевизор был авангардом цифровой экспансии, который давно разбит и отброшен, а сейчас подошли основные силы, — подтвердил Яков. — Просто, отступая, он прихватил с собой некоторую добычу — проще говоря, деньги там по-прежнему крутятся немаленькие, так что уходить оттуда, пока они не кончились, как бы не имеет смысла. Но, думаю, Стелла уже посматривает в сторону онлайн-видеосервисов. Тут ведь важно не поспешить — людей насмешить, но и не опоздать.

В ответ на эту глубокомысленную фразу Лариса неожиданно прыснула.

— Я просто вспомнила, как он за коляской скакал…— извиняясь, объяснила она.

Татьяна и Виталий усмехнулись, Ксения Рихардовна нахмурилась, но тоже не смогла сдержать улыбку. Яков явно понимал, о ком речь, но конкретная ситуация была ему неизвестна.

— Расскажи, — попросил он.

— Да ерунда, — Лариса опасливо оглянулась сначала на меня, потом на Ксению Рихардовну. — Просто девочки… ну, Эвелина…

— Лариса! — предостерегающе повысила голос Ксения Рихардовна. — Ты уверена, что это всем интересно знать?

— Очень интересно, Ксения Рихардовна, — увещевающе ответил Яков. — Влад, короче, тут на днях брат хозяйки должен прибыть, он… это… странный немного. Постоянно прописан в психушке, но периодически — в период, так сказать, ремиссии — выходит к людям…

Я понял, что смеялись не надо мной, и решил поддержать Якова.

— Ксения Рихардовна, и мне интересно, — улыбнулся я самой обаятельной из своих улыбок.

Ксения Рихардовна отвернулась — дескать, делайте что хотите. Лариса, все еще смущаясь, продолжила:

— В общем, года четыре назад, девочки еще маленькие были — ну как маленькие, Марте еще девяти не было, наверное… А Эвелина еще в куклы любила играть, колясочка у нее была, игрушечная, но довольно большая. И летом пошли купаться — девочки, дядя Алекс — это отец их, ну, брат Стеллы Игоревны, значит… ну и мы с Таней и Виталиком… и Ксенией Рихардовной…

— Я не купался, только отвез — река-то неблизко, — зачем-то уточнил Виталий.

Судя по карте, до реки было минут двадцать небыстрым шагом — я обещал себе в ближайшее время начать гулять по окрестностям, хорошая осенняя погода в наших краях бывает весьма быстротечной.

— Вот, и девочки с нами пошли вниз, а коляску Эвелиночка оставила на пригорке… и попросила, значит, папу привезти, чтобы куклы тоже искупались…

— Да нет, просто чтобы рядом были. Кто бы ей дал кукол купать, волосики слипнутся, тина попадет — не отмоешь… — поправила ее Татьяна.

Действительно, детей отмывать проще, чем кукол, особенно дорогих. Я предпочел оставить это замечание при себе.

— Ну да, наверное. И дядя Алекс пошел, поднялся, ну и засмотрелся на что-то… завис немного, бывает с ним такое… ну и задел коляску-то, так, что она по склону вниз сама покатилась. Эвелина испугалась, крикнула «Папа!». Он увидел, что коляска катится, услышал, что дочка кричит, и как-то, видно, с испугу решил, что дочка не на берегу, а прямо в коляске. Завопил и вниз за коляской помчал, прямо с такой прытью…

— Козликом скакал, — уточнила Татьяна.

— Догнал? — поинтересовался Яков.

— Почти. Уже руку протянул, чтоб схватить, но навернулся.

Я поймал себя на том, что мне нравится Ларисина улыбка. Это надо было обдумать, и я воспользовался первой паузой, чтобы поблагодарить и уйти.

* * *

Я не то что не люблю женщин — я предпочитаю держаться от них подальше. Это не мешает испытывать к ним симпатию… по правде сказать, достаточно осторожную. Симпатию, смешанную — ну хорошо, с фобией. Да, я чувствую исходящую от них опасность — и когда они сбиваются в кучу, и так понимающе глядят друг на друга, и так заговорщически хихикают, и так согласно осуждающе качают головами, когда речь заходит о какой-то неприятной персоне или общественном неустройстве; и когда они выгуливаются поодиночке, ища, кого наградить улыбкой, а кого поставить на место фырканьем. Нет, я вполне способен входить с ними в контакт, пару раз меня даже пытались женить, один раз — удачно; бывают женщины, внешне неотличимо похожие на людей — если бы им не приходилось рожать, может быть, они людьми бы и оставались. Но эта их обязанность накладывает отпечаток на все виды их деятельности — общественную, профессиональную, не говоря уже о личной; даже если женщина никогда не рожала и не собирается этого делать, она и выступает на заседании как роженица, и собирает взносы как роженица, и диссертацию рожает… понятно, как кто. Ну и глядит на тебя, сидя с тобой за столиком в кафе, не как человек — даже если речь идет о составе кафедрального сборника; все равно в глазах ее читается незримый вопрос: «А вот если рожу я — ты как себя поведешь?»

Средство преодолеть этот страх — одно: заглядеться и забыться. Чувство опасности полезно — но как же приятно бывает его утрачивать! За тем ужином я увидел, что здесь, в этом бабьем (спасибо, Антон Павлович) царстве, у меня есть шанс утратить чувство опасности.

У меня есть опасность утратить чувство опасности.

В Татьяне еще хорошо было то, что она курила — когда я вышел пройтись после следующего обеда, она, ожидая, пока мы закончим, стояла у ближней беседки и затягивалась чем-то, кажется, ментоловым, стряхивая пепел в урну. Я подошел к ней, поблагодарил за обед; мне хотелось спросить, сколько лет ей и Ларисе, почему не видно хозяйскую дочку, куда дядя Алекс дел мать Эвелины и Марты… Но все вопросы выглядели довольно рискованно, и я спросил только, давно ли они с Ларисой работают здесь, у Стеллы.

— Лариса — та давно уже, лет десять, — охотно ответила она, выпуская дым. — Девочкой пришла, только приехала из своего то ли Городца, то ли Гороховца, забываю все время… А я лет пять всего, да… в декабре пять будет.

При слове «декабрь» мне представились бесконечные ночи, освещаемые только расставленными вдоль дорожек блеклыми фонарями, долгое стряхивание снега при входе в холл, вечернее сонное оцепенение, которое не развеять ни броском в кафе, ни походом в гости… Может, хоть новогодние каникулы случатся? Но спрашивать об этом экономку было как-то не очень уместно, и я спросил иначе:

— Стелла-то на зиму в город перебирается? Или они с дочкой тут весь год живут?

Татьяна посмотрела на меня странно.

— С дочкой? — она откашлялась, затянулась и снова принялась откашливаться. — А вы что, видели кого-то?..

— Ну как, — удивился я, — вроде комната ее рядом... перед вашей как раз... ну да, и видел я ее, в саду…

— Видели? Это хорошо.

Татьяна помолчала, потом затушила сигарету, переложила окурок в левую руку, а правой похлопала меня по плечу.

— Ну, значит, приживетесь вы тут. Раз она вам показывается — за своего признала, значит.

Подошла к урне, выкинула окурок и пошла в дом, не оборачиваясь.

* * *

Я решил хоть как-то пробудить в Эвелине интерес к грибоедовскому сочинению и для этого прибегнул к средству, которое никогда не подводило.

— Скажи, — спросил я, — а вот если бы ты была на месте Софьи, ты кого бы выбрала — Молчалина или Чацкого?

Эвелина задумалась, но не очень надолго.

— Молчалина.

— Почему?

— Ну он, конечно, тормоз и подлиза… но он хотя бы ее слушает. А Чацкий только себя слушает.

Я был поражен глубиной ее ответа. Видимо, это отразилось на моем лице, потому что девочка оживилась и конец урока прошел достаточно бодро.

После занятий я решил опять прогуляться — накануне я добрел до реки, постоял, прикидывая, захочется ли мне в ближайшее время залезть в эту серую с металлическим отливом водицу (как-то, после скоропостижной женитьбы и такого же развода, мне довелось перекантовываться на даче у друга, и там я купался до начала октября, неожиданно открыв в себе способности к чуть ли не моржеванию), к однозначному выводу не пришел и вернулся, не слишком удовлетворенный прогулкой: шоссе, через которое надо было перебираться, было по-старомодному извилистым и по-современному гладким, что позволяло непрекращающемуся потоку машин развивать приличную скорость, а перебегающим — не понимать, что и из-за какого поворота сейчас на них вылетит; идти же до перехода было долго и скучно. И вообще гулять вдоль трехметровых заборов — удовольствие ниже среднего, а почти весь путь проходил между ними. Так что в этот раз я решил пойти в другую сторону.

И довольно быстро дошел до края поселка. Там тоже шла дорога, но уже грунтовая, от недавних дождей размокшая. За ней начинался решетчатый забор, огораживавший небольшие площадки — по размеру что-то вроде теннисных кортов; подойдя поближе, я понял, что это они и есть. Только сетки были уже убраны — кое-где оставались предназначенные для них стойки. Трава на площадках была, разумеется, нестриженой, сквозь нее пробивались молодые кленики и осинки. Зрелище было однообразным, да и накрапывать опять начинало; я уж подумывал, не повернуть ли вспять, но решил все-таки обойти корты и посмотреть, что за ними.

Последний корт в ряду отличался от остальных: у одной стенки виднелись покрытые ржавчиной остатки какой-то конструкции, а на другой — кусок холста с каким-то рисунком, показавшимся мне интересным. Я даже не поленился зайти внутрь, не без труда открыв щеколду, тоже довольно ржавую, и, отогнув угол, загораживавший часть дополнявшей рисунок надписи, рассмотреть его целиком.

Картинка — судя по всему, эскиз постера — изображала сидящих в темноте у костра людей — мальчонку в подпоясанной веревкой косоворотке, нескольких парней и мужчин, судя по щегольской бородке одного и бритой голове другого, относящихся к другому сословию и/или эпохе, и девушку в балахоне, большеглазую и какую-то невероятно красивую — видно было, что художник особенно старался, выписывая ее. Заметно было, что холст висит тут не один год — часть изображенного было трудно разобрать, надпись, расположенная в левом верхнему углу картины, была повреждена сгибом — видно было второе слово, «look», и часть букв первого — причем буквы будто бы были русскими. Я хотел уже уходить, удовлетворив свое любопытство, но потом остановился и снова стал смотреть на девушку — она волновала меня, она была какой-то слишком одушевленной — не живой, автор холста явно не был портретистом — но она оживляла собой всю эту картину, всю сцену — казалось, что по лицам сидящих движутся вызываемые колыханием холста тени.

Потом я вернулся — с ощущением, что увидал что-то важное. Что-то, что может оправдать мое пребывание здесь.

* * *

Наутро по дороге в столовую я подошел к той комнате, что была в нашем коридоре первой, и попробовал прислушаться. Сначала все было тихо, но потом мне послышалось какое-то шевеление — словно кто-то легкий поворачивался на другой бок в постели.

Значит, девушка мне не почудилась. Но кто она? Татьяна смотрела странно — не дочь? Но кто? И уж не больна ли она? Но почему не видно ни врачей, ни слуг с питьем и… не знаю… обтираниями всякими? Постоял еще, но больше ничего не было слышно.

На завтрак была яичница с грибами и овощами. До этого нас утра кормили кашей с бутербродами, но, видимо, желудки учителей требовали разнообразия. По крайней мере Яша накинулся на еду так, как будто вернулся с полевых работ, а не вылез из уютной постели. Хотя… глядя на то, с каким удовольствием глядит на него, орудующего вилкой, Лариса, на ее заспанные, с поволокой глаза… я был готов подумать, что он провел эту ночь не совсем один. Что меня, конечно, расстраивало.

Не меньше меня расстраивал болгарский перец, которым блюдо было обильно оснащено. Порезан он был мелко, и в какой-то момент я просто устал выковыривать его из яйца и отодвигать на край тарелки. В конце концов Татьяна заметила мои усилия.

— Владислав! Вы что, не едите перец?

— Болгарский — нет.

— Видимо, какая-то детская травма, связанная с Болгарией? — Яша как раз дохрустывал последним красненьким ломтиком и смотрел на мою тарелку так, что, казалось, будь это чуть менее неприличным, готов был попросить скинуть всё невостребованное ему.

— Нет. Просто мне не нравится его вкус.

— Ой, как жалко… Буду вам отдельную яичницу делать, — стала сокрушаться Татьяна.

— Не надо, мне вполне хватает остального. Грибы чрезвычайно вкусные, спасибо. Просто в следующий раз поменьше мне перца кладите, вот и всё.

— А если бы вы попали в страну, где нечего есть, кроме перца? Что бы вы стали делать?

Я посмотрел на Марту с некоторым удивлением. Девочки вообще-то мало вмешивались в разговоры взрослых, но, видимо, тема кулинарии была им интересна. Ну и младшая в принципе была посмелее.

— Я бы оттуда уехал.

— А если бы там было всё очень хорошо? Погода там… люди хорошие…

— Ну да, если бы там платили… как из ведра? — Яша доел и, отдуваясь, вернулся в беседу.

— А смысл? Я бы всё тратил на то, чтобы есть что-то другое вместо перца.

— А, понятно. Это как у Пелевина…

Но что у Пелевина, Яша сказать не успел — в столовую вошла Стелла.

— Доброе утро.

Мы все поздоровались, Татьяна даже встала, готовая услужить. Но Стелла жестом посадила ее обратно:

— Не беспокойтесь. Я к Марте. Марта, будь добра, после завтрака зайди ко мне.

— Хорошо.

Марта кивнула спокойно, но как-то очень серьезно. И про страну безальтернативного перца больше не спрашивала.

После завтрака в этот день был мой урок — английский у девочек, как я понял, бывал не каждый день, а вот русский и литература — каждый.

— Начнем или Марту подождем? — спросил я Эвелину.

— Давайте начнем. Мы же можем литературу сперва — ту, которая со мной?..

— А что, думаешь, Марта надолго?..

— Думаю, да.

— У нее какие-то дела с тетей?

— Нет. Просто тетя нас воспитывает.

Заинтригованный, я стал заканчивать с Грибоедовым и готовить Эвелину к Пушкину. Гармония пушкинского стиха внушала мне надежду, пугал же собственный энтузиазм: видеть сонные, ничего не выражающие глаза на монологе Репетилова я еще мог спокойно, а вот, скажем, «Для берегов отчизны дальней…» Или «К морю»… Да что угодно, на самом деле. Тут главное — куда-то припрятать свою филологическую броню и аналитический меч, а то фиаско неизбежно.

Марта, впрочем, пришла довольно скоро. Я попросил ее минут десять погулять и стал заканчивать объяснения. Закончив, хотел отправить ее за сестрой, но она опередила меня:

— Скажите…

Эвелина глядела не на меня, а на том Пушкина, раскрытый, кажется, на «Русалке».

— …А вы там у моей комнаты никого не видели?

— У твоей?.. Ты же наверху, я там не бываю.

— У бывшей моей. Рядом с вами, после комнаты Ксении Рихардовны. Я там раньше жила, а потом тетя Стелла меня наверх переселила.

— А, вот как… А кого я должен был там увидеть?

Эвелина отвернулась и пожала плечами:

— Не знаю. А это о чем?

Она показала на лежащее на краю стола «Убийство часового» — я взял книгу с собой, чтобы читать в перерывах.

— Это тебе еще рано. Тут про политику… и войну.

— Так «Горе от ума» тоже про политику.

— Ну… не совсем. Ладно, иди отдохни и зови потом Марту.

После уроков я встретил Якова Львовича и опять расстроился. Чтобы утешиться, вспомнил про девушку в саду и всякую таинственность вокруг комнаты в моем коридоре.

— Яш, а тут только мы и Стелла?

— А ты кого бы еще хотел?

— Ну, в смысле — больше никого? Своих детей у Стеллы нет?

— Да нет вроде. А что?

— Да я видел тут девушку в саду, подумал, может, дочка ее.

— Вот как? Интересно. Еще раз увидишь — позови показать.

— Ну то есть ты не знаешь, кто бы это мог быть?

— Ну, тургеневская девушка какая-нибудь. Места тут... литературные.

После Яши я встретил Ксению Рихардовну — на завтраке ее не было — и Ларису. Они заканчивали о чем-то говорить, причем Ксения Рихардовна была бледна и явно чем-то расстроена. И едва ответила на мое приветствие.

— Что с Ксенией — заболела, что ли? — спросил я, когда она скрылась в направлении своей комнаты.

— Давление небольшое. Но вообще она из-за Марты переживает.

— Что-то серьезное?

— Ну вы ж видели, Стелла ее к себе вызывала.

— Ну так что? На уроках она спокойная была как слон. И вообще, Лариса, давайте на «ты», вы молоды, я тоже еще не стар. Будем?

— Давайте… давай попробуем.

Опять эта улыбка… И — простите меня, Александр Сергеевич, оба Владимира Владимировича и вообще все — жемчуг зубов.

Да, Александра Сергеевича тоже оба.

— По Марте никогда не поймешь, скрытная. Но Ксения Рихардовна вроде как отвечает за их воспитание… А сейчас, перед папиным приездом, девочки подраспустились немного, Марта вчера ей — Ксении — надерзила, а та отчитывается перед Стеллой по вечерам… ну и рассказала той. А та сегодня Марте выговаривала…

— Отругала?

— Ну да. Ксения теперь расстраивается, боится, что Марта папе на нее пожалуется ну или еще что.

— А что, папа грозный?

— Да нет, вовсе нет. Просто псих, не знаешь, чего ожидать. А Ксения с ним совсем плохо… она очень порядок любит.

— Ясно. Ларис, а знаешь там, у края поселка, корты заброшенные?

— Ну да, есть там такие.

— Я там вчера гулял и увидел картину — прямо на стенке. Там люди у костра… Может, знаешь…

Лариса уже кивала.

— Знаю. Но мне сейчас некогда, а хочется подробно рассказать. Давайте вечером, после ужина?

— Конечно. Только не давайте, а давай.

И она опять улыбнулась.

* * *

Читать в этот день не хотелось, строчки наползали друг на друга и отказывались забираться в глаза. Помаявшись с Лимоновым, я решил прогуляться по саду, надеясь снова встретить кого-то — тургеневскую девушку, Ларису, Татьяну, на худой конец, Яшу или Ксению Рихардовну. Но там было пусто — Лариса, наверное, убиралась наверху, Татьяна — машины не было видно — поехала с Виталием за покупками, учителя сидели по комнатам. Я подумал зайти к Ксении и расспросить ее тоже — про обитательницу комнаты рядом с ее и картину на кортах, но, вспомнив про ее плохое самочувствие, а также строгость и бдительность, передумал. Сделал еще пару кругов, разозлился сам на себя, вернулся к себе, причесал шевелюру, поменял футболку на менее мятую и пошел в ту самую комнату — знакомиться.

На стук никто не отозвался, на голос тоже. Я подергал ручку — она поддалась, но дверь не открыла, просто застыла в наклоненном положении. Я принялся теребить ее, пытаясь или заставить сработать на открывание, или возвратиться к исходной позе. Но ее, кажется, заклинило. Боясь, что шум привлечет внимание Ксении, я решил уйти подобру-поздорову, но, уже разворачиваясь, дернул последний раз — что-то щелкнуло, ручка пошла вниз, дверь открылась. Уже понимая, что в комнате никого нет, я вошел.

В ней никого не было уже давно. Когда-то в ней действительно жила девочка — на стенах остались картинки с «Холодным сердцем» и другими мультперсонажами, на полке слева лежал стеклянный браслетик детского размера; но книги рядом были недетскими — Шкловский «О теории прозы», Линда Сегер, Джон Труби (это про то, как писать сценарии, первую я когда-то читал, но ничего для себя не вынес), Тургенев «Записки охотника» и «Месяц в деревне», Новый завет, еще что-то церковное. Заинтригованный этим несовпадением, я решил проверить шкаф — он был пуст, ящики стола — там нашлись карандаши — цветные и простые, пара ручек, огрызок яблока и несколько полностью или частично исписанных аккуратным почерком листов бумаги. Читать чужие письма не в моих правилах — но вряд ли это были письма, бумагам было явно не пятьдесят лет.

