ПЕРЕУЧЕТ

Станислав Секретов

В формате 5D

Воспоминания о детстве в толстых журналах начала 2026 года

О мемуарах рано или поздно задумывается каждый писатель. При этом собственные воспоминания можно преподнести читателям под совершенно разными соусами. О формах бытования мемуаров мы и поговорим. А помогут нам воспоминания литераторов о детстве в толстых журналах начала 2026 года.

Классический вариант — цепочка самых ярких кадров, врезавшихся в память. По такому принципу выстроены «Таблицы Брайдиса» доктора физико-математических наук Сергея Брайдиса, опубликованные в апрельском «Новом мире». Вот впечатления мальчишки, которого мама с папой впервые привели в детский сад: «Я стоял в кустах у деревянной ограды и смотрел на тропинку, по которой торопливо ушли бросившие меня родители. Воспитательница велела им не затягивать прощание. Мне было до того тоскливо, что я вышел из собственного тела, чтобы подняться немного выше, заглянуть за поворот и увидеть, как они возвращаются, но увидел только себя со стороны и немного сверху».

Хотя сам Брайдис использует прием пересматривания старых фотографий, реальных или мнимых, — по сути, перед нами все же не фото-, а киноискусство — цикл короткометражек, сливающихся в цельный авторский фильм. И фильм этот снят в формате 5D, предполагающем полное погружение, ведь бегущие кадры воздействуют не только на зрение. Добавляются звуки, ароматы, задействуются другие чувства зрителя-читателя. «Детский сад пах слезоточивым запахом хлорки от вымытых полов и щами из кухни… А на вкус детский сад был как дрожжевой напиток, за которым дети выстраивались в очередь перед обедом. Если говорить о лице детского сада, то это было лицо канувшей в неизвестность толстой девочки, умевшей сводить одновременно оба зрачка к переносице. И еще лицо Наташки Орловой, дочери детсадовской медсестры Зои Георгиевны. Наташка зрачки сводить не умела, но была прирожденным лидером и переговорщиком».

Есть и тактильные ощущения. Брайдис — такой же «певец пуговиц», каким был Александр Кабаков: он столь же бережно, с любовью перебирает книги, игрушки и прочие памятные вещи из прошлого. Порядок — хронологический. Родился автор в Ленинграде, затем были Воронеж, Одесса… И везде — люди, люди, люди…

Валерий Попов, рассказывая о детстве в повести «Мы ленинградская пыль», вышедшей в февральской «Звезде», идет пусть схожим, но все-таки иным путем. По поводу «Таблиц Брайдиса» можно было бы поспорить, где их лучше разместить — в прозаическом разделе журнала или под рубрикой «Мемуары» — fiction это или non-fiction. С маститым автором все давно ясно — однозначно художественная проза. То есть тут изначально не ставилась задача написать именно мемуары. Попов в своих книгах, кажется, чуть ли не всегда опирался на факты биографии. Причем открывал читателям как светлые, так и наиболее мрачные ее страницы. Забавные случаи из молодости, интересные знакомства с теми, кого мы теперь уже стали называть классиками, лихие поездки за границу и… душевная болезнь отца, алкоголизм жены, смерть дочери.

Пришло время вспомнить ленинградское детство. Беспечные мальчише­ские шалости сочетаются с тревожными эпизодами: прекрасное лето, игра с приятелем в шахматы на природе, и вдруг выясняется, что в это время в доме приятеля вовсю идет обыск. Время угадывается.

Есть и другие символы времени: керосиновая лавка, выведенный на руке химическим карандашом номер очереди… Улыбку вызывает детское восприятие топонимов Северной столицы. Слышит ребенок, что бабушка «у Водников очередь заняла», и задумывается, о каких таких водниках речь: «Наверное, это магазин для речников. А вдруг там продают и фуражки с якорем? Я уже представлял их целую стопку, бери не хочу». Поворот — и на улице Восстания любопытного мальчишку начинает терзать вопрос, «кто же здесь восставал» и «как они оказались тут? Приехали на трамвае?».

Необычная мемуарная форма — «Дом — двор — район: речесфера юного ленинградца» Галины Смирновой, увидевшая свет в мартовской «Неве». Совсем не проза, а филологические штудии. Город все тот же, только сжатый до пределов Васильевского острова, Гавани — исторического района. Вспоминая собственное детство, пришедшееся на 1960-е и начало 1970-х годов, Смирнова анализирует местные речевые особенности.

Все знают, что московский «батон» в Петербурге превращается в «булку», а «бордюр» — в «поребрик», но автор идет по лексической дорожке дальше. Так, в детстве Смирновой для ленинградских школьников слово «ластик» было чужим — они пользовались «резинками». А женщины в ее семье носили «пыжи» — широкие кофты, способные растягиваться по фигуре. И такого значения у слова «пыж», как подчеркивает автор, не обнаруживается ни в одном словаре.

