НАБЛЮДАТЕЛЬ

рецензии

Детство, каким оно было

Исай Мильчик. Стёпкино детство, или Завтра — бунт! / Предисловие Лидии Чуковской / СПб.: АНО РОССИКА «Лики» — ИД «Лики», 2026.

Сегодня эта детская книжка читается во многом не так, как девяносто лет назад, когда она была написана. И вычитывается из нее не только то, что было заложено в нее изначально, то есть предельно честный рассказ о тяжкой доле мальчика из самой что ни на есть народной гущи, ушедшего, как и Максим Горький, «в люди» еще ребенком, а потом — прямым ходом в революцию и хлебнувшего лиха, что называется, по самое не могу. Да так, что этого лиха хватило автору — а книга во многом автобиографична — на всю его жизнь, оборвавшуюся в 1938-м в подвале ленин­градского Большого дома. Хотя такой рассказ — словно донесшийся до нас голос из очень уже далекого времени — тоже ценность, и немалая. Как всякое живое, дышащее свидетельство того, что и есть наша непридуманная и отнюдь не приукрашенная история.

Итак, Стёпка Засорин. Родом из волжского городка Рыбноводска — так названа в повести Астрахань, где родился и Исай Мильчик. Безотцовщина, бедняк, вечно полуголодный и едва-едва одетый, внук отставного канонира Ефима Засорина, ныне сторожа при таможенных амбарах. Время действия обозначено точно — это лето 1892 года. Стёпке, стало быть, тринадцать лет, как и автору в том же году.

И злосчастная судьба, издавна к нему беспощадная, бросила его, желторотого мальчишку, прямиком в страшное событие того года — холерный бунт в Астрахани, городе, издавна известном как холерные ворота России. Сейчас-то понятно, что бунт этот, кровавый и крайне жестокий, вызван был не в последнюю очередь простым человеческим невежеством, и народ, громивший холерные бараки («морилки», как называли их тогда) и выкидывавший из больничных окон врачей и фельдшеров, а заодно ломавший и крушивший что по дороге ни попадется — не пропадать же, в самом деле, буржуйскому добру, да и кулаки уже чешутся, — и сам стал жертвой собственной малограмотности и вкупе с ней жестокости. Той самой, что так страшно отозвалась четверть века спустя — уже в масштабе государственном.

А уж битва простого, очень простого народа с теми, кого этот народ издавна привык ненавидеть и бояться, разыгралась в то лето не на шутку. Какие там шутки: «громит народ, — написано в повести, — кряжистые, литого камня амбары богатеев-купцов. Амбары доверху набиты красной рыбой — белугой, севрюгой, осетром. <…> Раскачиваются длинные сукастые бревна и бахают в железные ворота. Бах-бух! Бах-бух! Земля трясется и вздрагивает от ударов. Бунт это!» А следом за богатеями и фараонами (жандармами) достается и докторам с фельдшерами: известно ведь, кричит один из бунтарей, что в морилках этих людей не лечат, а калечат, и вообще — «тебя бы так лечить!». У них, у богачей, небось и холеры-то никакой нет. Это они все нарочно для нас придумали — дабы уморить людей побольше.

И те же бунтари, а с ними и раззадорившиеся, разгоряченные ребятишки вместе со Стёпкой «спасают» из холерных фургонов — тех, что переделаны прямо из фургонов собачьих, — несчастных позеленевших больных, заодно и вытаскивают их из больниц, а потом укладывают прямо на улице: пусть наконец-то родные встретятся с теми, кого, небось, и не чаяли увидеть живыми. Известно ведь — «кого фургонщики схватят, с тем уж навеки простись», думает Стёпка. Будет начальство знать, как стращать и душить народ в этих своих морилках. Чего-то хорошего ждать от него не приходится. Знакомы, чай, не одно десятилетие.

И растекается, множится эта чуть ли не вселенская ненависть, а с ней вместе и злоба по всему городу. И никого уже не боятся бунтовщики — ни губернатора, обратившегося к ним с балкона, ни городовых, переодетых в фургонщиков, ни священника, молящего их вспомнить о Боге и заодно о том, что «несть власти аще не от Бога», а стало быть, подчиняйся этой власти и не вздумай на нее роптать, пусть она обманет тебя хоть самым неприкрытым образом.

Потому что очень уж хорошо знает народ и городовых-будочников, жестоких и вечно за всем и всеми надзирающих, да и на руку частенько нечистых, и мастеровых своих, только и смотрящих, как бы обмануть простака-рабочего, и толстопузых хозяев, тоже не больно-то щедрых к тем, кто на них работает от зари до зари. Так работал в токарной мастерской, на тяжелейшем приводном колесе «вертельщиком» уже после бунта тринадцатилетний Стёпка, от немыслимой усталости — поверти-ка колесо взад-вперед двенадцать часов! — свалившийся в полуобмороке прямо на рабочем месте.

«Хоть сердце разорвись, хоть умри, — написано в повести, — а верти и верти проклятое колесо. И он вертел и вертел, глотая слезы и ничего не различая перед собой». Это ведь сам автор, будущий токарь на одном из петербургских заводов, и колесо в мастерской когда-то крутил, и хоронил друга, застреленного шальной жандармской пулей после бунта, и от злобного будочника убегал, и видел, как Ларивошка-городовой, ненавидимый всей рабочей слободкой, вел в участок, крепко схватив за ухо, ни в чем не виноватого маленького Рахимку, татарина, который всего лишь мыл в речке Шайтанке свою лошадь. И слышал, как униженный мальчишка, упав на колени, жалобно просит своего мучителя — «Ай, дяденька, атпускай мина. Атпускай мина, пожалста, атпускай… Ны купался я, лошадка мыл, ни купался, лошадка мыл…».

Вот что прочитывается сегодня в этой трагической и правдивой, бесхитростной и жестокой повести. Не только рассказ о жизни бедняка, трудившегося с малолетства и ушедшего два десятилетия спустя в революцию от безнадежности своего рабочего состояния, вечной нужды и отчаянного, горячего стремления к справедливости, такого всем понятного. И — обжегшегося о то, за что боролся годами. И не только о том, как горько расплатились за вековое унижающее рабство и сам народ, и те, кому от веку было положено этот народ просвещать, наставлять и воспитывать. Повесть — о том, что нельзя, невозможно без отдыха и срока унижать, попирать и мучить человека, кем бы от рождения он ни был, — унижение неизбежно выливается во что-то не менее, а то и куда более страшное, чем было изначально. О том, что зло всегда питается только злом, как вечный двигатель. И погасить его тем же, за счет чего оно живет, невозможно.

…Да, тут потребно дополнение к истории самой повести. Она не была закончена. После ареста автора в 1937-м его жена и сын сберегли разрозненные ее части, а позже, уже в 1960-е, их собрала и воссоздала писательница А. Любарская. Тогда и вышла эта книга — правда, без предисловия Лидии Чуковской, хорошо знавшей Исая Мильчика. Потому что писать о горькой судьбе погибшего автора литературное начальство в те годы не разрешило.

Сейчас повесть вышла не только с этим предисловием, но и с послесловием сына — известного историка архитектуры Михаила Мильчика, исполнившего изданием этой книги свой сыновний долг.

Евгения Щеглова