Я выбрал лист с самой короткой записью и, подойдя поближе к окну — его давно не протирали, так что свет проходил плохо, — стал читать. Там оказался просто список названий. «”Грамматика любви”. ”Митина любовь”. ”Невеста”. ”Дом с мезонином”. ”Сердца трех”. ”К себе нежно”». За этими пятью шло еще что-то, но мне уже стало смешно: соседство слезоточивого Лондона с Буниным и Чеховым еще можно было пережить, но уроки нежности к себе, преподаваемые людьми, способными совершенно спокойно убить за лишний процент с продаж, смотрелись рядом с трепетной русской классикой уже как-то слишком юмористически. Для девушки лет восемнадцати вполне естественно, впрочем.

Но следующий лист, исписанный сверху донизу, заставил меня усомниться, что писавшей — почерк был тот же — было и впрямь восемнадцать.

«Девочка пришла вечером домой из школы и рассказала, что за ней всю дорогу ехал синий автомобиль, — начинался текст. — Поселок, где она жила, был ведомственным, и у всех были только черные машины. У родителей девочки машина тоже была черная, и они стали отправлять девочку в школу с шофером в своей машине, а после уроков и кружков забирать ее обратно тоже в машине. Но прошло несколько дней, синий автомобиль больше не появлялся, а они устали ездить на работу и в магазин на такси. Школа была в том же поселке, минут двадцать пешком, и девочка снова стала ходить туда сама и по-прежнему не видела синего автомобиля.

Но через неделю она пришла раньше обычного и была какая-то задумчивая. На вопрос нянечки — у девочки были младшие сестра и брат, — почему она так рано, она ответила, что ее подвезли, и ушла в свою комнату. Нянька хотела вечером рассказать родителям, что девочка ведет себя странно, но забыла об этом — у братика начался насморк, да и в том, что девочку могли подвезти, не было ничего удивительного, других детей нередко забирали из школы на автомобилях. На следующий день девочка, наоборот, пришла позже обычного и сказала няньке, что она немного покаталась. Насморк у брата разыгрался не на шутку, и нянька опять ничего не вспомнила вечером. На третий день девочка пришла еще позже, отказалась ужинать и сразу легла спать. Тут родители уже встревожились, разбудили ее, померили температуру — но девочка была здорова и говорила, что просто очень хочет спать. Ее оставили в покое, поужинали и тоже легли.

Ночью мать проснулась оттого, что хлопнула дверь. За окном было светлее обычного. Она подошла к окну и увидела, что девочка выходит за калитку, а у забора, светя фарами, стоит синий автомобиль. Она попыталась открыть окошко, но оно не открывалось. Она кинулась вниз, но, пока добежала до калитки, ни машины, ни девочки уже не было.

Девочку больше никто не видел. Когда ее сестра подросла и пошла в ту же школу, родители специально купили новую машину, чтобы отвозить ее и забирать. Няня скучала по ней и просилась сама забирать ее из школы во время прогулки с младшим братиком, но родители не разрешали. Девочка тоже просилась погулять с одноклассницами, но ей тоже не разрешали. Тогда девочка с подружками стали гулять тайком, выходя из школьного двора в другую сторону, а шоферу говорили, что в школе были дополнительные занятия. Шофер стал приезжать за ней позже. Как-то раз шел дождь, девочка с подружкой не хотели гулять, но машина за девочкой еще не приехала, а подружка ходила домой пешком. Они вышли на порог школы и спорили, что делать — идти под дождем или звонить шоферу девочки, а тут во двор вошли няня и брат, в плащах и под зонтиком. Няня сказала, что к школе как раз сейчас подъедет ее знакомый и отвезет их по домам, надо только подождать.

Они подождали немного, а потом пошли и сели в синий автомобиль».

История была хотя и детская, но внятно рассказанная и так же записанная, без ненужных подробностей и лишних эмоций. Ну и запятые были на месте. Я взял следующий лист — он опять был полупустой, вверху были пометки с какими-то неясными вне контекста репликами и цифрами — возможно, таймингом, — а внизу крупно и торопливо написано: «Не петь. Не плакать. Не пытаться понравиться».

В пачке оставалось еще листа три-четыре, но тут справа послышался звук отпираемой двери. Быть застуканным в чужой комнате ни Ксенией, ни Татьяной мне не улыбалось, поэтому я дождался, пока та из них, кто это был, войдет к себе, положил листочки обратно и вышел, тихо открыв и снова закрыв дверь — на этот раз, хвала небесам, ручка решила не капризничать.

И принялся ждать вечера — нетерпение мое выросло и стало еле переносимым.

* * *

— Съемки тут были. Ну то есть проект у них был — передача такая, «Бежин look» называлась. Ну, в смысле «...луг», но “look”.

Столовая в доме Стеллы была совмещена с кухней — точнее, закуток для плиты был отдельным, видимо, чтобы запахи меньше щекотали ноздри обедающих, а вот раковина, рабочий стол, буфет, холодильник — все было в том же помещении, только отделено занавеской. Мы сидели с Ларисой за этой занавеской, на плите грелся поставленный по моей просьбе кофейник. Лариса не забыла про свое обещание и сама отвела меня сюда, едва ужин завершился и девочки с Татьяной и Ксенией Рихардовной поднялись уходить — Яков, хвала небесам, ушел раньше, что-то у него было срочное, не то зум, не то US Open.

— Выпусков пять вышло… прежде чем…

Лариса сделала паузу, глядя мне в глаза так пристально, как будто я должен был догадаться, прежде чем чтó. Я молчал, ожидая.

— В общем, там они и снимали, на бывшем корте. Убрались, навес поставили… Утром садились в «газель» с аппаратурой, днем приходили обедать и снова туда уходили, до ужина. Стелла предлагала им оператора хорошего, еще кого-то… Нет, всё сами. Сами снимали, сами играли, все — и режиссер, и операторы, и сценарист… сценаристка, точнее. Молодые ребята, неизвестные — ну то есть была там пара этих… уже раскрученных… не тиктокеров, а как они — на ютубе которые…

— Ютуберов, — попытался помочь я, но Лариса искала другое слово.

—…Влогеров, вот. Но не они там главные были, и не компьютерщик, который им ролики делал.

— Какие ролики?

— Ну так они же это — типа всякие истории друг другу рассказывали страшные. Сидели на этой полянке и ужасы всякие… ну там, тайны, мистика, звонки с того света… короче, гнали пургу такую. И под это шли ролики короткие, чисто компьютерные — тогда компьютер еще не так хорошо людей умел делать, но, в общем, что-то он монтировал, что-то сам… это… анимировал, есть такое слово? Ну вот. Не он был главный и не влогеры эти. А ну, конечно, режиссер... и двое главных актеров — когда они Стелле то, что у них получилось, показывали, только на них двоих смотреть и хотелось, хотя их там человек пять у костра сидело, а то и больше. А хотелось только на этих — такие они чудесные были. Одна — сценаристка их, Даша, она, кажется, вообще не спала, придут они, поужинают, вина выпьют, пошумят немного — и по койкам, завтра-то опять снимать, а она писать идет и до утра пишет, спускается только покурить да чаю себе налить, я уж ей свежую заварку всегда на ночь ставила. Хорошо ли писала — не знаю, хорошо, наверное. А вот собой была хороша — это точно. Глаза… лоб… волосы густые, светлые… губы… глаза…

Ларисе не хватало слов, она пыталась описать Дашину внешность жестами, потом замолчала — будто зависла, как принято сейчас говорить. Но я бы сказал — как будто описываемая резонировала с чем-то потаенным в ее душе. Я вспомнил классную даму из «Легкого дыхания» Бунина и несколько встревожился — но тут горничная совладала с собой и перешла к рассказу о втором актере.

— Ну а тот, краш наш который, он ни сценариев не писал, ни камерой не вертел — только играл. Ну и по вечерам на гитаре бренчал. Болтал мало, но уж когда говорил… особенно когда улыбался…

Я тоже позволил себе чуть улыбнуться — не иронически, а понимающе.

— Ну знаете, — Лариса для убедительности наклонилась ко мне, — бывают такие красивые — поглядишь, полюбуешься да и отвернешься. Глазам приятно, а в сердце ничего не екает. А бывает — только взглянешь, и сразу понятно, что тут перед тобой и умница, и остроумный он, и характер — золотой, и при этом — мужской, твердый…

Я пожал плечами. Таких встречать не доводилось. Хотя, может быть, я просто мало обращаю внимания на мужчин.

— А как он глядел на нее, у меня просто сердце падало! А она — старалась не глядеть, чтоб не выдать себя, но когда уж взглядывала…

Лариса опять замолчала. Я решил воспользоваться паузой.

— Ты говоришь, что не знаешь, хорошо ли она писала. Но ты ведь видела отснятое — а они там эти байки травили? Ею написанные?

— Ну, травили… рассказывали, да. Но не всё она сочиняла — что-то они свое приносили, она только обрабатывала. Ну а главное — на них с ним та-ак интересно было смотреть, — сквозь сумрак мне показалось, что Лариса зарделась, — что всё остальное… и байки, и ролики… как-то просто… ну, как фон, понимаешь? А они главные.

Я чувствовал волнение Ларисы — дыхание ее становилось горячим, в глазах появилось подобие дымки — такой, какая бывает на юге, когда холод ночи развеивают жаркие солнечные лучи. Это волнение передалось и мне: я захотел поцеловать ее, уже наклонился — но вдруг занервничал и застеснялся.

Лариса сделала вид, что ничего не заметила, только вдохнула поглубже. И продолжила:

— Вот, а потом ей пришло приглашение.

— Даше?

— Ну да. Она куда-то в Америку заявку посылала — то ли на курсы сценарные, то ли на факультет. Стелла тогда уже говорила режиссеру, что будет сворачивать проект или менять — рейтинги были не очень высокими… Картина-то, что ты видел — это типа эскиз рекламы, вот, а рекламу Стелла проплачивать не стала, решила, что игра свеч не стоит. Но тут Даша в Америку засобиралась, и Павлика с собой позвала — дескать, я там буду через сценарии пробиваться, красоток там своих хватает, а ты со своими выдающимися внешними данными по актерской части пойдешь. Он согласился, конечно.

— Для берегов отчизны дальной, — сказал я не совсем к месту.

Лариса не поняла:

— Что? Ну, в общем, только Стелла услыхала, что они оба хотят уехать, она тут же объявила о начале нового проекта, для них двоих. Что-то на манер «Доктора Кто», только просветительское — навигатор и его очаровательная спутница путешествуют через разные времена, то к фараонам попадают, то к этим… неандертальцам или как их, то к гейшам и рикшам. Денег впятеро больше, чем на «Бежин», обещала выделить, Даше аванс на сценарии выдала… Та пыталась отказываться, но Стелла Павлика так охмурила — мол, звездами они станут не когда-то и где-то, а тут и сразу, а потом уже в этом качестве он будет… ну, как этот… Юра как его… сниматься что в Европе, что в Голливуде… Он повелся, ну и Дарью уломал.

Я попытался вспомнить. Русский «Доктор Кто» — уж про это я должен был слышать. Но нет.

— Вот. Она стала писать опять — и по ночам, и днем. Но видно было, что туговато идет. Сидит, бывало, за тремя чашками и двумя пачками сигаретными — одна пустая, другая ополовиненная, — сидит, смотрит перед собой, а подойдешь чашки убрать — видно, что на ноуте одна строчка. Стелла ее вниз переселила, чтобы ей курить выходить ближе было, а его, значит, вверху оставила. Первое время он к ней почти каждую ночь спускался, а потом что-то реже стал… То ли Стелла ее со сценариями торопила, то ли ему что сказала, то ли сами они… Не знаю, мне, конечно, всё это очень любопытно было, но тут папа мой заболел, я уже больше за ним следила, он один у меня, братьев-сестер нет, мама давно умерла… В конце концов взяла отпуск, уехала домой за ним ухаживать. Вернулась — а ее уже нет.

— Даши?

— Да. Никто точно не говорил, что случилось. То ли несчастный случай, то ли… Неизвестно, в общем. А Павел этот со Стеллой стал жить. Она и правда его запустила в несколько проектов — не «Доктор Кто», конечно, но что-то вполне… популярное. И в сериал какой-то. Если интересно тебе, я ссылку кину.

— Кинь, конечно. А может, и передачу эту найдешь?

— Поищу. Я тогда расстроилась сильно, все ссылки поудаляла. Но поищу. И фотографию, если хочешь, кинуть могу — с которой та картина скопирована.

Я уже ложился спать, когда телефон пиликнул. Пришло сообщение от Ларисы. В нем была ссылка на пару недавних передач, архив какого-то телеканала и фотография. Всё это я перекинул себе на ноут, но фотографию поразглядывал и на телефонном экране: есть ли там мальчик в русской рубашке и нет ли там кого-то, отсутствующего на картине на корте. Мальчика не оказалось, но никого и не добавилось. Шестеро молодых глядели в камеру, словно стараясь угадать, что ждет их в будущем.

Отругав себя за сентиментальность, я выключил телефон, а затем и свет.

* * *

На следующий день после занятий я зашел в столовую почитать — там в это время обычно никого не бывало. Почитал, выпил кофе, сделал себе еще и вышел в сад. Дождь, накрапывавший с утра, кончился, я уставился на небо, убеждаясь, что он не возобновится, и не сразу заметил Эвелину и Марту, игравших неподалеку. Играли они молча и странно: сперва мне показалось, что они просто отфутболивают — точнее, отволейболивают — друг другу воздушный шар, но потом я увидел у них в руках ракетки для бадминтона.

Этими ракетками они и лупили по шарику что было силы, и какое-то время я с замиранием сердца следил за ними, ожидая, что при ударе шар разорвется, издав громкий неприятный хлопок. Но этого не происходило — отлетая от резких ударов ракеток, он тут же менял быстрое судорожное движение на медленное и плавное, будто пугался, но тут же брал себя в руки.

Я стоял, прихлебывая кофе, и думал всякие глупости — что война идет всегда, ведем ли мы светскую жизнь, сидим ли в окопе, снимаем ли шоу, пытаемся ли чему-то научить ни в чем не повинных и ничего не желающих знать детей. Мы интригуем, давим, блещем талантом и остроумием, манипулируем, скрипим зубами, стреляем или запускаем то, что стреляет за нас, — и подбираем выпавшие из конкурентов ресурсы. А если мы верим в то, что войны нет и мы живем в мире, — значит, мы сами стали чьим-то ресурсом. «Если тебе хорошо, — сказал я наконец вслух, — ищи, кто отдал тебе свое. Если не найдешь, значит, кто-то отобрал у тебя твое и нас*ал тебе в голову».

— Вы с кем разговариваете?

Я оглянулся. Рядом стояла Татьяна, достававшая сигарету из пачки.

— С одним не очень умным человеком. Старым знакомым.

— Не поняла.

Вид у нее был — не то что встревоженный, но несколько напряженный.

Я вздохнул.

— С собой, Тань. Давай на «ты», а то что мы так официально?

— Аа, а я уж подумала… Нет, лучше на «вы». Я обслуга, а вы — все-таки другое. Мне на «вы» удобнее.

— Ну хорошо. А что ты… что вы подумали?

— Ну, тут бывает…

— Что бывает?

Девочки продолжали мучить шарик, я не мог оторвать взгляд от них — то ли боясь хлопка, то ли будучи заворожен зрелищем. Татьяна же смотрела куда-то вбок.

— Ну… бродит тут одна.

— Кто?

— Ну... Вы ж сами сказали, что видели ее уже.

— Видел. Один раз, в первое утро. Ну и мне казалось, что вроде в доме... Казалось, наверное.

— Нет. Она тут — и в доме, и в саду... бывает.

— И кто же это?

— Дочка Стеллина.

Вот как.

— Она что, странная какая-нибудь?

Татьяна закурила — против обыкновения, не у беседки, а прямо на пороге.

— Она не странная. Она призрак.

Мне удалось не пролить кофе.

— И много у вас?..

— Кого? Дочка одна была.

Я хотел уточнить — «призраков», но не стал. Вместо этого спросил:

— Она что, погибла?

— Она не родилась. Стелла аборт сделала — на большом сроке. Ну и сначала, говорят, в доме плач слышался — думали, ветер воет, потом ножки вроде топали... А потом появляться начала.

— И часто появляется?

Татьяна глубоко затянулась.

— Да нечасто. Кто-то совсем не видит. Мужчины не видят. А мы с Ларисой видим. И Стелла, я знаю, видит, но не говорит.

— А девочки?

Я вспомнил вчерашний вопрос Эвелины.

Татьяна не успела ответить.

— Девочки!

Дверь распахнулась, легким движением подвинув меня, чтоб выйти подальше, между нами в сад выдвинулась Лариса.

— Девочки, бегите скорее! Папа приехал!

* * *

Дядю Алекса я увидел только на следующий день. Приехав, он сразу пожелал прогуляться у речки, а поскольку шоссе и все такое, с ним и девочками отрядили Виталия на машине, воспользовавшись этим, девочки после прогулки потребовали отвезти их в Сергиев, где и закружились в вихре светских удовольствий (кафе — боулинг — кафе-мороженое — лазертаг или что там еще — вечерний шопинг чего-то, ленточек-бантиков или чего-то более интимного, Татьяна не сказала, а я включать воображение воздержался). Из-за этого оставшимся сперва отменили праздничный обед и кормили остатками вчерашнего, затем задержали ужин, к которому Алекс с девочками все равно не успели. Излишне говорить, что я психбольного дядю к моменту встречи уже слегка ненавидел.

К тому же у меня пропала книжка — то самое «Убийство часового», которое я не спеша читал со дня прибытия. Ожидая ужин, я читал его в столовой, а потом, чтобы унять голодное раздражение, вышел прогуляться по саду. Оттуда позвали ужинать, потом, переевший после непривычно долгого ожидания, я про нее не вспомнил — Яков, наоборот, взбодрившийся от поглощенного, всегда завидовал таким людям, стал зазывать сразиться в настольный теннис, я вяло отбрехивался, пикировка перешла в обсуждение судеб Евросоюза и глобального Юга, отчего я совсем раззевался и пошел спать. Про книжку вспомнил, уже когда лег, решил, что найду ее утром. Утром она не нашлась, никто из взрослых ее не видел.

Кроме Стеллы. Она пришла к нам с девочками в середине второго урока, держа ее буквально двумя пальцами, и спросила:

— Эвелина, что это? Что это делало у тебя в комнате?

Эвелина быстро взглянула на меня, я на Эвелину. Потом, поколебавшись еще секунду, девочка ответила:

— Ну… мы с Мартой взяли это почитать. Нам было интересно.

Марта, в свою очередь, поглядела на нее с некоторым изумлением — очевидно, ее роль в случившемся Эвелина преувеличивала. Но выдавать сестру не стала.

— Вы обе это читали? — Стелла, видимо, заметила Мартину реакцию.

— Нет, — честно ответила Эвелина.

— Мне тоже так кажется, — согласилась Стелла.

Видимо, книжка нашлась на столике у Эвелининой кровати. Мне стало приятно — все-таки успех моего преподавания. Хотя, конечно, не факт, что Александр Сергеевич и Эдуард Вениаминович не убили бы друг друга при первой же встрече.

— Тогда почему ты впутываешь Марту? Ты это взяла, ты и должна отвечать. Кто тебе это дал? Папа?

Эвелина опять взглянула на меня — и опять не соврала.

— Никто. Я… случайно нашла.

— Ты видела, что тут рейтинг 18+? Ты знаешь, что читать такие книги за­прещено?

— Да… нет… я случайно нашла, я не видела…

— Если что-то запрещено, то случайно находить это тоже запрещено!

Как раз на этой сокрушительной по логичности тираде вошел Алекс — за­спанный и встревоженный.

— Стелла! Это урок? Мне сказали, что у девочек сейчас уроки. Почему ты кричишь?

Папа девочек оказался длинным, нескладным, лицом — сильно старше Стеллы, что неудивительно — кочуя по психушкам, особого марафета не наведешь. Хотя, возможно, если бы не следы подушки, оно было бы просто немного старше — в тот момент это трудно было понять.