Пишет исследователь и о дворовом фольклоре. «Ты что, с Пятой линии сбежал?» — детская попытка «наехать», оскорбить. Но большинству суть претензии будет непонятна. Лишь старожилы в курсе, что на Пятой линии Васильев­ского острова прежде располагалась психиатрическая больница. В ней, кстати, последние годы жизни провел Михаил Врубель…

Еще один подход к теме — воспоминания о воспоминаниях. Им пользуется Игорь Родин в публикации «И жили они долго и счастливо…», появившейся в апрельском «Урале». Основана она прежде всего на рассказах бабушек и отца, которые автор слышал в детстве. Материал вышел под рубрикой «Почти без вымысла». Слово «почти» здесь очень важное. Говорили ли бабушки чистую правду или где-то приукрашивали реальность, определить невозможно, поэтому Родин сразу обозначает, что за правдивость историй ответственности не несет. «Сведения эти к тому же крайне обрывочны, потому как слушал я эти родовые мифы и предания, когда был еще крайне мал и представления не имел о том, что такое “историческая достоверность”».

Чтение захватывающее: некоторые воспоминания бабушки автора заставляют воскликнуть: «Ничего себе!». Вот, к примеру, байка о том, как ее второй муж, работавший главным бухгалтером, однажды явился домой в сильно нетрезвом виде: «Однажды он зачем-то принес домой в портфеле зарплату на все Управление. Был он при этом в совершенно невменяемом состоянии и, как рассказывала бабка, по дороге ронял из раскрывшегося портфеля пачки денег. До дому “доехало” меньше половины пачек. Было это аккурат году в сороковом, и за такие штуки полагалось как минимум лет десять с конфискацией всего и вся, а то и расстрел — как повезет. Бабка, недолго думая, подхватилась среди ночи и побежала искать потерянные деньги. До самого утра она, будто грибы, собирала валяющиеся в придорожной пыли пачки, перевязанные крест-накрест банковской лентой. В результате она нашла почти все — не отыскала только двух, потому пришлось пожертвовать сбережениями, которые копили на поездку в Москву и Ленинград». Неужто правда?!

Есть и другие сюжеты, связанные с личными детскими воспоминаниями Игоря Родина. Так, однажды его дед ранней весной задумал выкорчевать три мешавших тополя. Малыш от нечего делать начал втыкать летящие во все стороны тополиные веточки в землю. В итоге веточки проросли, и деду пришлось бороться уже с целой аллеей юных тополей. Однако совсем не верится, что «молоденькая тополиная роща» успела сформироваться всего за месяц и ее пришлось выкорчевывать аж три дня. Зато охотно веришь в байку, связанную с отцом автора: «Один раз он взял меня с собой на работу — как раз туда, где производили альбомы для рисования. Во время визита в цехе появилась начальница и, увидев симпатичного маленького мальчика и разговорившись с ним, решила сделать презент. Она достала альбом и, улыбаясь, протянула мне. Я был воспитанным ребенком и вежливо ответил: “Спасибо, не надо. У меня дома под кроватью полный ящик стоит”. — “Надо же, — удивилась дама. — И откуда у тебя столько?” — “Папа принес”, — ответил я безо всякой задней мысли». «Несуны» на советских предприятиях были везде и всегда. Что могли, то и тащили.

Монологи о детстве — и в последней в этом «Переучете» форме бытования мемуаров. Но — стихотворные. Конечно, немало поэтов оставили традиционные прозаические мемуары, впрочем, по идее, раз уж ты назвался груздем, будь добр, и воспоминаниями делись в груздевом виде. Открылся «Переучет» «Таблицами Брайдиса» — закрывается подборкой из будущей книги «Таблица элементов» Владимира Гандельсмана, напечатанной в февральской «Дружбе народов». Между прочим, Гандельсман, как и Сергей Брайдис, родился в Ленинграде, а в представленной подборке, как и в биографической прозе Валерия Попова, грустное вплотную соседствует с веселым.

Стихотворение «Вина» начинается с образа из очень давнего прошлого: зимним вечером мама держит маленького сына за руку. Это полотно живо представляется, опять-таки как в киноформате 5D: мама ждет, пока боящийся засыпать в одиночестве малыш отправится в царство Морфея. Пройдет почти полвека, и поэт покажет нам другую картину: на ней сын держит маленькую мамину руку, «когда в путь ее провожал отсюда туда». Но есть в той же подборке и «Счастье». В кармане мальчишки — «круглый домик жестяной», а внутри гремит монпансье. Счастье универсально.

Естественно, детство — это не только счастье. В нашей жизни частенько бывает, что перевешивает совсем не та чаша. Тем не менее вспоминать все-таки хочется преимущественно о хорошем — плохого нам и так хватает. А уж форм для журнальных мемуаров, как видим, масса.