— Я не кричу. Эвелина, объясни папе, что случилось.

— Ну… я долго не могла заснуть… спустилась попить… нашла в столовой книжку… решила почитать, чтобы скорее уснуть…

— Почему тебе понадобилась неизвестная книжка? У тебя в комнате есть книги.

— Они детские… ну или Пушкин… там все понятно… я хотела непонятную, чтобы заснуть скорее.

В Пушкине всё понятно! Да я не просто неплохой учитель, я гений преподавания.

— И что? — Стелла наконец включила сарказм. — Кошмары тебе не снились?

— Нет.

— Эва права. Непонятные книжки будят мозг, разбуженный мозг боится засыпать один и укладывает тело. Под нейролептиками бывает трудно заснуть, а вот после трех чашек кофе… Стелла, милая, скажи, чтобы кофе сварили, а? А то я пришел в столовую, а там нет никого.

— Ты бы еще дольше спал. Найди Ларису, она сварит. Татьяна за продуктами поехала.

Стелла наконец решила заметить меня.

— Ваша книга? — она сделала движение, будто опять хочет взять лимоновский томик кончиками пальцев, но вместо этого просто показала ими на него.

— Да. Забыл вчера в столовой.

— Не забывайте больше. И, надеюсь, на уроках…

— Нет, конечно.

Когда Стелла и Алекс вышли, Эвелина извинилась передо мной. Я попытался успокоить ее, сказав, что в книжке нет ничего особо страшного, просто она для тех, кто сильно старше и сильно интересуется политикой. Но она осталась расстроенной — видимо, ждала еще одного, уже наедине, нагоняя от тети. Марта же на мои слова вообще только фыркнула — то ли в адрес тех, кто интересуется таким отстоем, как политика, то ли просто в мой собственный. В итоге урок русского я быстро свернул, истории, по счастью, в тот день в моем расписании не было, а на уроке с Эвелиной я, видя, что обсуждать стихи нашего всего сейчас бесполезно, погонял ее как раз по истории — какие цари царили при Пушкине, кто их пытался свергнуть, кем они приходились Петру I и Ивану IV… Интересно ей не было, но от грустных мыслей несколько отвлекло.

Закончив с ней, я вышел в коридор и столкнулся с Яковом, который тем временем окормлял Марту дополнительной физикой — она решением Стеллы была объявлена склонной к точным наукам. Вид он имел несколько взмыленный, но на предложение выпить совместно кофе ответил отказом и снова позвал сыграть в саду в пинг-понг. Я согласился, хотя в пинг-понг играю плохо — этим он мне и интересен, в «быков и коров» я бы с ним играть не стал, вряд ли бы он смог со мной соперничать. А тут первую партию я еще как-то держался, а потом он приноровился к моим немногочисленным «коронкам» и стал выносить меня чуть ли не всухую. Это тоже было скучновато, но я не оставлял надежды, что, в свою очередь, подберу ключи к его подкруткам и умению гасить чуть ли не из-под стола.

— Как тебе Алекс? — поинтересовался Яша, в очередной раз отправив шарик от моего угла куда-то далеко в траву.

— Да вроде ничего. Хотелось бы поближе познакомиться.

— Сегодня после обеда будет такая возможность — они с девочками пожелали кататься на лодке. Нас зовут.

— Это обязательно?

— Обязательно, чтобы с девочками, кроме него, была пара мужчин, а то мало ли что. Я согласился, вместо тебя, если откажешься, пошлют Виталия. Думаю, Виталий будет рад, если ты согласишься.

Виталий, как это часто бывает с водителями, считал ниже своего достоинства делать что бы то ни было, не касавшееся машины. А поскольку других мужчин-работников у Стеллы не было, делать что-то ему приходилось довольно часто, отчего он постоянно пребывал в плохом настроении.

Но в этот момент мне было интереснее другое.

— А тебе Лариса не рассказывала… про ребят, которые тут на кортах передачу делали? И потом двое из них остались тут пожить, и девушка потом погибла?

— Сценаристка? Рассказывала, да. И что она тут призраком теперь бродит… В каждой усадьбе должна быть своя легенда, сам понимаешь.

— Понимаю. Но только это не она вроде.

— Кто не она?

— Та, кто бродит. Татьяна говорит, это дочка хозяйкина. И сам я видел — ей восемнадцать максимум, точно меньше двадцати.

— Кого видел?

— Ну… призрака.

— Ну ты даешь. Так ты зимой снежных людей видеть начнешь, пожалуй. Давно с тобой такое?

Мне не понравился Яшин тон — но мне понравилось, что, поразившись моей суеверности, он два раза подряд промазал, гася. Поэтому я вместо ответа продолжал подавать и отыграл на его промахах еще два очка. Счет стал 8:7 в мою пользу, подача перешла к нему и, когда он уже подкидывал шарик, я сказал как можно небрежнее:

— Да ее тут все видят. И Татьяна, и Эвелина…

Хитрость не сработала — Яша уже взял себя в руки и опять подкрутил подачу так, что отбитый мной шарик слепо ткнулся в сетку без шансов перескочить через нее.

— Ну им-то сам Бог велел.

Яков умудрялся не только, видимо, писать, но и произносить имя Божье, почти обходясь без гласной.

— Но ты-то… Ты же вроде аспирантуру закончил.

...и при этом считать себя человеком науки.

— Или вам, филологам, про научную картину мира не объясняют?

Да, Яша, научная картина — это то, что нам досталось от эпохи великих открытий и не менее потрясающих заблуждений. Нас было много, а осталось чуть-чуть. И за каждым кустом нас подстерегают астрологи, гомеопаты и креа­ционисты — мы страшно одиноки, Яша, одиноки и беззащитны, и должны держаться друг друга. Локоть к локтю, спина к спине.

Узнав за обедом, что я согласен отправиться кататься на лодке, Виталий и впрямь поглядел на меня с признательностью. А вызвавшись помочь вытащить лодку из гаража и взгромоздить на машину, я увеличил его благодарность как минимум вдвое. Лодка, кстати, не оправдала моих опасений насчет толкания локтями в утлой неповоротливой посудине под сентябрьским жарким в этот день солнцем: она оказалась довольно легкой и при этом весьма вместительной. Тем не менее затащить ее на крышу «ренджровера» и закрепить там оказалось довольно непросто, и к концу этой манипуляции мы с Виталием изрядно вспотели.

— Да нет никакой девочки, — Виталий сплюнул на дорожку и тут же, как бы извиняясь, растер плевок каблуком — белый гравий встревоженно зашуршал, разбегаясь. — Это все Стелка придумала. Тут у них видео снималось — ну, для тепепередачи ее. «Лужин бег» или что-то вроде. Там они у костра страшные рассказы рассказывали — кто что. Ну и разок она тоже пошла снялась, и с ходу сочинила историю про призрака, который будто бы тут живет, ты понял? С ходу прям, может, кирнула для легкости и выдала прям под камеру.

— Так что, и дочки неродившейся не было?

— Не было никакой дочки. Танька просто недавно здесь, не знает ничего. У Стелки и мужа-то, считай, не было. Ну то есть был один... искусствовед...

В это слово Виталий вложил, кажется, все доступное ему презрение.

— ...вывез ее в Венецию, пожили там пару лет, потом разбежались. И всё.

— Но погоди... там, в этой передаче... Лариса говорила, там же девушка вроде погибла.

— Погибла, да. Перекупалась в такую вот погоду — залезть в воду дурости хватило, а вылезти уже не вышло. Только ты Лариску не слушай, она и так баба восторженная была, а уж когда с Яковом этим спуталась… Рассказала она страшилку, Лариса видос посмотрела с рассказом, ну и стало ей мерещиться. Там еще ролик такой компьютерщик ихний сбацал — непонятно что, пятна, тени, херня, короче, всякая, но пробирает, ты понял? Вот ее и пробрало, короче.

Спускать лодку с машины на берег и уж тем более — с берега на воду Виталий уже не помогал: ходил с независимым видом вокруг автомобиля, время от времени пинком ноги проверяя количество атмосфер в камерах и даже не глядел на то, как мы с Яковом пыхтели под тяжестью… ну ладно, не очень тяжелой, но громоздкой и не желающей выпутываться из крепежа плоскодонки. Справившись наконец с обеими этими задачами и усадив Алекса с корзиной с припасами для пикника на нос, девочек на корму, меня перед ними, а Якова за весла (мы договорились меняться), мы тронулись в путь.

На том берегу деревья, еще только начавшие желтеть, то и дело спускались совсем близко к воде, создавая ощущение, что мы плывем через лес. На этом все было застроено, и Яков на правах старожила сообщал мне, какому известному режиссеру, художнику или академику принадлежит тот или иной возвышающийся над речкой забор. Если я реагировал недостаточно оживленно, он уточнял, за что именно владелец — или дед владельца — был признан академиком, заслуженным деятелем или лауреатом. Остальные занимались своими делами — Алекс, засучив брюки, грел на солнце длинные худые ноги, девочки, поделив наушники, слушали музыку и докрашивали друг другу носики: на прогулку они решили надеть кошачьи ушки и теперь старались, чтобы носики тоже стали кошачьи.

Мне тоже не очень хотелось слушать Якова, вообще после того, как Виталий подтвердил мою догадку о его отношениях с Ларисой, он мне стал как-то несимпатичен. Яков не мог видеть моего лица, но, возможно, что-то почувствовал по тону голоса и, отчитавшись о том, что предок владельца синего забора изобрел вакцину от какой-то очередной чумы, а пращур хозяина краснокирпичного внес вклад в разработку одного из оружий Победы, обернулся, посмотрел на меня и на все более окошачивающихся девочек и сменил наконец тему.

— А нам удалось добиться того, что наши дети не хотят жить не только в нашем конкретном обществе, но и вообще в человеческом. Если взрослые принимаются возрождать закон джунглей, молодежь предпочитает отправляться в джунгли напрямую, минуя все фильтры в виде истоков, скреп и прочих патриотизмов.

— Дети вообще… по своей природе ближе к природе, — не очень удачно отозвался я, желая не столько вступиться за общество или за девочек, сколько просто возразить Якову. — Вспомни «Повелителя мух».

Последние минут несколько Алекс, видимо, проголодавшись, сосредоточенно рылся в корзине. Но упоминание «Повелителя мух» привлекло его внимание — он поглядел на нас, откашлялся и сказал:

— Воспомни «Властелин колец» и сразу будешь молодец!

И добавил с извиняющейся улыбкой:

— Бывают дни, когда мне нужно говорить стихами. В больнице, знаете, к этому относятся… настороженно.

— Детям свойственно быть с родителями, с учителями, которые прививают им привычки и понятия, принятые в обществе, — заявил Яков. — Если в обществе принято помогать друг другу и уважать друг друга, дети учатся этому. Если курить и ругаться матом — перенимают это. А когда нравы общества делаются ощутимо более дикими, чем любая, самая примитивная культура — да, они предпочитают учиться не у нас, а у собачек и котиков.

Я хотел ответить, что у детей должны быть не только менторы и обслуга, а нормальные школьные друзья, приятели и враги, а летом бы не помешали и военно-спортивные игры, но Алекс опередил меня. Выкопав наконец из корзины пакет с приготовленными Татьяной бутербродами, он протянул его Якову и продекламировал:

— Сомкни уста, младой гребец, и ешь скорей ржаной хлебец!

Яков, довольный своей филиппикой, сперва разозлился на этот жест — это было видно по напрягшимся мышцам спины, — но быстро справился с собой, расслабился и даже рассмеялся. Мне тоже расхотелось бодаться с ним, и я сказал не совсем то, что собирался:

— Конечно, в хорошем обществе детям лучше, чем в плохом. И с нормальными родителями…

Тут я осекся, поглядев на Алекса, пропустил часть задуманного и продолжил:

— Но кто сказал, что дети обязательно должны быть счастливы? Что они должны быть постоянно воспитываемы, обучаемы, одеваемы по погоде и вообще окружены заботой? Не лучше ли иногда предоставлять их самим себе, наедине друг с другом, той самой природой, собственными заблуждениями, проблемами и даже несчастьями? Учитывая мир, в котором им придется жить — не более ли это гуманно, чем всей нацией изображать из себя тревожную мамочку и при малейшей ссадине на коленке третьеклассника звонить в опеку, чтобы его семью проверили на соответствие санпинам?

— Ты говоришь о том, как люди ведут себя с детьми — а я о том, как они ведут себя друг с другом и с окружающими, — не согласился Яков. — Они потом приходят домой и, как ни обращайся с детьми, нежно ли, строго ли, они приносят им в себе всё то…

Да я и сам не факт что был с собой согласен. Так что спорить не стал — тем более что и девочки начали прислушиваться, и Алекс как-то загрустил, сидел отвернувшись и вминал пакет с бутербродами обратно в корзину.

Река, наглядевшись на дачи, повернула влево, открывая своему и нашему взору лишь кусты и деревья. Завидев свободный от растительности пригорок, Яков предложил высадиться и устроить пикник. Когда мы выгрузились, расстелили пенки и разложили снедь, выяснилось, что проголодались только мы с Яковом — времени после обеда прошло немного, и девочки, видимо, находившиеся в паузе роста — как известно, дети жадно едят тогда, когда растут, и перестают, когда прекращают, — и Алекс, активного участия в погрузке-разгрузке не принимавший, не спешили хвататься за бутерброды, ограничиваясь чаем с печеньем. Но при этом Алекс трогательно ухаживал за девочками, то намазывая им печенье джемом, то подливая из термоса чай и нарезая тонкими ломтиками лимон для Марты. Девочки, похоже, пережили уже первую радость от папиного появления и, поглядывая на нас с Яшей, демонстрировали некоторую усталость от его опеки: «Пап, ну хватит», «Всё, не хочу, Марту корми!», «Отдай это Эве, она сладкоежка, мне столько не надо...». Алекс, виновато улыбаясь, делал как просили, получал отказ от второй дочки, чуть расстраивался, но тут же придумывал еще что-то, чтобы выразить свою любовь и заботу. Мне в какой-то момент почудилось, что он немного спорит со мной — с моей репликой про необязательность счастья детей, но не словами, а действиями. Вряд ли, конечно — ясно, что он бы вел себя так в любом случае, но я не мог не видеть противоречия между своим высказыванием и тем, что происходило между ним и девицами.

Но тема детского счастья не была исчерпана этим зрелищем. Не успели мы внести снаряжение и несъеденные припасы в дом, как Ксения Рихардовна, при нашем появлении сразу начавшая выказывать признаки нетерпения, отозвала меня в свою комнату для беседы. Смешно, но я почувствовал себя в этот момент как школьник, которого ведет в кабинет завуч или директор; нередкий ночной кошмар педагога — выходишь с урока и понимаешь, что урок-то провел, а при этом сам что-то прогулял, не сдал и вообще можешь остаться без аттестата.

— Владислав, я хочу поговорить с вами об Эвелине — сказала Ксения, сев на кушетку и указывая мне на стул.

— Ксения Рихардовна, уверяю вас, я не давал и никак не рекомендовал ей... — начал я, садясь, но она меня перебила.

— Дело не в этой конкретно книге, хотя, конечно, оставлять ее за пределами вашей комнаты вам ни в коем случае не следовало.

Я мысленно проверил, где лежит злосчастная книга — нет, все в порядке, в моей комнате, даже в ящик ночного стола убрал.

— Дело в самой Эвелине. Вы должны были заметить — она не слишком умна, в отличие даже от младшей сестры. И недостаток ума она восполняет... скажем так, фантазиями. Марта тоже фантазерка, но, как бы это сказать, в нормальном русле — принцы, драконы, всадники с головами и без. А вот Эвелина... вы знаете, наверное, мать у них рано умерла, ну а папу вы видели... тут, похоже, год разницы оказался существенным, на ней это гораздо сильней отразилось. Она буквально замирает, когда речь заходит о привидениях, о всяком потустороннем... мультфильм этот про мертвую невесту, зимой Стелла Игоревна разрешила им с Мартой посмотреть, мол, ничего такого, там все в шутку... Марта, может быть, как шутку и восприняла, а Эвелина потом недели две мертвой невестой этой бредила, всю тетрадку изрисовала... она все это очень обостренно воспринимает, понимаете? Я понимаю ваше стремление изучать с ними русскую классику...

Я хотел сказать, что дело не в моем стремлении, а в программе, но предпочел не прерывать собеседницу.

— ...но вы должны тоже понимать, что девочка до этого читала только детские книжки, да и то, по правде сказать, немного. А тут сразу всё такое серьезное — тема дуэли, смерти...

Тут мне уже слишком сильно захотелось ответить.

— Но вы же не хотите сказать, что смерть матери — я, кстати, не знал об этом — повод никогда больше для нее не узнать ничего о смерти? Ни из книжек, ни из фильмов? Даже у Астрид Линдгрен...

— Я знаю про Астрид Линдгрен, — отрезала Ксения. — Но я знаю и про детскую психику, про пределы ее выносливости. А вы знаете, что она жила тут — в соседней комнате, которая сейчас пустует — и Стелла Игоревна вынуждена была ее оттуда забрать, потому что она призрака там стала видеть?

— Я слышал, что ее комната для сценаристки потребовалась.

— Сценаристке вполне наверху было удобно, рядом с ее ухажером, — парировала Ксения. — А вот Эвелина спать перестала — каждую ночь ждала, что призрак придет, а если приходил — что наконец заговорит.

— А тот молчал?

Ксения Рихардовна воззрилась на меня с негодованием.

— Ну а вы как думаете?

— Думаю, молчал. Если бы призраки разговаривали, в педагогах нужды бы не было.

— Вам смешно. А девочка была на грани нервного срыва.

Мне не было смешно. Мне было грустно, что то, что начиналось как моя тайна, оказалось всеобщим достоянием.

Настроение мое наилучшим образом соответствовало тому, чтобы дочитать наконец книгу, а потом написать самому что-то злое и емкое. Но стоило мне включить ноут, как я увидел Ларисину ссылку на архив. Поколебавшись, я за­грузил видео — увы, удивиться не пришлось: развязная жестикуляция, пошловатые шутки, интонации гопников, чуть причесавшихся к съемкам и сменивших штаны с пузырями на коленях на штаны той же фирмы, но пока что без пузырей. Ролики, перемежавшие трансляцию с корта (задекорированного, надо отдать должное художнику, красиво — казалось, что за спинами сидящих и впрямь расстилаются туманные луговые дали), были получше — кадры подвалов и чердаков вперемешку с абстрактными пятнами, точками и вспышками действительно заставляли поеживаться.

А вот девушка была хороша. Оператор правда часто ловил ее на крупный план — она почти ничего не говорила, только смотрела и улыбалась. А мужчины, наоборот, будто старались ее не замечать, но каждая ее улыбка, каждый поворот головы придавал им новый импульс гнать байки, шутить, перебивать друг друга. Тот, кого называли Павлом, в этом плане ничем не выделялся среди других — разве что был чуть расслабленнее и немного… да нет, сильно самоувереннее.

Для проверки своих ощущений я прошел по тем ссылкам, что вели на передачи более свежие. Всё опять оказалось таким, как я ожидал — кроме статуса этого самого Павла: держался он все так же развязно, но не был ни ведущим, ни спешиал гэстом: одна была какой-то викториной, где он наперегонки жал на кнопки и явно не лидировал, в другой рекламировался лосьон для волос, и он был одним из тех, на ком его испытывали. «Дешево ты продался, голубчик», — злорадно подумал я, уходя с канала. И вернулся в архив: мне хотелось увидеть выпуск, в котором Даша будет что-то рассказывать — ну и увидеть Стеллу, если Виталий не соврал и она правда поучаствовала в одной из передач. Под видео нашлись еще ссылки, я кликнул — прямоугольник со стоп-кадром предыдущего ролика сменился прямоугольником сплошного черного цвета, на нем стало крутиться голубое колесико; покрутившись пару минут, уступило место надписи «видео удалено по требованию правообладателя». То же случилось и с другой ссылкой, и с третьей. Не очень было понятно, как уцелела первая. Я поискал другие ссылки на этом хостинге — нашлось что-то более официальное, но оно оказалось временно недоступным. Поискал на другом, менее запрещенном — там что-то начало даже грузиться, но после вступительных кадров прервалось рекламой, другой, третьей… я устал раздражаться на жадных владельцев и виснущий интернет и оставил попытки продолжить знакомство с «Бежиным look’ом».

* * *

День проходил за днем, но никаких призраков я больше не видел. В конце сентября зарядили дожди, дорожки размокли, в саду сделалось промозгло и топко. Стол для пинг-понга Виталий установил в полуподвале — там было довольно просторное помещение, использовавшееся для сушки белья. Туда же переехали тренажеры, а Яша собственноручно перевесил туда гамак. Перед сном я зашел туда потянуться на турнике — и на гамаке нашел Яшу, абсолютно бодрого и стремящегося поделиться сведениями об Алексе — почерпнутыми, как можно было предположить, у Ларисы.

— Он же не на ровном месте свихнулся, — сообщил он, едва речь зашла об отце девочек. — Она его наследства лишила.

— Наследства?

— Ну да. Отец у них архитектор какой-то… что по этой даче не очень заметно, — он с пренебрежением махнул рукой куда-то вверх, охватив таким образом всё расположенное за пределами подвала. — Дача, квартира здоровенная, денег два чемодана. Всё должно было на двоих делиться — типа квартира ей, дача ему, деньги пополам. Или дача ей, квартира ему… Короче, она ему стала втирать, дескать, дача — родовое гнездо, память о папе, наше детство, а ты женат хрен знает на ком, не нашего круга, зачем тебе? Квартиру тебе отец сделал — он жил тогда с женой где-то на выселках, то ли в Бутове, то ли в Бибиреве, — оставь дачу мне, квартиру продадим, деньги поровну плюс стоимость дачи тебе. У него с деньгами не очень хорошо было, он согласился, хотя жена, конечно, всю плешь ему проела — дача, девочки, свежий воздух… Дачу отписали ей, денег взяли по чемодану, квартиру даже вроде бы продавать начали, а потом она такая — ой, я, кажется, развожусь, жилплощадь делим, я пока поживу в папиной… Ну и живет до сих пор, одна причем.

А он на свой чемодан жене машину купил, дочек отдал куда-то в лесную школу дорогущую — им врачи вроде сосновый воздух рекомендовали, легкие слабые. Ну и остался вдвоем с женой, они оба по архитектурно-художественной части были — панно, садово-парковый дизайн, монументалка-фундаменталка… Он бы из этой дачи конфетку сделал, в библиотеке есть папка с его работами, полюбопытствуй, как время будет. Но тут как раз ковид случился, все встало, тусовки тоже сошли на нет, а художникам надо, сами понимаете, творить и общаться… Вот они и стали творить… на стимуляторах. Подсели оба на наркоту и за полгода благополучно снесли себе крышу. Она — совсем, в дурке с концами, а он — вот, с ремиссиями…

— Но не торчит? — уточнил я, спрыгивая с турника.

— Да нет, зачем ему. Ему уже и так хорошо.

— А Ксения говорила, что жена померла.

— Семейная версия. Девочкам так легче, дескать. Померла так померла.

— И... ее не навещают, не пишут, не звонят?

— Ну, Алекс ездит к ней каждую неделю, когда сам на свободе. Но Стелла взяла с него слово ничего дочкам не рассказывать — у девочек должно быть здоровое детство. В основном из-за Эвы — считают, что она пограничница.

И Яша выразительно покрутил пальцем у виска.

— Да, Ксения что-то такое говорила. При этом выражала опасения, что русская классика может быть ей вредна. А Стелла настояла, чтобы именно ей эту самую классику давать...

— Вредна не классика, а любовь к ней, — Яша, проявляя чудеса эквилибристики, повернулся в гамаке на другой бок. — Никто ж не сходит с ума ни от Гомера, ни от Шекспира. Прочел, принял к сведению, блеснул в беседе. А наши Толстые волнуют сердца и умы так, как будто на них типографская краска еще не высохла.

— Ну что-то же за этим стоит... объективное? Вот ты, когда думаешь о сумасшедшей женщине, преданной родственниками, объявленной мертвой и запертой в доме скорби, ты кого скорее себе представишь — короля Лира или Катерину Ивановну?

— А я не буду о ней думать, — хладнокровно ответил Яша. — Зачем? Как природа в основном состоит из воды и грязи, так человеческий мозг — из иллюзий и заблуждений. И как дождь — разновидность воды, так литература — разновидность иллюзий. Иногда ее необходимо читать, но делать это для того, чтобы лучше понять что-то реальное. Ты же не будешь выскакивать на улицу и подставлять голову под дождь, чтобы лучше понять природу?

— Чтобы лучше понять природу, я буду изучать физику, а чтобы лучше понять людей, я буду изучать литературу, — пробурчал я.

Яшин апломб делался мне неприятен.

— Ну и будешь думать, что Катерина эта Ивановна страдает, Мармеладов полон раскаяния, Сонечка мучается, но она святая, а Раскольников разочаровывается в своей идее и идет на себя доносить. А на самом деле Катерина Ивановна лежит под галаперидолом и ей всё похер, Мармеладов... ладно, он, может, и впрямь что-то пересмотрел, Сонечка ведет в инстаграме блог из жизни сексуальных работниц — а то и онлайн-курсы для желающих освоить эту интересную профессию... а Раскольников, разочаровавшись в идее, лущит старушек просто так, без теоретической подоплеки.

— Ну хоть Мармеладова ты разрешил, — я все еще сердился, но не смог не улыбнуться.

— Это правда лучший у него, — серьезно ответил Яша. — Мне кажется, не свихнись Мышкин, он там же оказался бы, под тем же забором. И Алешу Карамазова это ждет. От слезинки ребенка до пьяным носом в лужу тут у нас один шаг. Ты вот правильно говорил, что тревожность по поводу детей гробит и людей, и детишек...

Я говорил не совсем так, но предпочел возразить на другое.

— Про слезинку ребенка вообще-то Иван говорил. Это же такое... умственное... раскольниковское на самом деле.

— А по-моему, это самое что ни на есть человеческое. И очень наше — за безобразия сильных мира сего Бога упрекать, а не власти. Сейчас ведь то же самое: хозяйка наша девчонку довела до того, что та с собой покончила, у брата квартиру отжала, а мы пашем на нее и ждем, что какое-нибудь привидение явится к ней ночью и пристыдит. А если не является, значит, высшие силы недорабатывают, а с нами-то всё в порядке.

— Яш, ты девочек учишь, а не Стелле маникюр делаешь. И она, кстати, их содержит, и брата, и за жену его, как я понимаю, платит...

— Ага. Ну молодец, так и дальше думай. И призраков видь.

Я спрыгнул с турника и, преодолевая желание перекувырнуть Яшино лежбище, вышел. Прерывать разговор на стадии, чреватой ссорой, невежливо, но людей, с которыми с такого места можно вырулить обратно к мирному спору, очень мало, и Яша явно был не из их числа.

Поэтому наступившее у нас с ним молчание я переносил спокойно — как меньшее из возможных зол. А когда дня через три Стелла снова появилась в столовой во время нашего завтрака, подумал, что разговор со мной о книгах продолжится и приведет к более печальному итогу. А искать работу в разгар осени, когда уже настроился дожить до весны в усадьбе... эта перспектива меня удручала настолько, что, когда Стелла попросила зайти к ней не меня, а Якова Львовича, я, не скрою, обрадовался. Расстроился же позднее — когда увидел после уроков бледную и явно недавно плакавшую Ларису. Я подошел спросить, что случилось, но она только махнула рукой и ушла на второй этаж.

Ситуацию объяснила курившая у беседки Татьяна: Стелла откуда-то прознала, что у Яши с Ларисой «отношения», и сочла это недопустимым: «дети не должны при этом присутствовать» — будто они впрямь присутствовали при чем-то таком. Яша получил расчет немедленно, Лариса — по итогам разговора со Стеллой, в котором горничная не выражала достаточного раскаяния и даже порывалась оспаривать справедливость принятого решения.

Яша не стал пользоваться помощью Виталия, вызвал такси и исчез не попрощавшись. Лариса за годы жизни в имении накопила немало вещей, так что мы с Татьяной помогали ей грузиться в «рендж ровер», и даже Виталий поднес пару коробок. На прощание я все-таки поцеловал ее — в щеку; ответного поцелуя не дождался, но взгляд, которым она посмотрела на меня, был теплым.

Ужинали в молчании, так же молча Татьяна вынесла бутылку вина. Все выпили, девочек отправили спать, Виталий предложил выпить еще, никто не возражал, только Ксения Рихардовна после первой рюмки второй бутылки сказала, что пойдет проведает девочек, и задержалась — вернулась, только когда бутылка уже была пуста. Виталий, чуть захмелев, пытался сказать, что Яша слишком задирал нос, но это было настолько непохоже на правду, что его слова просто проигнорировали. Вставая из-за стола, я понял, что захмелел даже сильнее Виталия, и поздравил себя с тем, что мне удалось это скрыть.

Но перебор с алкоголем не прошел даром: спал я беспокойно, ворочался, глядел на часы. Глубоко заснул лишь под утро — а когда уже надо было готовиться вставать, мне приснилось, что я лежу на постели — скорее, на чем-то вроде массажной кушетки — один, но не в одиночестве: комната, где я лежу, открыта в обе стороны, если не в три, мимо по коридорам ходят женщины, то ли медсестры, то ли банщицы. Они заняты какими-то своими делами, но никуда особо не спешат, посмеиваются друг с другом, но не по моему поводу, а так, о чем-то своем. Меня мало замечают, хотя порой кто-то бросает взгляд на мое распростертое тело, а то и подходит, чтобы мимоходом погладить мне живот или ниже. Я одновременно и хочу, и страшусь их внимания: их много, они взрослые, уверенные, с сильными большими руками. Но вдруг среди них мелькает и юная, я хочу, чтобы она подошла, но она то ли стесняется, то ли боится старших. Потом она перестает показываться, я лежу дальше — с чувством обиды и беспомощности. Оно исчезает, когда в коридоре — у дальней стенки, вдоль которой клубится выходящий из соседнего помещения пар — я вижу высокую женщину, похожую на Инну (так звали женщину, которая свела меня с Ш., мы были одно время — недолго — женаты). В этот момент я понимаю, что могу встать и подойти куда захочу — и я встаю и иду за ней, она уже отошла достаточно далеко, но оборачивается и видит меня — видит меня, но не останавливается, только показывает, что пойдет направо, я иду за ней, там еще другие женщины, прежде не виденные, Инна где-то среди них, но тесно — я не ощущаю их тел, когда протискиваюсь, но чувствую тесноту, и пар — не жаркий, но застилающий глаза, и нагромождение тел, и... и вдруг я вижу не Инну, а ту, молодую, она совсем близко, но она уходит, я быстро иду за ней, она исчезает на секунду в какой-то очередной комнате и пару, а когда я снова вижу ее, я вижу, что это Даша, та самая, из «Бежина Look’а», я зову ее, она слышит меня, даже поворачивается, чтобы подойти, но какая-то другая женщина тоже зовет ее — Инна? Лариса? я не вижу лица, пар... и она послушно идет к ней, я бегу, сталкиваясь с идущими навстречу, за ними — я наконец ощущаю тела, когда сталкиваюсь, они влажные, скользкие и почему-то прохладные — а они уходят по коридору и исчезают за дверью. На двери табличка «Тихо! Идет съемка!». И я понимаю, что дверь передо мной не откроется.

Сон даровал мне какую-то приятную, хотя и с привкусом безнадежности истому — приятную на уровне ощущений, но хорошему настроению и желанию общаться отнюдь не способствующую. Поэтому после завтрака я не стал никуда выходить, а, вспомнив давешний Яшин рассказ, забрался в библиотеку — я помнил, что там была полка с большими папками, и самая большая лежала снизу.

Откопав ее, я убедился, что предположение мое было верным: там и правда были ватманские листы с чертежами и рисунками, некоторые были подписаны той же фамилией, что у Стеллы, только в мужском роде. В чертежах я ничего не понимаю, а рисунки показались мне небезынтересными: на всех были, естественно, здания и сооружения, архитектурная ж графика, не какая-нибудь, но лишь на некоторых все эти балконы-карнизы-эркеры играли главную роль, а окружение было лишь едва намечено, на других же дело обстояло наоборот: деревья, скамейки, какие-то груды камней или даже развалины были выведены четко и плотно, а здание — дом, дача, усадебный флигель — были отодвинуты с переднего плана, нарисованы тонкими слабыми линиями или вообще едва намечены. Автор как будто искал то, что в первую очередь заслуживает быть изображенным — но не забывал и про остальное. Мне импонирует подобный подход к творчеству.

Изгнание

Бесснежные, безъяшные и безларисные дни тянулись долго, погода никак не могла собраться с духом и нырнуть в зиму. Алекса уже не было с нами: сперва он пытался утешить девочек, скучавших и по веселому учителю, и по Ларисе, но не преуспел: кажется, они устали от его опеки. Побившись неделю, он отправился подлечиться. Стелла пропадала на каком-то новом проекте, появляясь только по выходным отоспаться. Физику с химией взяла Ксения Рихардовна, биологию поручили мне. Чтобы девочкам не было слишком скучно, я искал в интернете научно-популярные тексты типа «101 удивительный факт из мира природы», не особо грузил их всякой нудятиной про вегетацию, популяцию и ферментацию и нередко про себя вспоминал, усмехаясь, Яшино «из воды и грязи». По вечерам мы выпивали с Татьяной, Виталий и Ксения Рихардовна иногда присоединялись к нам.

Как-то речь во время наших посиделок зашла о Павле.

— Да бездарность он, — категорически заявила Татьяна. — Лариса прислала мне ссылку, я потом сама поискала его — ну, что он позднее делал, там-то у него дебют типа был. Везде одинаковый, напряженный такой, хотя пытается казаться на расслабоне… самовлюбленный. А вот из Даши актриса супер могла получиться. Я думаю, она во многом от несправедливости и это… ну…

Виталия, который мог бы оспорить версию о самоубийстве, в тот вечер с нами не было, мы с Ксенией Рихардовной не перебивали.

— Ну потому что она — это золото прямо чистое, а он на ее фоне — истукан гипсовый. И где должны были быть глаза у про-фес-сионала, — это слово Татьяна выговорила с громадным уважением, — у продюсера… чтобы сделать на него ставку? Я понимаю, ты женщина, ты увлечена… но глаза-то где твои продюсерские?

Я снова решил вступиться за Стеллу.

— Тань, ну есть глаза, но есть формат… Знал я одну актрису, очень талантливую. Но рост метр восемьдесят четыре — и всё. Ш., сценарист — ну который «Пока поет жаворонок», «Бухта Строгости», «Клекот…» этого… ну, тоже там птица какая-то. Он специально для нее сценарий написал, «Каланча» назывался. Режиссер тоже считал, что она идеально подходит. И что думаете?

— Ой как интересно. А как фамилия-то?

— Да не знаете вы этой фамилии, Тань. Режиссер-то считал, что ее надо, а продюсеры посчитали иначе. Взяли известную, эту… Сметанникову, Свекольникову… ну, она в том же «Клекоте» играла и много где. Покрасили ее в рыжий цвет и все шутки про долговязость заменили шутками про рыжину.

— Ой, с ней я видела что-то такое... Про этого... клининг-менеджера...

— Ну да. Там еще было, что она легко на верхних полках убирается без стремянки, это вообще пришлось выкинуть. Рейтинги низкие были, продлевать не стали... Зато формат соблюден был.

— Ой, жалко как... Они ж правда там все одинаковые, и Суконникова эта, и все, я их путаю постоянно.

— Шаблон, да, — включилась Ксения Рихардовна. — Ну потому что деньги, понимаете, Таня. Никто не позволит рисковать. Вот в том же «Клекоте»...

И женщины пустились в обсуждение сериалов, а я погрузился в воспоминания о недолгом своем супружестве. В трезвом виде я стараюсь этого не делать, но алкоголь обладает чудесным свойством фотошопа — облегчать и высветлять картинки прошлого.

Впрочем, довольно скоро хандра одолела и меня. Из книг после Лимонова я осилил только Пикуля с Мьевилем, писание тоже не шло, зато выпивали мы с Виталием и Татьяной всё активнее, Ксения Рихардовна, чтобы не слышать, как языки наши начинают заплетаться, после рюмочки-другой вставала и уходила в свою комнату, а мы продолжали и редко ограничивались одной бутылкой. Пару раз у нас с Татьяной дошло и до секса, но особого энтузиазма ни у меня, ни у моей собутыльницы это не вызвало и по молчаливому согласию мы больше к этой теме не возвращались.

К Новому году снег наконец выпал. Сразу, как будто только этого и ждали — впрочем, почему «как будто»? — окрестные жители зашевелились, выползли на улицы, нацепив лыжи, а кто помоложе — снегокаты и тюбинги. Мне вставать на лыжи не хотелось, я забросил к тому времени даже турник. Татьяна, Ксения и девочки тоже лыжницами не оказались, только Стелла было присоединилась к катающимся — но ненадолго: в поселке открылся новый спортивный объект. Через дней пять или неделю после открытия сезона я застал их — Ксению и девочек — достающими из чулана и примеряющими коньки.

— Тут разве и каток есть? — спросил я, чтобы не ругаться по поводу того, что время урока уже пошло, а Марта с Эвелиной еще не в классе (ругаться мне было несподручно, потому что я сам, как нередко в последнее время, выбрался из комнаты с опозданием, пропустив завтрак и не успев побриться).

— Представляете? — ответила Ксения, шнуруя на Марте что-то вроде «снегурочек» (я в коньках несведущ, из всех зимних видов спорта уважаю только футбол: зимой меньше потеешь и на снег не так больно падать). — Открыли каток, сделали на месте кортов. Наше правление скооперировалось с соседями, всё моментально сделали, ждали только морозов, чтобы залить.

— И тетя Стелла тоже идет! — как-то совсем по-детски радостно сказала Марта, в нетерпении отбирая у нее шнуровку.

— Да, у Стеллы Игоревны деловая встреча с женщиной из руководства канала, вот решили ее сделать менее деловой. Так что едем... ой, а что, вас не предупредили? насчет уроков? — сообразила Ксения Рихардовна, видя мое недоумение.

— А что? Отменяются?

Я попытался скрыть радость — надеюсь, мой утренний хмурый вид мне в этом помог.

— Да! Ой, я была уверена, что Стелла Игоревна... видимо, что-то ее вчера отвлекло. Девочки слышали, как она по телефону договаривалась, и упросили... Эвелина, Марта, тетя Стелла не просила вас передать Владиславу Викторовичу?..

Девочки синхронно помотали головками.

— Поехали с нами! — Ксения попыталась загладить чужую неловкость. — Вы на коньках как, стоите?

Откуда-то ей было понятно, что максимум, на что я способен — стоять, держась за что-нибудь.

— С трудом. Да и в машину мы все не поместимся — вас трое, Стелла Игоревна, Виталий...

— Девочки вполне на одно место помещаются, втиснемся уж как-нибудь!

— Нет, катайтесь. Я лучше просто пройдусь, день, кажется, солнечный.

Никуда я, конечно, не пошел, а попросил Таню выдать мне поздний завтрак и отправился к себе в комнату валяться на постели и гадать, откуда это внезапное чувство утраты, более сильное, чем если бы оно было просто похмельем — от воспоминаний о корте с картинкой, о Яше с Ларисой или просто от того, что время проходит, беззимье сменяется зимой, зима — мартом, март — чем-то следующим, и радости нет нигде и ни в чем.

А потом вдруг послышались голоса — как по заказу. Конечно, это были не голоса с корта или марта, но это был басок Яши и это был смех Ларисы — и удивленное квохтанье Татьяны, встретившей их в прихожей. Я глянул в зеркало — увиденное мне не понравилось, но желание посмотреть на пришедших и узнать, что случилось, пересилило неприязнь к самому себе.

— Ну ты забурел, родной!

Яша — может быть, от смущения — был особенно громогласен.

— Спячка — явление природное, — осадил я его, — а вот ты из какой берлоги вылез?

— Спроси лучше, зачем я в вашу берлогу залез, да еще и ее, — кивок в сторону Ларисы, кивнувшей мне и продолжавшей что-то обсуждать с Таней, — с собой притащил.

— И зачем же?

— Проект Полуэктович, новый и уже бешено популярный! Ты, смотрю, как всегда, не в курсе.

— Да я что-то сегодня ни о чем не в курсе. Что случилось-то?

— Стелла затеяла ответ конкурентам — «Десант экзорцистов» против «Битвы экстрасенсов». Верчение столов, вызов слонов, материализация и последующее изгнание духов! Рейтинги уже ломают потолки — правда, некоторые детали еще согласуются, но параллельно слонов уже моют и столы накрывают! Вот и нас с Ларочкой она решила подать — за малую мзду, само собой разумеется.

— И в каком качестве? Будете изгоняющими или изгоняемыми?

— Видимо, теми, из кого изгоняют. Ну не делай такие большие глаза — речь не о демонах, моих-то и серьезным людям хрен получится выпинать, не то что мурзилкам телевизионным...

— Пойдемте я еду какую соображу, да чаю, погреетесь с дороги.

Татьяна повела всех в столовую. Есть мне еще не хотелось, но я, естественно, поплелся за ними — узнать детали. Впрочем, Яша сам мало что знал: в общих чертах речь шла об обнаружении и укрощении привидений, как гнездящихся в доме или каком-то еще месте, так и сопровождающих человека. Почему-то было решено, что среди первых изгоня... в общем, объектов усилий экзорцистов или уж скорее ghostbuster’ов должны быть Яша с Ларисой, а возможно, и другие обитатели Стеллиного дома. Это меня, не скрою, встревожило, я попытался вникнуть, но Яшино неведение и Танино желание побольше узнать об их с Ларисой жизни не позволили мне это сделать. Жизнь у покинувших дом была не особо веселой — Яша работал у двоюродного брата то ли контакт-директором, то ли контракт-дизайнером и явно страдал, Лариса же не смогла пристроиться ни горничной, ни офис-менеджером, и ей приходилось убираться в чужих квартирах на почасовой оплате. В голосе Татьяны, уверявшей, что всё у них наладится и получится, я услышал тень удовлетворения боязливого человека, убедившегося, что в углу, в который он забился, хоть и затхло, но безопасно и достаточно сытно. И я не мог не разделить ее чувства.

* * *

Вечером Стелла — надо отдать ей должное, она нашла время извиниться за неоповещение об отмене уроков — объявила об успехе переговоров с каналом и составе участников первого выпуска. В него были приглашены Яша, Лариса, Ксения, я и Алекс. Для большего эффекта передача должна была выйти в ночь перед Крещением — а стало быть, чтобы монтажом можно было заниматься не с похмелья и без лишней спешки, основная часть съемок должна была пройти еще до Нового года.

В поместье началась лихорадочная работа: телевизионные служащие с утра до вечера что-то монтировали, ремонтировали, красили, подновляли. Как я понял из реплик расхаживавших между ними Стеллы и художника проекта, юноши с канареечного цвета гривой, дом должен был выглядеть максимально естественно, даже чуть неряшливо — и поэтому его необходимо было тщательно приводить в натуральный, неприглаженный вид. Ходить приходилось буквально по стеночке, есть — то в прихожей, то в зимнем саду, даже в комнату для занятий, бывало, за урок заглядывали по нескольку раз, уточняя «Когда закончите?»: зон, свободных от съемок, не предполагалось, экзорцисты могли в охотничьем азарте забрести куда угодно.

Зато совместные трудности неплохо сплачивали. Я слегка разозлился на Яшу, когда он поинтересовался содержанием моих биологических уроков (лезть в физику и химию, отданные Ксении, он не решился), но он так тактично и ненавязчиво предложил временно подменить меня в этом качестве — бесплатно, просто чтобы не сидеть без дела, — что я не мог не согласиться и не испытать благодарности. Лариса помогала Тане убираться и готовить. По вечерам после ужина мы снова болтали впятером-вшестером (Ксения Рихардовна присутствовала в зависимости от самочувствия, ей переживать всю эту суету с цементной пылью и запахом краски было тяжелее других), и много пить для веселья уже не требовалось. Как-то Яша предположил, что изгонять из нас будут духов, отвечающих за семь смертных грехов, из каждого — своего:

— Из меня, факт, потянут сребролюбие, из Влада, — он показал на меня, — гордыню. Какие там еще есть, кто помнит?

— Жадность, сквернословие, — стала перечислять Татьяна.

— Ну, сквернословие — какой грех. Жадность — это опять ко мне, чревоугодие — к тебе, Тань, очень ты нашим чревам угождаешь, сил нет переваривать. Ксения Рихардовна, а из вас кого гнать будем?

— Уныние, — уверенно сказала Ксения.

— О, вот человек, который помнит наизусть грехи свои и окружающих! Ксения Рихардовна, не знал, что вы практикующая христианка! Какие там еще есть?

— Да какая я практикующая, так, чисто теоретически... Зависть, похоть, гнев.

— О! Всё такое вкусное... Гнев Виталию оставим, хоть он и не участвует, но уж больно зол бывает, когда его чемоданы носить заставляют. Ларис, ты что выбираешь — похоть или зависть?

Лариса замешкалась. Кажется, ей не очень нравилась эта игра. Я решил прийти ей на помощь.

— А почему мне гордыню, аргументируй, что ли? Без суда и следствия...

— Загляни в сердце свое, человече, и скажи сам себе: считаешь ты себя выше других или смиренно ставишь себя на одну доску с нами, грешными? — издевательским тенорком пропел Яша. — Вот и ответ тебе будет, ибо сам ответишь себе.

— Тебе виднее, чё.

Я решил не заедаться и потянулся за бутылкой. Лариса передала ее мне, взглянув, как мне показалось, с благодарностью.

— Так давайте выпьем за то, чтобы каждый из нас был хоть в чем-то выше других! И лучше.

Женщинам идея понравилась — похоже, они опасались, что пикировка и впрямь перейдет в ссору. Яков возражать не стал.

Заговорили о другом, выпили еще, перемыли косточки художнику Грише и женщине с телеканала. Потом вдруг Татьяна сказала — я не заметил, когда она все-таки успела набраться:

— А я считаю, и зависть, и похоть надо из Стеллы нашей изгонять. Сперва она Даше позавидовала и Павла этого захотела, потом вот, Ларис, к тебе взревновала — Яков Львович для нее молоденек, но все равно не стерпела...

— Оставь, Тань, — покраснела Лариса, — я сама ей дерзостей наговорила.

Татьяна хотела что-то еще добавить, но не подобрала слов и махнула рукой.

— А мне до сих пор хочется знать, — медленно и в наступившей тишине как-то особенно веско сказал Яша, — кто же на нас донес-то?

— Да сама она вас увидела где-нибудь, — всполошилась Таня.

— Нигде она увидеть нас не могла, разве что в замочную скважину подсматривала. Все камеры в доме я вычислил, под ними никогда ничего ни разу.

— Перестань, Яш, ну вот зачем ты? Никто не доносил, кому и для чего это надо?

— Ты же слышала, Лар, — зависть. Есть такое нехорошее чувство.

И он как бы мельком посмотрел на меня. Кровь ударила мне в голову.

— Из тебя, похоже, дурака нужно изгонять, Яша. Внутреннего дебила. Ты вроде умный, а он в тебе сидит и ждет случая, чтобы вылезти.

— А я видел, Влад, — все так же медленно сказал Яша, — как ты тем утром из ее комнаты выходил. И вид у тебя был... несексуально удовлетворенный.

— Во-первых, не тем, а дня за два. А во-вторых, я ходил извиняться, что Эвелина книгу мою стащила. А ты дурак и параноик.

Почему-то Яша мне поверил — возможно, не до конца, но все же как-то расслабился.

— Ну ладно, все равно я сейчас почти в два раза больше получаю, чем здесь. Братец просто за... замучил — фирма на грани закрытия, вот он и бесится, и придумывает фигню всякую...

— Ничего, — утешил я Якова, — не пропадешь. Брат прогорит — еще найдешь что-нибудь, вон, в гостбастеры пойдешь, возьмешь сейчас пару уроков и... Идеи у тебя уже есть, а после передачи оно, глядишь, в моду войдет, новые русские в очередь встанут: раз нашлось кого изгонять, значит, призраки есть, все как в лучших домах.

— А что, — одобрил Яша, совсем уже успокоившийся, — мысль неплохая. Ну что, еще по одной и спать?

* * *

Гостбастеры приехали, когда мы со Стеллой, Яшей, Ларисой и Эвелиной были на катке. Алекс (прибывший накануне) и Ксения повезли с утра Марту в город к зубному — ночью у нее разболелся резец, видимо, нывший уже давно, но она, естественно, никому об этом не говорила. Татьяна осталась следить за работами и хлопотать об обеде, а Виталий, отвезя сперва Марту с сопровождающими в Сергиев, а потом всех нас на каток, выговорил себе свободное время до часу дня и отбыл в неизвестном направлении — откуда, видимо, был выдернут веселой, раскрасневшейся (скольжение по льду явно очень подходило ей то ли по темпераменту, то ли по гороскопу), но не утратившей на этом фоне командных навыков Стеллой. Я, потащившийся мерзнуть отчасти за компанию с Яшей и Ларисой, отчасти — чтобы не болтаться под ногами у телевизионщиков, поначалу немного поподдерживал Эвелину, катавшуюся сильно хуже сестры и, возможно, преувеличивавшую свое неумение в надежде на помощь Якова Львовича, но тот был слишком занят Ларисой — парочка если не воссоединилась в Москве, то явно готовилась к воссоединению тут, — так что ей пришлось принять мою помощь и в скором времени смочь без нее обходиться. Я же стоял у бортика, пил кофе из стаканчика и беседовал со Стеллиной подругой Яной, женщиной с телеканала, оказавшейся вполне приятной и остроумной собеседницей, к тому же неплохо знавшей Ш., Инну и всегда готовой посплетничать. Мне же казалось, что если я тут все же закончу текст, который вполне может быть переработан в сценарий, то, кто знает... Но и просто поговорить, глядя то на ловкие па, то на неуклюжие попытки не шлепнуться домочадцев и соседей было удовольствием, вполне заслуживающим того, чтобы тратить на него время. Которого все равно было некуда девать, благо новогодние каникулы уже почти начались и уроки шли через пень-колоду.

Тут они и появились: впереди злой Виталий, за ним кругленький краснощекий человечек в дубленке и пирожке а-ля Никита Хрущев, за ним — худющая дама с выбеленным лицом и темно-карминовыми губами и простецкого вида смуглый молодой человек в ушанке, из-под одного из ушей которой виднелось крупное золотое кольцо, вдетое уже в собственное его ухо. Обменявшись репликами со Стеллой и, видимо, не получив разрешения снова отбыть, Виталий, еще более злой, пошел к машине. Эвелина, решившая, что настало время небольшой личной драмы, пошла за ним, твердя что-то про головную боль и необходимость срочно отвезти ее в дом, но он ее не слушал, Ксения отправилась за ней — то ли уговаривать остаться, то ли увещевать Виталия, а Стелла подозвала оставшихся и стала знакомить с гостями.

— Это Яков и Владислав, репетиторы девочек. Это Лариса, моя помощница. Это Марта, моя племянница. А это Гектор Сигизмундович, Полина и Парфентий. Полина — потомственная ведьма, медиум и духоборец, Гектор Сигизмундович — ясновидящий, специалист по белой и черной магии. А Парфентий...

— Вообще-то я Парфенон, — мягко поправил молодой человек.

— Ну, в проекте вы будете Парфентием, — парировала Стелла. — Парфентий — гуру, тоже ясновидящий, владеет экзотическими восточными техниками. Напомните, в чем вы специализируетесь?

— Буддистские практики, — развел руками Парфентий, соглашаясь с переименованием. — Индийские, тибетские...

— Очень хорошо. Парфентий, как вы поняли — участник конкурса, Гектор Сигизмундович — ведущий, а Полина — эксперт, она будет помогать конкурсантам выявлять интересующие нас явления и оценивать, насколько успешно те с ними справляются.

Стелла говорила гладко и уверенно, как будто уже заучила написанный сценаристами текст и использовала лишний повод, чтобы его отрепетировать. Не будет ли и она сама вести передачу? В таком случае хорошо бы ей сказать, что «те с ними справляются» звучит несколько двусмысленно. Неочевидно, что «те» — это конкурсанты, а не явления.

— Остальные участники прибудут к вечеру, — заключила Стелла. — Завтра и начнем — надо успеть, пока погода солнечная. А знакомство и концовку запишем потом, в студии. Вы, — это она мне, Ларисе и Яше, — для этого уже не потребуетесь, а вот Парфентию и другим придется выложиться по полной: на зрителей произвести впечатление куда трудней, чем на призраков.

Гектор Сигизмундович и Полина вежливо захихикали, и Стелла, довольная произведенным эффектом, улыбнулась наконец. Парфентий стоял невозмутимо и уже начинал мне нравиться.

* * *

Ужинали поздно, сперва кормили телевизионщиков, обычно им в течение дня заказывали что-нибудь типа пиццы, а к ужину отпускали по домам, но в этот раз им надо было всё закончить, так что перед отъездом Татьяна их попотчевала домашним, а заодно покормила и девочек. Поскольку обед тоже задержался, с голоду я не умер, но к началу десятого все же проголодался изрядно. Начали в десять: к ужину ждали еще пятерых, но прибыли трое — высокий брюнет с кошачьей грацией и магнетическим взором, одетый во все черное, седая женщина в ожерельях, кулонах и лосинах, похожая то ли на современную художницу, то ли на торговку с рынка, и невысокий лысоватый дядечка, которого можно было бы перепутать с Гектором Сигизмундовичем, благо краснощекость с того уже сошла, но если Гектор говорил приятным баритоном, то этот — в передаче его звали Гаспар, а как на самом деле, я тут же забыл, услышав — изъяснялся таким фальцетом, что с непривычки резало уши. Остальные два прислали эсэмэс с извинениями, так что, едва новоприбывшие успели раздеться и умыться, мы сразу сели за стол.

Утолив первый голод, гостбастеры принялись решать, с чего завтра начать — Леонида (так звали седую) и Чеслав (брюнет — впрочем, Полина с Гектором звали его Славой, отчего я сразу его невзлюбил, хоть это и не основное мое имя — не основное, но все же мое) настаивали на том, что сперва надо провести диагностику дома, Гектор и Парфентий считали, что следует сначала проверить жильцов. Гаспар подкладывал себе салатики и ограничивался хмыканием, а Полина смотрела на всех с нескрываемым презрением, а узнав, что в доме не курят, приняла в дополнение к презрению вид еще и крайне оскорбленный. Татьяна попробовала ее задобрить, пообещав, что выйдет подымить с ней вместе, но это, кажется, потомственную ведьму оскорбило еще сильнее.

Стелла, к моему удивлению, не вмешивалась, сидела отрешенная, явно взволнованная, но улыбающаяся — и, похоже, улыбающаяся непритворно. Татьяна и Лидия, новая горничная, ели урывками, то и дело вскакивая, чтобы что-нибудь принести, Яша явно развлекался, созерцая духовидцев и духоборцев, Лариса, вроде бы уже освоившаяся в роли гостьи, а не прислуги, все же явно чувствовала себя скованно и к тому же, кажется, побаивалась Чеслава и Полину, Ксения Рихардовна держалась крайне чопорно и — или мне показалось? — пару раз даже взглядывала на Стеллу с укором, дескать, во что ты нас всех втянула. Алекс вел себя тихо.

Вмешался он, только когда Полина, бросив «Завтра решим», вышла-таки курить, заодно положив конец спорам, Чеслав, потянувшись, сказал: «Надо восстановить силы» — и удалился, Парфентий и Ксения Рихардовна последовали за ним, Стелла тоже пожелала всем спокойной ночи и пошла что-то обсуждать с Татьяной и Лидией, а оставшиеся гостбастеры — я для себя предпочитал называть их колдунами, — сбившись в кучку, принялись рассматривать что-то в телефонах, обмениваясь комментариями, в которых звучало слово «ловушка» и неизвестное мне слово «став» — сперва я принял его за «стафф», но нет, там было «в» на конце.

— А это вообще отличная хрень, — прощебетал Гаспар, тыкая толстым пальчиком себе в экран, — я дважды использовал, очень круто.

— Ты прямо у него брал? — удивился Гектор, посмотрев, куда он показывал.

Кажется, эти двое дружили, а Леонида пыталась набиться им в приятельницы. То, что я знал об атмосфере подобных шоу, заставляло меня удивляться тому, что там, оказывается, хоть кто-то с кем-то бывает не на ножах.

— Ну да, так надежнее.

— Но у него же цены безбожные.

— А он мне промокод дал, за прошлый раз.

— Извините, вы про какого кота?

Алекс, видимо, заскучав, встал со своего места и подошел к ним, встав за спиной колдуньи.

— Не кота, а... извините, забыл ваше имя... промокод. Покупки обсуждаем.

— Как же, как же, — понимающе улыбнулся Алекс. — Промокот — это кот, использующийся для промакивания. Типа промокашки, но более... ээ... мас­штабный. Важная вещь в ваших практиках, не правда ли?

— Нет, — сухо ответил теперь уже Гектор. — Неправда. Это скидка на став — руна такая, понимаете? Используется для поимки духов.

— Вот как? А что вы с ними делаете, когда поймаете?

— Как что? Изгоняем, ясное дело.

— И куда?

— В каком смысле?

— Куда вы их изгоняете?

— На их план, — Гаспар, возможно, решив, что Алекс не только туповат, но и глуховат, чуть повысил голос, и мои уши сразу завибрировали. — В астрал, если вам так понятнее.

— И им там будет хорошо?

— А это уж кому как, — это опять Гектор. — Кто что заслужил при жизни, тому так там и будет.

— Ну а ведь... у них были причины тут задержаться? Может, им рано... на этот план? Может, им надо тут еще побыть, исправить что-то?

Трое экзорцистов переглянулись.

— Понимаете, — Леонида решила помочь мужчинам, — есть определенный порядок. Место для живых и место для закончивших земную жизнь. Оттого, что кто-то, как вы говорите, «задерживается», плохо может быть и месту, в котором он находится, и людям, которые в нем живут, и ему самому...

Мне показалось, что она это говорит без глубокого внутреннего убеждения. Возможно, что она не считала, что от этого всем плохо — действительно, если все духи уйдут на свой план, то чем будут зарабатывать экзорцисты?

— А если ему было позволено... — Алекс показал глазами вверх, — позволено задержаться, то почему вы считаете, что вам можно решать, что ему тут не место? Вы, которые тут никогда не жили и ничего про это место не знаете?

— Мы знаем всё, что нужно знать, — Гектор чуть повысил голос, — и мы здесь по приглашению, а не по своей воле.

Я хотел съязвить, что вампиры тоже приходят по приглашению, но Яша, только что ворковавший с Ларисой на другом конце стола, опередил меня.

— А в кино показывают, что нередко дух вместо того, чтобы изгнаться совсем, просто в кого-то переселяется. Меняет дислокацию. С этим у вас как?

— Ну, это в кино...

— А это зависит от изгоняющего...

Гектор и Гаспар начали отвечать одновременно — и одновременно замолчали, уступая право ответа друг другу. Этим воспользовалась Леонида:

— Никто ни в кого просто так не вселяется. Если дух в вас вселился, значит, у вас какая-то вина перед ним, долг непогашенный...

— Пробой в энергетике, — подхватил Гаспар, — паразит ментальный мелкий, вовремя не обнаруженный, его проделал или еще что...

— Ну то есть если он тихо тут сидит где-то, — не унимался Яша, — а вы его вскроете и выгоните, а у меня пробой, то он в меня залезет, и я вам еще спасибо должен буду сказать?

— Спасибо не надо, мы за спасибо не работаем, — Гектор попытался свести всё к шутке, но что-то его шутка больно походила на правду.

— Думаете, мы тут напрасно сидим, над ловушками голову ломаем? — сдвинула брови Леонида.

Теперь мне показалось, что она всерьез беспокоится. Действительно боится, как бы чего не вышло? Или не хочет, чтобы Яша вылез со своими опасениями на съемках?

— Есть техника безопасности, — веско заключил Гаспар, — мы вам объясним и сами будем следить, не волнуйтесь, всё будет под контролем.

— А если всё же... — настаивал Яша.

Я попрощался и пошел спать.

* * *

Было объявлено, что съемки начнутся рано, поэтому и мы с Ксенией Рихардовной, и Яша с Ларисой, Алексом, а заодно и девочками на своем втором этаже поднялись пораньше — но оказалось, что съемочная группа встала совсем ни свет ни заря и отправилась «на натуру». Сперва снимали, как Чеслав, Гаспар, Парфентий и Леонида шарятся по окрестностям в кромешной декабрьской тьме, потом колдуны вернулись погреться, а операторы снимали как светает, потом прибыл пятый участник конкурса, которого за отсутствием Стеллы никто не представил, быстро перекусил и вместе с остальными опять отправился на пленэр — там как раз всходило солнце, такой редкий в это время года момент явно нельзя было упускать. Мы тем временем маялись от безделья, Ксения Рихардовна даже предложила девочкам позаниматься, но те, естественно, воспротивились этой идее, мы с Яшей тоже ее не поддержали. Поджав губы, Ксения удалилась к себе, Яша с Ларисой тоже в какой-то момент исчезли, мы остались с Алексом вдвоем. Я решил прогуляться, но Алекса, выглядевшего подавленным и тщетно искавшего общения с девочками — те уткнулись в свои телефоны и крайне неохотно отвечали на его попытки заговорить, — было жалко, и я предложил ему пройтись вместе. Он с готовностью согласился.

— Вы вчера всерьез говорили, что изгонять духов негуманно? — спросил я, когда мы отошли шагов на пятьдесят от участка.

— Ну вы же знаете, что я не могу так думать, — ответил он после паузы.

Это застало меня врасплох.

— Нет, не знаю. Почему?

— Вы же знаете, откуда я, — Алекс глянул на меня исподлобья.

— В каком смысле?

— Ну откуда я сюда приезжаю.

— Из... клиники...

— Из лечебницы. А там все только этим и занимаются.

— А, вот как? Я как-то не соотнес...

— Ну конечно. Они называют это «терапией», то, что с нами происходит — «кризисом», «обострением» или «ремиссией», но ведь это же всё это и есть. Что-то вселяется... какая-то сила... захватывает власть над тобой... ей плохо, или одиноко, или она злится на что-то... и ты становишься таким, как она.

Не петь, не плакать.

— И вам... жалко их? Ее?

— Я ненавижу ее, — сказал он тихо.

— И тем не менее жалеете?

— Да. Тем сильнее, чем сильнее ненавижу.

— И вы считаете, что она живет здесь?

— Она во мне. А я здесь.

Духи не внушают мне опасений — мне кажется, что я почувствую, когда от них будет исходить угроза. А так они скорее мне любопытны.

Здесь я ощутил угрозу.

— И вы боитесь, что ей сделают больно? Или что она сделает вам больно, если окажется в опасности?

— Нет.

Он сказал это с такой неохотой, что я поневоле усомнился, он ли это еще говорит.

— Нет — а что?

Он улыбнулся. Кажется, я еще не видел его улыбающимся. Смеющимся — да, лучащимся радостью при виде дочек — да, извиняющиеся поднимания уголков рта тоже были нередки. Но спокойно улыбающимся в разговоре со взрослым — не доводилось. Это была улыбка человека, знающего слишком много, чтобы объяснять — не превосходства, а спокойной безнадежности.

По-прежнему чувствуя угрозу, непонятно откуда — но шла она через него — исходящую, я продолжил путь в молчании. Алекс тоже молчал, и только когда мы подходили обратно к дому, произнес:

— Если начнется, постарайтесь держаться подальше от меня. Да и от всех тоже.

Я не стал спрашивать, что начнется.

* * *

Вернувшиеся пообедали, их оказалось много, вместе с новенькими участниками (одного звали Мельхиор, он был покрыт татуировками и вроде бы считался шаманом, другой — Роман — был кем-то по белой магии, то ли целителем, то ли гадателем, я уже перестал запоминать, все равно всё перемешается в голове) прибыли операторы, звукооператор, режиссер — вертлявый и очень решительный человечек, их, в отличие от давешнего техперсонала, наоборот, кормили в столовой, Стелла поела вместе с ними, потом покормили нас, и едва я, уже не ожидая, что сегодня понадоблюсь, захотел наконец уйти к себе и вздремнуть — а то и почитать, чем черт не шутит, — как всех позвали в гостиную.

Там уже был выставлен свет, расставлены камеры, развешана звукоаппаратура. Всем прицепили маленькие микрофоны. Участники были загримированы, Гектор так вообще был на себя не похож — под макияжем он помолодел вдвое и стал как будто выше ростом. Я думал, что и нас будут гримировать, но Стелла сказала, что этого пока не нужно — будут накладываться фильтры, при которых грим бесполезен. Нас посадили вдоль стенки вне поля зрения камер, режиссер дал конкурентам какие-то последние наставления, и кто-то длинный, сутулый и лохматый — почему-то я его раньше не замечал — скомандовал «Поехали!».

К моему удивлению, гостбастеры стали почти буквально воспроизводить дискуссию, шедшую накануне за ужином: начинать ли с диагностики дома или жильцов. Гектор, как ведущий, на сей раз в споре участия не принимал, зато Парфентия поддержали Роман и — чуть поколебавшись — Гаспар. Полина, до поры молча взиравшая на всё с высоты своего экспертного положения, дождалась паузы и заявила:

— Всё, тогда решено. Проверим жильцов. Но сперва — тестовое задание.

Ни Стелла, ни Гектор не удивились ее словам, а вот Леонида и Чеслав слегка переменились в лице — похоже, их и правда не предупредили.

— Сейчас вы будете знакомиться с жильцами дома. Пока они нас не слышат (мы слышали, но, видимо, это в расчет не принималось), выдам вам секрет: один из них страдает душевной болезнью и прибыл сюда прямиком из психиатриче­ской лечебницы. Связано ли это с проблемами дома и окружающих, неизвестно. Но для начала вы должны определить этого человека и сказать, что вы в нем увидели. Приступаем!

Мы с Яковом и Ларисой переглянулись — это выглядело более чем щедрым подарком для Леониды и Гаспара. Гектор и Полина с ними в сговоре? Или наоборот, она вышла вчера и не знала, что Алекс успел себя продемонстрировать двоим из шестерых участников? И кто будет отвечать первым, и как остальные будут реагировать, если он угадает то, что и так очевидно — повторять вслед за ним? нагнетать? тыкать пальцем в небо, чтобы проявить оригинальность?

На этот вопрос, впрочем, ответ последовал сразу.

— Стоп, снято, — сказал режиссер, и сутулый лохмач стал готовить следующую сцену: участников выгнал в соседнюю комнату, нас усадил в кресла, в которых сидели те, но поставив их в ряд. Режиссер переставил камеры и сказал лохматому:

— Запускай.

Первыми в гостиную вернулись Чеслав и Гаспар.

— Вы можете смотреть и слушать, что делает и говорит ваш соперник, — затараторил Гектор, — но вы не узнаете, к какому решению он пришел: в момент вынесения вердикта вы должны будете покинуть комнату. Но у него будет право только объявить свой вывод — уже никаких вопросов, никаких исследований! Готовы?

Чеслав надменно пожал плечами. Гаспар напыжился и важно кивнул.

— Начинайте!

Чеслав повернулся к нам, прищурился, обвел нас ледяным взглядом, а затем, глядя уже куда-то мимо, видимо, во вторую камеру, произнес торжественно:

— Я задам вам два вопроса. Всего два. Но вы должны будете на них ответить искренне — я сразу распознаю ложь.

Яков улыбнулся, Лариса чуть побледнела. Алекс как сидел отвернувшись, так и продолжал — ноль реакции. Ксения Рихардовна поджала губы и бросила на Чеслава негодующий взгляд.

Вроде бы он не смотрел на англичанку, но подошел именно к ней.

— Когда вы последний раз были счастливы?

Ксения Рихардовна, готовая, по всей видимости, дать отпор всему слишком личному, оказалась в замешательстве: с одной стороны, вопрос очень личный, с другой — вполне приличный (извините, сам ненавижу случайные рифмы, но тут уж точней не скажешь).

— Не можете вспомнить? — Чеслав чуть приподнял уголки губ, похоже, он себе в этот момент очень нравился.

— Давно, — сдалась Ксения. — Не зимой уж точно.

Я вспомнил ее, радостную, перед первым выходом на каток. Что же это такое, счастье, чего нам не хватает, чтобы признать его?

Черного лебедя, он же жареный петух, вот чего.

Чеслав тем временем уже пытал Ларису.

— Не помню.

— Не можете вспомнить, потому что давно?

— Нет. Может, совсем недавно. Счастье — это же не чувство, это как ты живешь...

Чеслав удовлетворился, подошел к Якову.

— Сегодня.

Яша не удержался, нежно глянул на соседку. Я про себя обозвал его пошляком — но отметил, что почти уже не ревную.

И вовремя — черный гостбастер надвигался уже на меня.

— Сейчас.

— Вот прямо сейчас?

— Да.

Чеслав, похоже, расстроился, отчего стал похож не на летучую мышь, а на ворону. А чего, интересно, он от меня ждал? Что я буду плакать ему в жилетку?

— Я тоже.

— Что тоже?

Алекс кивком показал на меня.

— Я тоже сейчас.

— Два, нет, три счастливых человека в студии! — с ликованием заключил Гектор.

Мы были не в студии, но никто не стал его поправлять.

— Благодарю!

Чеслав уселся, поднялся его конкурент.

— Я вам тоже задам два вопроса, — Гаспар открыл папочку и достал бумажку с каким-то абстрактным рисунком.

— Посмотрите на эту картинку и скажите, что вы видите.

Поднес бумажку к камере, выждал, потом показал ее Яше первому — видимо, памятуя вчерашний спор, хотел разделаться побыстрее.

Яша с интересом посмотрел на изображение.

— Это имеет отношение к генетике?

— То есть вы видите?..

— Схему гаметогенеза, изображенную двоечником.

— Ясно, спасибо. Вы?

Это Ларисе.

— Домик, — Лариса слабо улыбнулась.

— Вот как? И где же у него крыша?

— Вот.

— Вогнутая? Ну допустим. Дверь, вероятно, тут...

Я не видел, на что он показывает, но видел, что Ларисе хочется со всем согласиться, чтобы он поскорей отошел.

— Ясно, спасибо. Вам что это напоминает?

Ксения Рихардовна спустила очки на нос, потом подняла брови.

— Это черточки.

— Хм. А что вам напоминают эти черточки?

— Черточки мне напоминают, как я проверяю карандаш — насколько им удобно чертить. И линейку — линейка тоже должна быть удобная. Тут, я смотрю, все углы по 45°... вероятно, использовался компьютер?

Гаспар поморщился — видимо, упоминание компьютера в этом контексте было ему неприятно, возможно, подобные вещи полагалось делать вручную — и обернулся ко мне. Я честно посмотрел на конструкцию из вертикальных и диагональных линий.

И решил соригинальничать — все равно скептичнее Ксении было выступить трудно.

— Ссорящихся индейцев.

— Ого! — Гаспар расцвел. — Ясно, спасибо.

И молча положил бумажку под нос Алексу. Тот бросил на нее косой взгляд.

— Это став.

— Что, простите?

— Став. Вы вчера их в телефоне показывали.

— Стоп, стоп, стоп! — режиссер замахал руками.

Убедившись, что камеры остановились, подскочил к Алексу.

— Вы же до вчерашнего дня не видели этих... рун, правильно?

— Нет.

— Ну и говорите, что видите — в смысле, что говорили бы, если бы вчера не увидели рун. Нам же интересно знать, что видит обычный человек, такой, как вы... Правильно?

Гаспар выглядел недовольным.

— Ну да, наверное. Хотя я бы не стал прерывать.

— Нет, намеки на вчерашний разговор не нужны. Выдайте свою ассоциацию, хорошо? Аскольд, начинаем.

Режиссер сел на место, верзила снова скомандовал «Поехали!», Алекс снова посмотрел на бумажку.

— Это мне напоминает руны. Я по специальности архитектор... дизайнер... интересовался рунами как дизайнер. Похоже на руны.

Режиссер кинул страдальческий взгляд на Гектора, тот чуть заметно пожал плечами — условие выполнено, вчерашняя беседа не упомянута.

— Спасибо.

Гаспара сменил Чеслав.

— Вопрос второй: что вы сейчас чувствуете?

— Давно так не веселился, — серьезно и даже сочувственно ответил Яков.

— Усталость, — сказала Лариса с упреком.

Мне не понравилось, что она его упрекает — лучше бы насмехалась или просто терпела.

— Удивление, — сказала Ксения Рихардовна. — Не понимаю, как я согласилась участвовать в этом балагане.

Чеслав воззрился на меня.

— Я болею за вас, — сказал я уверенно.

Я всегда чувствую уверенность, когда вру и знаю, что поймать меня на вранье будет трудно.

— Хочу, чтобы вы угадали.

На самом деле это даже было не совсем неправдой — меня удручала мысль, что дружок Гектора Гаспар сейчас без труда возьмет первое очко в конкурсе. Тогда и продолжение станет неинтересным — а я против воли чувствовал пока интерес, это было как «быки и коровы», только с надуванием щек и рунами.

— Страх, — ответил Алекс, не поворачиваясь.

— У счастливых людей всегда есть причины бояться! — резюмировал Гектор.

Гаспар подошел с новым рисунком.

— Просто посмотрите на него, — прощебетал он. — Не надо ничего говорить.

Мы по очереди воззрились на очередной набор линий, начерченных то косо, то горизонтально, то вертикально.

Отобрав листок — Алекс опять был последним, — Гаспар встал перед нами, по очереди обводя всех взглядом.

— Что-то изменилось в самочувствии?

— Я чувствую, что увидел еще немного черточек, — осклабился Яша.

— Много черточек, — поправила его Ксения.

— Я не знаю... Интересные черто... схе... руны, — улыбнулась Лариса.

Я хотел опять пошутить про индейцев, но справа от меня как-то слишком беспокойно зашевелился Алекс.

Я обернулся на него — Алекс был сильно бледен и порывался встать. Вслед за мной на него уставились и Гаспар с Гектором.

— Что случилось? — Гектор опередил приятеля.

— Ему это всё не нравится, — прошептал Алекс.

Похоже, он чуть не плакал.

— Что? Что вы чувствуете?

— Ого! Кому не нравится?

Гаспар и Гектор среагировали одновременно.

— Он хочет, чтобы вы перестали...

— Да кто? — Гектор чуть не ликовал, Гаспар, наоборот, смотрелся почти беспомощно.

Я поглядел на остальных: режиссер стоял спокойно, будто навидался такого. Чеслав весь подался вперед, ноздри его раздувались, черная шевелюра, казалось, встопорщилась. Стелла привстала было, но потом села обратно — портить кадр ей, видимо, не хотелось. Полина же встала, вышла чуть вперед и железным тоном распорядилась:

— Что вы стоите? Возьмите его и определите, что происходит!

Распоряжение явно относилось и к Чеславу. Тот тут же откликнулся, подбежал к Алексу сзади и стал водить рукой возле его затылка. Гаспар, опомнившись, принялся делать какие-то пассы спереди. Алекс откинул голову назад, но тут же почувствовал руки Чеслава и принялся затравленно озираться. Я, переглянувшись с Яшей, решил, что градус скандала низковат, и потянулся, чтобы убрать чернокнижника вместе с его руками из-за Алексовой спины, одновременно с этим Гаспар открыл рот и издал первый режущий уши звук, что-то вроде «пытаюсь» или «питаюсь», но всех опередил Чеслав.

— Кто его выпустил?!! — прогремел он.

Мне тут же представилось, как в следующем кадре люди в масках кладут лицом в пол врачей из Алексовой больницы — но имелось в виду другое.

— Не выпускайте его! Он опасен! Кто?! Вы?!

К моему изумлению, он воззрился на Ларису.

— Кого? — не поняла та.

— Ваш подселенец атаковал его. Вы можете его не отпускать — до обряда изгнания, правильно проведенного, это просто опасно.

Алекс застыл, Лариса тоже остолбенела. А между ней и ним меня жгли два зловещих огонька — нет, даже четыре: Гаспар и Гектор, оба, сверлили меня взглядами.

— Я... никого... какой подселенец, к чертовой матери?

Лариса наконец пришла в себя и мобилизовалась. Мать была не совсем чертовой, но ничего, запикают.

— Ваш. Сущность, которая в вас. Контролируйте ее. Вы можете.

Чеслав навис над Ларисой, простерев вороньи крыла, будто хотел начать клевать ее. Я опять поглядел на Яшу — он сидел ровно, похоже, считая все происходящее частью игры.

— Прекратите! Человеку плохо, человек не совсем нормален, ему нужна помощь, таблетки там или что, а вы устроили балаган и нападаете на женщину!

Ксения Рихардовна, видимо, игрой это всё не считала. Чеслав не обратил на нее внимания.

— Контролируйте. Она ваша пока, она вам подчиняется. Не в ее интересах вступать с вами в конфликт.

— Да пошли вы к черту!

Из глаз Ларисы брызнули слезы, она вскочила и хотела уйти. Режиссер сделал знак камерам, чтобы следовали за ней, но Стелла тут же подала свой сигнал, отменяющий, подошла к Ларисе, взяла ее за плечи, что-то сказала. Тем временем поднялась Полина.

— Что ж, тестовое задание утратило смысл, получается, что мы перешли к основному. Уважаемый черный маг сделал свой ход, да, Чеслав?

— Да.

Чеслав не отходил от Ларисиного кресла и продолжал глядеть на него, будто «сущность» не последовала за носительницей и осталась сидеть там.

— Гектор, как поступим с остальными?

— Думаю, сделаем паузу, покажем им запись и приступим к диагностике. Но вот, мне кажется, Гаспар тоже хотел что-то сказать...

— Нет, я подожду.

Гаспар отвел от меня взгляд, будто опасаясь, что кто-то из соперников придет к тому же выводу, что и он. Несмотря на то что соперники были за дверью, а Чеслав явно доверял себе больше, чем ему или кому бы то ни было.

Маявшуюся за дверью четверку позвали в гостиную, нас пока отпустили. Яша пошел было помогать Стелле успокаивать Ларису — судя по выражению его лица, он всё это по-прежнему всерьез не воспринимал, — но подошедшие Татьяна и Ксения Рихардовна сделали ему знак подождать и увели ее умываться и приводить себя в порядок. Алекс сразу убежал к себе.

Я подошел к Яше. Тот улыбался, но все же выглядел немного растерянным.

— Вот чудилы, а?

— Яш, ты что, телевизор не смотришь? Там все теперь такое.

— Да тыщу лет не смотрел.

— Ну теперь посмотришь. Интересно все ж на себя глянуть.

— Ну да. Я, собственно, ради этого на это и согласился. Как не снять видос, где ты дурачишься вместе со всеми, а потом через десять лет, ностальгически шмыгая, пересматривать. Но как-то они уж больно серьезно дурачатся. Как будто одного меня дураком считают.

— Всех нас.

— Ну да... Черт, как бы Лариса не решила, что с нее хватит. Я ее немного... поуговаривал поучаствовать, думал, она более трезво настроена? Ну что?

В холл вернулись Татьяна и Ксения Рихардовна.

— Пойдемте, она вас зовет.

Татьяна увела Яшу наверх, а Ксения Рихардовна подошла ко мне.

— Кофе хотите выпить?

— Хочу, да.

— Идемте в столовую.

Сделав две чашки кофе из капсул, она поставила их на стол и села напротив меня.

— Ну как там Лариса?

— А вы как думаете? На глазах у миллионов бездельников получить обвинение в том, что ты кого-то то ли подселила, то ли выпустила... Стелла ее уговаривает не уходить — понятно, кадры у них эффектные получились, такое и нарочно не разыграешь. Она пока ни в какую — но, думаю, уговорит.

— И что этот кретин черный на нее накинулся?

— Ну так... с ней правда не все в порядке.

— Вот как? И что же?

— Вы знаете, откуда она?

— Не знаю.

— Город я забыла... в общем, где-то в глуши, на севере то ли Ярославской области, то ли даже в Вологодской. Мать умерла рано, отец пил, на сезонные работы ездил, в общем, почти ею не занимался. Она с бабушкой жила, та ее вырастила, даже помогла в университет поступить, она там два или три курса проучилась. Потом бабушка умерла, и она сразу университет бросила и в Москву поехала — и так денег без бабушкиной пенсии, считай, не было, так она еще в столицу, практически без гроша. Ну и куда тут? Домработницей. Сперва к кому-то, потом вот к Стелле. Давно могла бы вернуться, доучиться, она же неглупая... Стелла даже как-то ей какой-то проект обещала, но забыла, видно, а сама Лариса как-то не заинтересовалась. Ей как будто здесь хорошо было, как дома — Стеллу она обожала, прямо как маму, Татьяну, Алекса... А тут вот влюбилась — и прямо как подросток, со всеми перессорилась...

— Разве они с Татьяной ссорились?

— Ну не совсем, но на грани были... Даже к Эвелине его ревновала. Хотя он-то уж никак, ничего.

Я посмотрел в ее строгие глаза за стеклами очков и решил, что тут уж я ей не поверю: к моему глубокому сожалению, с Яшей и по его поводу Лариса вы­глядела либо довольной, либо очень довольной, либо уж по крайней мере спокойной. Женщины умеют скрывать многое, но не всегда и не всё.

Скорее уж с самой Ксенией что-нибудь не в порядке.

— В общем, этот, как вы говорите, черный кретин почувствовал в ней слабое звено неслучайно. Если они ее все-таки уговорят, будьте тоже к ней повнимательнее, хорошо?

Я обещал, и Ксения тоже пошла к себе — принять таблетку и немного прилечь.

Я остался один в холле, истоптанном чужими ногами, закиданном чужими куртками и заваленном тюками и рюкзаками. Не петь, не плакать. Не верить Алексу — он ненормальный, он сейчас съест таблетку и успокоится, ничего катастрофического не будет. Вообще ничего не будет, кроме тупого шоу с ряжеными колдунами и ведьмами.

Выбежал кто-то из техперсонала, принялся рыться в тюке с оборудованием. Я, извинившись, обошел его, надел куртку и вышел в сад. Уже стемнело, в окнах второго этажа замигали разноцветные лампочки. Укрытые снегом деревья мало напоминали вишни в цвету, но все же я стал думать о них. Точнее, о том, кого в итоге, убегая, забыли. Изгнали из памяти.

Ведь все четыре чеховские главные пьесы — это бурный роман с будущим. Герои мечтают о нем, грезят, волнуются, ссорятся с ним. Видят в нем то небо в алмазах, то писательский или актерский успех, то могилку Константин Гаврилыча, на которую, конечно же, мать с Ниной будут приходить кудри наклонять и плакать... то радость тех, кто будет жить после нас, — в нее перейдут, знамо дело, наши сегодняшние страдания. И по вишневому саду тоже разгуливают устремленные в это самое будущее молодые герои — Петя с Аней, по крайней мере, на уроках я учил детей именно этому. Но все же в последней пьесе в конце мы видим не небо с алмазами, распростершееся над задравшими к нему головы сестрами и умирающим Треплевым, а опустевший дом и одряхлевшего старика — все ушкандыбали в свое будущее, а его не взяли. Его изгнали, забыв — или он изгнал всех и остался охранять прошлое?

Вскоре я замерз и вернулся в дом. Решил зайти к Алексу, поднялся, постучался — но тот только крикнул в ответ «Извините!», и стало как-то понятно, что он не откроет. Оставалось пойти к себе, что я и сделал.

У двери в Дашину комнату я притормозил, прислушался. Татьяна вроде бы не у себя, из комнаты Ксении Рихардовны ничего не слышно. Зайти, проверить? Что? А, да ладно. Что-то да проверится.

Я подергал ручку, стараясь повторять те движения, которые в прошлый раз принесли успех. После двух или трех неудачных попыток дверь сдалась и отворилась. Я вошел.

В комнате все было то же — но что-то не так. Я постоял, пытаясь понять, чтó именно. Кушетка... шкаф... стол... все такое же. Полка — а, браслетик исчез. И — ну конечно — не стало пыли. Равно как и на столе, но там ее было меньше, на полке же книги не вызывали желания взять их в руки, поскольку это было чревато появлением пылевых облаков. Сейчас же их наконец протерли, и чтение выглядело безопасным.

Сначала я открыл Джона Труби — как и в прошлые разы при чтении подобной литературы, инструкции, там содержащиеся, показались мне не более интересными, чем если бы я листал справочник токаря-фрезеровщика. Потом решил уточнить, что там рядом с Евангелием — хм, Ефрем Сирин, толкование на то же Евангелие. Имя святого сразу отозвалось ломотой в спине — пару лет назад Великим постом я внезапно испытал приступ благочестия и сходил на пять-шесть... восемь... служб, даже причастился, чего со мной с ранней юности не бывало. Молитву Ефрема Сирина читали, кажется, каждый раз, и каждый раз это оборачивалось тремя земными поклонами при первом чтении и еще одним — в конце второго. Но книга была объемна и явно содержала в себе не только молитву.

Открыл наугад в середине. Попал — надо же! — на начало главки, открывавшейся цитатой про бесов, изгнанных Христом и вошедших в свиней. «Спросил я также о сем, — писал дальше святой, не уточняя, кому был задан вопрос, — но достаточно ли пространство рая для всех праведников, чтобы им обитать в нем? Спросил я о том, чего нет в Писании, но рассуждение мое от Писания. Вот посмотри на человека: в нем обитал легион всяческих бесов. Не явно ль из того, что воинство то легче и тоньше, чем душа его? Потому и обитало все воинство то в теле одном».

Забавно, подумал я, ставя книгу на место, начал с бесов, а вышел на праведников. Что меня всегда смущало в церковной вере, а после того великопостного загула стало смущать еще больше, — сочетание неоправданной суровости с не­оправданным оптимизмом. Вот и тут, пожалуйста — легионы бесов населяют несчастных нас, а святой волнуется о том, хватит ли всем праведникам в раю места или им придется стоять друг у друга на головах. Ей-Богу, Яшин подход, когда каждому выделялся один демон, но такой, что поди от него избавься, показался мне как-то реалистичнее.

А что до самого этого евангельского места, то кто-то из великих его цитировал. Толстой, небось. Но где? В каком-то эпиграфе, но к чему?

Ну да. Какой Толстой. Совсем забурел я тут, прав Яша. Извините, Фёдор Михалыч, обдернулся.

Нет, с людьми так нельзя, — решил я, выходя. Люди слабы, настоящее их тревожно, а будущее безрадостно. Людям нужно утешение и снисхождение, замешанное на легком презрении, правда, доктор? Больше «мы отдохнем» и меньше неба в алмазах. Не петь, не плакать — утешить, успокоить, забыть.

* * *

Нас опять посадили в ряд. Яша был насуплен, Алекс бледен и ни на кого не смотрел, Ксения Рихардовна собранна — спина прямая, губы поджаты, Лариса, оказавшаяся рядом со мной — наоборот: заплаканная (Аскольд, выполнявший в полевых условиях обязанности еще и гримера, потрудился над ее лицом, но полностью скрыть припухлости у глаз не сумел), поникшая — с Яшей у них явно случилась размолвка. Пятеро экстрасенсов — Чеслав мрачно возвышался в углу над креслом — подходили по одному, Гаспар опять доставал свои черточки, Парфентий читал то ли мантры, то ли сутры и размахивал конструкциями из косточек, проволок и веревок, Роман просто вперивался каждому в глаза, делая какие-то пассы, потом просил закрыть глаза, потом открыть и снова вращал руками. Мельхиор конструкций из косточек не делал, а обвешался ими — в сочетании с перышками, ракушками и продырявленными камнями — сам и ходил взад-вперед, стуча в бубен и что-то быстро напевая — при этом не сводя острого взгляда с наших уставших уже усмехаться и недоумевать лиц. Оригинальнее всех, впрочем, выступила Леонида: они с Гектором вынесли столик, четыре свечки и какую-то круглую штуку типа мандалы, после чего она провела экспресс-сеанс спиритизма, вызвав дух ни много ни мало Тургенева. Иван Сергеевич отвечал односложно и, видимо, невпопад, потому что Леонида кусала губы, злилась и в конце оттолкнула свое мандалоблюдце так резко, что оно слетело со стола и покатилось к ногам Алекса, отчего тот побледнел еще больше, а Леонида, наоборот, приободрилась.

Полина не вмешивалась, только куталась в шаль. Похоже, за утро и день она продрогла до выпирающих из-под шали костей и, вероятно, по ее просьбе Стелла распорядилась выкрутить отопление на максимум, так что за время «диагностики» взопрели все, особенно операторы. Когда объявили конец съемок, все побежали в столовую пить минералку и пиво, водопой незаметно перетек в ужин, кормили на этот раз сразу всех, для чего в столовую были внесены какие-то разномастные столы и стулья, и стало очень тесно. Алекс куда-то делся сразу после завершения шоу, Ксения и Лариса от ужина отказались, я думал, что они пошли к себе, но когда после еды я, собравшись пройтись, пошел в прихожую одеваться, там оказались Ксения и Алекс, к моему удивлению — отношения их вряд ли можно было назвать близкими, — о чем-то беседующие. При моем появлении Алекс пожелал нам обоим спокойной ночи и скрылся в доме, а Ксения, спросив, собираюсь ли я выйти, тоже оделась.

— Поздравляю вас, — сказала англичанка, едва мы перешагнули порог и вышли в снежное, мглистое и местами подсвеченное; фонари, надо сказать, в этот вечер мерцали как-то особенно пленительно.

— С чем же это?

— Стелла считает, что шоу удается на славу.

— Вы с ней говорили?

— Нет. Она говорила Полине и режиссеру. Алекс подслушал.

— Что ж, спасибо. И вас тогда.

— Спасибо. Но вас не только с этим.

— А с чем еще?

— Вы, так сказать, вышли в финал. Вместе с Алексом и Ларисой.

— То есть?..

— То есть духи, демоны или, как они говорят, «сущности» обнаружены в вас, Ларисе и папе девочек. Собственно, поэтому Стелла и считает, что шоу будет удачным — Лариса и Алекс реагируют очень остро и натурально. Главная же проблема телевидения — пластмассовость, не только шоумены и их «гости», всякие там независимые эксперты, но и зрители, сходив на пару передач, делаются какими-то ненастоящими. А тут живые люди — с мышами в голове, так такие они и живее.

— Хм.

Я ожидал чего-то такого, тем не менее на открытом участке шеи сразу почувствовался неприятный холод, и я остановился, чтобы подтянуть шарф.

— Что ж, горд быть носителем.

— Ну и вам решать, будет ли шоу и впрямь удачным.

Произнеся эту загадочную фразу, Ксения тоже пожелала мне спокойной ночи и ушла в дом. А я остался гадать, что она имела в виду. Что я не такой натуральный, как те двое? Ну да, наверное. Ну и что из этого? Что я такого могу решить? Отказаться участвовать в этом балагане? Но гонорар за съемки представлялся очень неплохим добавлением к накопленным за осень деньгам — да и интерес, обычный интерес зеваки, заставляющий застывать у экрана, когда одетые в дорогое люди там ругаются-обзываются-плещутся соком и другими телесными жидкостями, тоже оставался и играл роль. Несмотря на сочувствие к Ларисе и предупреждения Алекса — или, точнее, благодаря последним.

Сделав несколько кругов по дорожкам, замерзнув и так ни до чего и не додумавшись, я пошел спать.

* * *

Назавтра съемки начались с утра — и со скандала. Стелла и режиссер предполагали, что гостбастеры будут изгонять духов просто по очереди — кто преуспеет, тот и молодец, возьми пирожок с полки. Но начать ритуал немедленно был согласен только Чеслав — остальные настаивали на выполнении всяких предварительных действий.

Гаспар требовал, чтобы все вооружились его оберегами — очередными карточками с черточками, а также веревочками с узелочками, Парфентий соглашался на карточки, но веревочки с негодованием отвергал, предлагая взамен их свои, много лучшие, Мельхиор, потрясая бубном, заявлял, что сначала надо провести ритуал очищения пространства и обязательно зафиксировать его на пленку, Леонида его поддерживала, но пляски с бубном считала недостаточными и твердила что-то про молот Тора — я пытался представить, как она извлечет его из расшитой звездами и закорючками сумки и примется им размахивать, а Роман, не вступая в пререкания, вышел, вернулся с Татьяной, несущей вазу с водой, и принялся этой водой рисовать пентакли на зеркале.

— Перестань! — увидев это, закричал Чеслав. — Ты ему выход закрываешь! Хочешь, чтобы его по комнате мотало? Пусть в зеркало смоется!

— Да мы его перед зеркалом и посадим, — поддержала его Леонида, — так быстрее пойдет, надо, чтобы пациент себя видел, лучше тужиться будет.

— Чушь говорите, — не принял поддержки Чеслав, — всё, что видит «пациент», видит и сущность... Нам врасплох ее надо застать, понимаете? Врасплох!

— Сам ты чушь говоришь, — гремел бубном Мельхиор, — ему глаза завязать надо, а после заговора развязать сразу, дух в зеркало шмыгнет, зеркало раскокаем, и все дела!

— Тебе об голову если раскокать, то да. А так он только злее станет! — предвещал Чеслав.

Тут до спорящих снизошла Полина, сообщив, что зеркало тоже не подготовлено к принятию духа и ни одна уважающая себя сущность туда засовываться не станет. А ритуал, делающий его пригодным вместилищем для потусторонних гостей, занимает немало времени и проводить его должна высококвалифицированная ведьма. Поняв, кого она имеет в виду, участники приуныли, а телевизионщики, наскоро посовещавшись, приняли решение вынести зеркало от греха в другую комнату.

Но спорщиков это не примирило. Только Гаспар продолжал полагаться на обереги, остальные, даже Парфентий со своими суперверевками, настаивали, что выгнанные из нас «сущности» следует обязательно куда-то загнать, а не давать им самим решать, куда направиться. А вот насчет узилища для изгнанников договориться не удавалось: Мельхиор собирался за неимением зеркала загонять духов в восковые фигурки, Леонида — в освященный куб, который она нарисует в пространстве своим молотом — кажется, он все-таки был воображае­мым, Парфентий предлагал оборудовать ловушку в саду, водрузив очередного «ловца снов» над ямой и скрепив все это дело печатью. Роман молчал, видимо, полагая, что с устранением зеркала основная опасность миновала. А Чеслав, кровожадно щурясь, обещал обезвредить подселенцев тайным чрезвычайно мощным заклинанием — но, поскольку он не вправе никому его раскрывать, всем придется в этот момент выйти из комнаты, ну и съемку, разумеется, прекратить. Мне казалось, что не только я, но и Стелла в этот момент с трудом сдерживала смех, но потом я посмотрел на Алекса — он был бледен как полотно, похоже, он-то воспринимал черного мага всерьез. Тут и Стелла посерьезнела — к ней подошел режиссер и принялся что-то шептать, показывая на часы. Она подозвала Гектора, тот пообщался с взиравшей на всё это с выражением легкой брезгливости Полиной, та пожала плечами — и вышла.

Вернулась она через пару минут с покрытым прихотливыми орнаментами сундучком. Водрузив его на стол — споры в этот момент притихли, — намеренно неторопливо и даже чуть-чуть торжественно открыла его ключом и извлекла оттуда небольшую бутылку темно-синего стекла с узором на передней грани, изображавшим кричащее человеческое лицо. Дождавшись окончательной тишины, сказала:

— Сюда.

Полемики не последовало. Быстро посовещавшись, Гектор и режиссер дали экзорцистам время на очищение комнаты — двадцать минут на всех. а нас на это время попросили выйти из кадра. Лариса в холле опять попала в окружение женщин — Татьяны и Ксении, Стелла тоже подошла на минуту, Яша не показывался, — а Алекс на этот раз сам подошел ко мне.

— Вы видели это?

— Я? Насмотрелся, да. Или вы про что-то конкретное?

— Этот сосуд.

— Бутылку ведьмину? Художественная вещь. Сувенир, думаю, из Египта откуда-нибудь.

— Я... Ну ладно. Вы — пожалуйста, я прошу вас. Сделайте это.

— Что?

— Когда меня поведут... Я отвлеку их. Сделаю так, что все ко мне сбегутся. А вы в это время возьмите ее — бутылку — и спрячьте куда-нибудь.

— Зачем?

— Я прошу вас. Я не могу... оставить его у них.

— Да кого?

— Неважно.

Алекс показал куда-то себе на грудь.

— Я не могу, чтобы они заперли его в бутылке, загнали в зеркало и разбили или стали мучить своими мантрами. Он — это тоже я... слабее, может быть, хуже, но я. Я не смогу... существовать, если отдам его им.

Я молчал. Просьба была, мягко говоря, неожиданна и трудновыполнима, но если хорошему человеку нужно... Точнее, необходимо. А Алекс был хорошим человеком, в этом я не сомневался.

Первой в съемочную завели Ларису. Только тут появился Яша, сел в дальнее кресло, смотрел на закрытую дверь хмуро, но без решительности. Алекс сидел в другом углу, полузакрыв глаза. Татьяна ушла, Ксения Рихардовна, выпрямив спину сильнее обычного, постояла у двери, потом тоже вышла, потом вернулась. За дверью было тихо, потом донеслись удары бубна, потом Лариса что-то громко сказала, потом снова стало тихо — максимум какое-то бормотание. Затем кто-то взвыл — кажется, это был Чеслав. Ксения сделала движение, чтобы открыть дверь, но удержалась. Через минуту дверь открылась сама — из нее, утирая пот, вышел Гаспар, тут же раздался голос режиссера «Снято!», Ксения рванула в гостиную и помогла Стелле вывести пошатывающуюся, заплаканную Ларису. За ними стали выходить телевизионщики, достававшие на ходу сигареты, Мельхиор, вспотевший даже сильнее Гаспара, Леонида, Роман... Яша, тоже подошедший к Ларисе, спросил ее о чем-то, а потом быстрыми шагами направился к одевавшемуся Гаспару и, кажется, собирался дать ему в морду, даже замахнулся — но замешкался, и его руку легко перехватил оказавшийся рядом Аскольд. Перехватил, покачал головой, наклонился, что-то сказал — негромко, но веско.

Увлеченный этой сценой, я не заметил, как Стелла отошла от Ларисы и подошла ко мне.

— Вы следующий, — сказала она тихо. — Лариса блестяще справилась, я ей двойной гонорар выплачу. Если и у вас всё будет хорошо — вам тоже.

— Спасибо. Я постараюсь.

Глядя ей вслед, я гадал: какая фраза более загадочна — ее про «будет хорошо» или мое обещание постараться? Что я могу такого изобразить, что заслужу высокую оценку творческой группы и ее руководства?

Уж точно не петь.

То ли мне показалось, то ли лампы светили ярче, чем при «диагностике». И — прямо мне в лицо. Я сидел на стуле — не в кресле, а на высоком стуле, стоящем в центре вписанного в круг треугольника — круг, в свою очередь, был окружен — отреуголен — другим треугольником; думаю, если бы помещение было побольше, они могли бы нагородить пару десятков таких фигур, одна в другой, лишь хватило бы соли. Да, по намеченным на полу линиям было щедро посыпано крупной солью, смешанной, кажется, с мелом. За спинкой стула стоял столик, на котором горели свечи — их пламя как-то неприятно растворялось в свете софитов — и стояла ваза с водой.

Из-за света, бившего в глаза, окружающих я видел плохо. По крайней мере, пока они стояли за пределами круга. Потом их кучка рассыпалась: женская фигура пошла направо… ну, то есть встала слева от меня, кто-то еще — в другую сторону, Чеслав вошел в круг и встал сзади, что меня несколько напрягло, кто-то еще — кажется, Парфентий — остался на месте, а Гаспар и Мельхиор встали прямо передо мной. По сигналу Гектора один достал свои бумажки с черточками и принялся что-то гудеть себе под нос, другой извлек из кармана балахона луковицу и восковую фигурку. Под бормотание Гаспара он принялся очищать луковицу — мне было не по себе, тем более что Чеслав тем временем положил свою пятерню мне на голову, я ждал, что мне то ли брызнут луковым соком в глаза, то ли начнут откручивать голову, но пока обходилось. Мельхиор просто освободил луковицу от кожуры, потом сжал ее в руке, отчего сок не брызнул, а просто потек по пальцам, смазал фигурку этим соком, а потом кинул ее на пол, схватил бубен и под его бумканье и бабаханье принялся переступать ногами, высоко поднимая их и переваливаясь. Я все ждал, что он наступит на фигурку, но он все никак не попадал по ней и только тогда, когда закончил барабанить, а я уже уверился в ее сохранности, он наконец поставил на нее мокасин и растер в мелкую крошку. В этот момент Чеслав убрал руку с моей головы и через секунду вернул ее — холодной и мокрой. Видимо, в вазе была святая вода — то, что орудовать ею доверили черному магу, было моментом прямо-таки демонстративной эклектики. Я вздрогнул и, кажется, даже немного вскрикнул.

— Пробуждается, — с удовлетворением сказал Гаспар.

Мельхиор кивнул и снова стал колотить в бубен.

— Свяжем? — спросил из-за спины голос Чеслава.

Холодная длань его продолжала обжимать мою голову.

Гаспар кивнул, отошел назад и тут же вернулся с веревкой — видимо, Парфентий держал ее наготове. Это была уже не ловушка для духов, а нормальный такой шпагат, на котором хоть белье вешай, хоть человека. Я дернулся — скорее инстинктивно. Чеслав переместил руку с головы на мое плечо, подключил вторую и вжал меня в стул.

— Да какого черта?

Голос мой неожиданно для меня самого прозвучал низко и громко — что редко бывает в моменты испуга; если кто-то полагал, что во мне и впрямь засел демон, ему в этот момент пришло весомое подтверждение его правоты.

— Погодите. Он еще не сопротивляется.

Справа в мое поле зрения вошел Роман — спокойный и собранный.

— Да как не сопротивляется-то? Вон, смотри.

Чеслав продолжал впиваться мне в плечи.

— Это не он. Это носитель. Отпусти пока. А с ним я сейчас поговорю.

Самый молодой из всех, Роман держался так уверенно, как будто был старшим. Кажется, это произвело впечатление даже на Чеслава, по крайней мере, давление на мои плечи ослабло.

— Владислав, — Роман встал передо мной, Гаспар с Мельхиором неохотно посторонились, — сейчас я буду говорить с сущностью, которая в вас находится. Вам не нужно слушать то, что я говорю — то есть слышать вы будете, но вслушиваться вам совершенно необязательно. Отвечать тоже не нужно — отвечать будет она. Словами или как-то еще — мы с ней договоримся. А вам я сейчас помогу расслабиться — это нужно и для вашего спокойствия, и для безопасно­сти: чем меньше вы будете участвовать в нашей с ней беседе, тем меньше шансов, что она захочет причинить вам вред. Хорошо?

— Делайте что хотите, только уберите веревку.

— Гаспар, уберите веревку, пожалуйста, носитель сейчас войдет в транс, и веревка нам точно не понадобится... Спасибо. Вам удобно? Сядьте поудобнее, когда вы будете в трансе, вам должно быть удобно сидеть... Вот хорошо. Расслабляйтесь... Глаза можно оставить открытыми или закрыть их после того, как вас начнет клонить ко сну. Попробуйте сосредоточиться на дыхании. Дышите спокойно, чувствуйте, как воздух проникает к вам в легкие. С каждым выдохом вам делается все спокойнее, тело все больше расслабляется... Концы ваших ног, которые касаются пола, уже совершенно расслаблены, расслабление идет вверх, доходит до голеней, до икр, до бедер...

Я видел, как, продолжая говорить, Роман делает знак Мельхиору, тот сперва начинает ритмично постукивать в бубен — скорее поглаживать его, затем, отдав инструмент Гаспару, сменяет Чеслава за моей спиной — это сильно способствует моему спокойствию — и принимается поглаживать мне плечи и голову. От этого мне хочется закрыть глаза, я вспоминаю, что их можно закрыть, но из духа противоречия оставляю их открытыми. На это уходят последние силы. Под монотонный звук голоса Романа я всё равно закрываю их — и понимаю, что уже не могу пошевелить ни рукой, ни ногой, ни чем-то еще. Роман — надеюсь, что он — подносит руку к моему лицу, я чувствую тепло от нее, затем перестает говорить.

Точнее, перестает говорить со мной.

— Кто ты?

Я вздрагиваю — но только внутренне. Внешне я неподвижен.

— Как твое имя?

Я хочу ответить, невзирая на предупреждение. Но не в силах этого сделать.

— Назови мне имя. Ты будешь говорить? Ты будешь молчать? Хорошо, молчи. Я буду задавать тебе вопросы, а ты будешь говорить мне «да» или «нет». Сейчас я положу ему руки на колени...

Теплые ладони касаются моих кистей, перемещая их с бедер слегка вперед.

— ...и когда ты будешь говорить «да», ты будешь приподнимать ему мизинец правой руки. А когда будешь говорить «нет» — мизинец левой. Понял? Ответь.

К моему удивлению, мизинец правой руки приподнимается. Сам.

— Ты вошел в этого человека давно?

Правый мизинец говорит «да».

— Ты один в нем?

Левый мизинец дает отрицательный ответ.

— Вас там много?

— «Да».

— Вы мешаете друг другу?

— «Да», — но какое-то неуверенное.

— Вы мешаете друг другу. Вы хотите, чтобы вам стало свободнее?

— «Нет».

— Пусть говорит кто-то один. У вас есть старший?

— «Да».

Как интересно. У демонов есть директор. А завуч по воспитательной работе имеется?

— Ты старший среди тех, кто вошел в него?

Пауза. Неуверенное дрожание правого пальца.

— Как ты вошел в него?

Молчание.

— Ты можешь говорить?

Молчание.

— Ты можешь говорить словами?

Левый мизинец.

— Ты хорошо меня слышишь?

Пауза.

Мизинец.

Левый.

— Дух немый и глухий, — Роман возвышает голос, — повелеваю тебе выйти из него!

Мельхиор — или кто-то еще — вцепляется в плечи. Мне неприятно. Пока Роман говорил спокойно, мне нравился его голос. Но когда он прибавил громкости, мне стало не по себе. И еще я не могу пошевелиться, от этого тоже не по себе. И еще я перестал слышать, что они говорят — а это уже опасно. Вдруг опять захотят связать или еще что.

— ...выйти из него...

Нет, когда Роман говорит один, я еще слышу. Плохо только, что теперь они все что-то говорят.

— У него там пусто.

— Не совсем. Но часть души отсутствует.

— Это Анима. Женская часть.

— Ерунда. Как раз с женской-то частью все в порядке. Он не гей случайно?

«Сами вы пидоры», — рождается логичный ответ. Но его некому произнести.

— Заканчивайте!

Это Гектор.

— Роман, достаточно! Это ненатурально уже.

Это Стелла. Ха, я-то надеялся, что по натуральности я и Ларису с Алексом уделаю. Не судьба.

— Сейчас я досчитаю от десяти до одного, и вы выйдете из транса. Десять... девять... восемь... семь...

Выхожу. Встаю. Фиксирую взглядом бутылочку в углу на столе. Около нее птицей у гнезда — Леонида. Гектор что-то вещает в камеру, Полина величественно хмурится, Чеслав с брезгливым видом выносит вазу из поля зрения камер и отдает ассистенту. Гаспар тасует бумажки.

— Идти сможете?

Роман, Парфентий и Мельхиор подходят ко мне, берут под руки. Я могу идти, а вот объяснить, что могу, мне пока трудно. Предпочитаю опереться на них и дать себя вывести.

Гостбастеры возвращаются, через минуту вместо Стеллы в холл выходит режиссер.

— Вы себя хорошо чувствуете?

— Лучше не бывает.

— Всё хорошо, очень удачная сцена. Стелла Игоревна считает, что ребята затянули маленько, но при монтаже всё поправим. Отлично справились!

Ясно. Не видать мне двойного гонорара, увы.

Телекомпания выходит на перекур, я тоже иду одеваться. Подходит Алекс:

— Я очень на вас надеюсь.

Я киваю, пытаюсь улыбнуться. Получается, вероятно, не очень, потому что он спрашивает:

— Вам очень плохо?

— Нет, — я, наконец, выдавливаю улыбку, — что вы, наоборот. Даже легкость какая-то...

Он смотрит еще внимательнее.

— Я раньше любил, когда мне легко. Теперь нет. Душа должна летать... но не парить.

Да иди ты с твоими мудростями. Что они, кстати, про душу там говорили?

— Наверное, вы правы, Алекс. Я пойду проветрюсь.

— Не опоздайте.

— Да вот они там курят у беседки. Замечу, когда пойдут.

Вышел. Стою, не знаю куда пойти. Участок кажется маленьким: здесь дымят младшие телевизонщики, в стороне от них выпускает из вейп-машинки пар Полина — когда куришь, трудно поджимать губы, поэтому за этим занятием лицо ее кажется не таким неприятным, но идти в ее сторону все равно неохота, там теснятся не поместившиеся в гараж машины, тут что-то внушает затягивающемуся толстенькой сигариллкой режиссеру толстенький Гектор... А слева сугробы, и тропинок нет. Поэтому я стою, как дурак, у порога и фантазирую: куда же делись те — ну ладно, сущности — которых я тут видел вначале? Обитатели здешних мест, поначалу расположившиеся ко мне, а впоследствии чем-то мною разочарованные? Или это галлюцинации, вызванные городским переутомлением? Или кто-то из них впрямь подселился ко мне, а сейчас эти скоморохи случайно иль нарочно потревожили его там, а то и вытурили? В затемненном стекле «Ауди» — кажется, режиссерского — показываются огоньки, будто рвущиеся наружу. Пленные духи? С собой возят на случай, если на месте своих не окажется? Для проверки оборачиваюсь — ну да, на втором этаже кто-то включил гирлянды. Правильно, вечереет уже.

Вот и режиссер объявляет конец перекура. Затушивают, аккуратно доносят до урны, идут работать.

Смотрю на проходящих мимо операторов, осветителя, Аскольда, режиссера — он ободряюще улыбается мне, Полину — даже она изображает на вытесанном из твердых пород дерева лице симпатию — и думаю: как же так, мы, такие просвещенные, скептичные, ироничные, стоило дойти до дела, оказались слабее того же Алекса, ну то есть совсем никуда? Ну хорошо, Лариса не была скептиком, главными скептиками были Яша и Ксения, но почему-то мне кажется, что, пади выбор на них, они бы оказались не лучше нас с ней. Или все-таки выбор был продуман и эти про нас всё поняли, нашли слабые звенья?

Откуда эти слабые звенья, кстати? Вроде передача такая была. Уж не Стелла ли продюсировала?

При мысли о телевизоре вздрагиваю. И что, правда, вместо того чтобы дать всему этому завершиться, цирку уехать, клоунам разойтись по клиентам, получить гонорар и дальше жить спокойно, учить девочек и копить жирок для дальнейшей спокойной жизни — я сейчас пойду похищать Полинину посудину, изображать из себя Алексова брата по разуму, не дай Бог, попаду под какую-нибудь из камер — да наверняка попаду... и дальше мне останется только наслаждаться нечаянной славой и зарабатывать на треш-стримах «Филолог-мистик похищает недопитую бутыль у бомжа»?

Мамочка бы этого не одобрила. Боженька... ну Он — не знаю, а батюшка, у которого был на исповеди последний раз (ох, давно...), точно сказал бы, что от волхвов следует держаться подальше, красть нехорошо, а изгонять демонов следует в храме, да и то не факт, а лучше всего — молиться, поститься и причащаться. Но кто же — не я ли? — говорил, что детей следует почаще предоставлять самим себе? А это значит — быть наедине со своими страхами, стыдными мечтаниями, суевериями. Со своими демонами, да. С душой, где все это гнездится.

Если она у тебя есть.

Вхожу, снимаю шарф. Снег попадает за шиворот. Алекса уже ведут в зал. Снимаю куртку, шапку. Ботинки не снимаю — который день все ходят по дому в уличной обуви. Вешаю куртку поверх чьего-то анорака, дышу на руки — стоял без перчаток, кожа на руках задубела. Выходят режиссер с Гектором, первый что-то втолковывает второму, сам аж подергивается от возбуждения. Увидев меня, подмигивает — как-то он ко мне проникся; может, гей? Гектор кивает. Заходят обратно.

Со стороны столовой входит Татьяна. Глядит с сомнением: я в форме, можно грузить или пока не стоит?

— Как Лариса? — решаю сразу узнать, в чем дело.

Угадываю.

— Лариса никак не успокоится. Только перестанет — и опять плачет. Что-то они с ней сделали... Может, подойдете?

— А что Яша? И Ксения?

— Ксения велела ей поспать и к девочкам пошла. А то они второй день сидят по комнатам безвылазно. Яша там, но толку от него...

Мне приятно это слышать. Но осенью было бы гораздо приятнее.

— Не могу, Тань. У меня тут дело... с Алексом.

Алекс легок на помине — вскрикивает. Татьяна вздрагивает.

— Его-то они совсем дураком сделают...

— Да уж не глупее некоторых, — я улыбаюсь ей ободряюще.

— Думаешь, — внезапно она наконец переходит на «ты», — он их объегорит как-нибудь?

Она говорит не совсем «объегорит». Ничего, запикают, если потребуется.

— Не сомневаюсь.

На самом деле я боюсь дико — и за него, и за них. Не помню, когда я послед­ний раз так боялся.

— Ну ладно. Приходи, когда тут... закончите. А я пойду хоть чаю ей заварю с мелиссой.

В дверях ее застает новый Алексов вопль. Останавливается, оборачивается — я делаю ей успокаивающий жест рукой, она кивает и удаляется.

Через минуту раздается третий вопль — не чета первым двум. От этого, кажется, дрожат стены. Надеюсь, он не застал ее с чаем на лестнице, а то неровен час обольется.

Я встаю, подхожу к двери в зал. Встаю у двери, приоткрываю, чтоб сделать щелочку.

— Да держи ты его!

Это, кажется, Чеслав.

— Отойди!

Это Роман.

— Ааааааа!

Это женщина. Леонида?

— Ах ты гад! — Чеслав пыхтит, явно там борьба какая-то.

— Прекратите! — Стелла решила, что настала пора вмешаться. — Что с ней?

— Он ее по ноге пнул! Ничего, заживет.

— Ааа!

Это опять Леонида. Кажется, на нее теперь что-то упало.

— Да держи!..

Дальше уже придется запикивать с полной выкладкой. А мне пора отойти от двери — сцена явно стремится вырваться за кулисы.

Успеваю вовремя — первым выбегает Алекс, за ним Аскольд — он быстрее, и ноги его длиннее, но одной из них он зацепляется за коврик — кажется, я его случайно подвернул, люблю, знаете ли, шаркать ногами — и падает. Бегущий следом Чеслав вынужден его огибать, Алекс тем временем успевает прорваться в правый коридор, туда, где наши с Татьяной и Ксенией комнаты. За Чеславом, шумно дыша, несется Гектор, за ним — уже шагом — выходят Парфентий с Романом, о чем-то споря: кажется, Роман считает, что кто-то из магов сделал что-то недопустимое, а Парфентий то ли уточняет, что именно, то ли не соглашается. За ними появляются Стелла с режиссером, Стелла видит меня, видит скрывающихся в коридоре Гектора, Чеслава и Аскольда, делает жест — типа «следуйте за ними, надо помочь» и направляется туда же, режиссер за ней.

Но я иду не за ней, а в зал. Там расслабляются операторы, сидит с еще более недовольным, чем обычно, видом Полина, одна из ламп повалена, но ее никто не пытается поднять. Рядом с упавшим софитом сидит на полу Леонида, держась за коленку, рядом на корточках — осветитель и Мельхиор. Путь к бутылке свободен. Я быстрым шагом иду к столику, беру сосуд, разворачиваюсь — Мельхиор уже стоит передо мной в боевой готовности. Я впервые рассматриваю его внимательно: зеленые кошачьи глаза, тяжелая челюсть, в распахнутом вороте балахона из-под амулетов просматриваются накачанные грудные мышцы. Мощные покрытые татуировками предплечья я разглядел еще раньше, пока он плясал.

— С ума сошел? — шипит он. — Поставь на место.

— А то что? — спрашиваю я.

— Опасно, дурак.

— Вырвутся?

Он молчит, но правое плечо, вижу, начинает отходить назад. Глаза меняют цвет — адреналин бурлит, сейчас выплеснется наружу. Я прикидываю: от первого удара я, пожалуй что, уклонюсь, но бить в ответ нет смысла — силы неравны, надо пытаться убежать... куда? Алекса сейчас скручивают, потом той же кодлой пойдут за мной... Забаррикадироваться в подвале?

— Мельхиор, голубчик!

Это Полина.

— Что?

Он не поворачивается — догадывается, что могу смыться.

— Успокойтесь. Они не вырвутся, бутылка как раз для таких случаев. А вы, — это уже мне, — поставьте артефакт, он дорогой, поверьте, вряд ли расплатитесь. А порча для несостоятельных должников — одна из моих специализаций, имейте в виду.

— Да он ненормальный, — возражает с пола Леонида, кажется, на коленке у нее дыра, вот Алекс негодяй, любимые легинсы порвал колдунье, — ребята, зафиксируйте его...

— Отставить! Снимайте! — в дверях появляется режиссер и останавливает тронувшихся было с места камерамэнов.

Те бросаются к аппаратуре, Мельхиор расслабляется, режиссер, ругаясь, что олухи упускают лучшие сцены, двигается к своему креслу с пультом, я бросаюсь наутек. Мельхиор чуть запаздывает с реакцией, осветитель то ли присоединяется к нему, то ли нет, остальные вроде остаются. Я, как мне кажется, в два прыжка промахиваю холл, вот лестница в подвал, заперт? нет, повезло — я внутри, ничего, кроме теннисного стола, чем можно припереть дверь, здесь нет, я припираю, но от первого же толчка Мельхиора бедный столик начинает выгибаться, как испуганная лошадка. У меня полминуты, не больше.

Я встряхиваю бутылку и делаю глубокий вдох. «Не вырывайтесь, — прошу я, — просто выйдите. Я не выгоню вас, не сожгу, не загоню в восковую фигурку, чтобы развоплотить, растопив воск. Я просто пущу вас в другое место, просторное — душа моя пуста, вы слышали, там ни веры, ни идеалов, ни дорогих сердцу воспоминаний — идите туда, располагайтесь, чувствуйте себя как дома. Я не могу быть ни борцом, ни подвижником, я могу быть учителем, я хороший учитель, я знаю только то, что мне интересно, поэтому я правда могу учить других — и еще я могу быть домом. Вам будет хорошо во мне!»

Дверь лязгает, стол взбрыкивает — они выходят. Они выходят, черт меня побери. Вот Даша — как же она хороша!, вот девочка, Стеллина нерожденная дочка, вот еще молодая женщина, с очень бледным чуть одутловатым лицом, рядом с ней пожилая, хромая, скрюченная, но глаза и у той, и у этой похожи на Ларису... вот женщина в больничном халате — жена Алекса? но она вроде еще жива, а вот моя Инна — она-то точно жива, любовь моя разлюбленная, верста коломенская... чертовщина какая-то... а это кто, в платье позапрошлого века? и этот парень в сюртуке, и этот в косоворотке... мальчуган в матроске... цыганенок какой-то... а эта девочка? чуть ли не Эвелина — да она, она... пожилой дядька в халате с ехидной улыбкой... одноногий с орденскими планками... еще одна старуха, в шали, из-под нее тоже военная форма какая-то... да куда вы все? я столько не вмещу, я не понимаю, откуда вы, что это вообще такое, как теперь жить, как... теперь жить.