ЭССЕ

Об авторе | Сергей Григорьевич Боровиков — литературовед, критик, эссеист. В 1984–2000 годах — главный редактор журнала «Волга». Постоянный автор «Знамени». Предыдущая публикация в журнале — «Запятая-38. В русском жанре-98» (2026, № 3).

Сергей Боровиков

Запятая-41

В русском жанре-101

, , ,

Много и пристрастно читал я написанного о русском пьянстве. Недавно сопоставились два рассказа, где оба персонажа — крестьяне первой половины ХХ века: Бунина «Захар Воробьёв» (1912) и Зощенко «Беда» (1923).

Об этих рассказах, особенно о бунинском, немало написано. Есть даже работа, где «вскрывается процесс гамлетизации сознания человека из народа, самоосмысления мужика в духе рефлексии тургеневского «лишнего человека», а смысл бунинского рассказа определяется как «трагедия проснувшегося сознания»¹.

Бунинский Захар «сам чувствовал себя принадлежащим к какой-то иной породе, чем прочие люди, и отчасти так, как взрослый среди детей, держаться с которыми приходится, однако, на равной ноге. Всю жизнь — ему было сорок лет — не покидало его и другое чувство — смутное чувство одиночества; в старину, сказывают, было много таких, как он, да переводится эта порода».

В очерке «Иван Вольнов» Максим Горький передал, что этот крестьянский писатель «особенно восхищался рассказом “Захар Воробьёв”.

— Это — на сто лет! — говорил он. — Революцию сделаем, республика будет, а рассказ этот не выдохнется, в школах будут читать, чтоб дети знали, до чего просто при царях хорошие мужики погибали»².

Почему же погиб Захар Воробьёв? По Вольнову-Горькому — по вине царизма?

Но давайте считать.

Захар, подбитый тремя бездельниками, на спор выпивает за час четверть водки³. На пути к дому купил в винной лавке еще бутылку⁴, а когда она «подходит к концу… он чувствовал, что необходимо выпить еще маленько — у хромого мещанина, сидельца в Жильской винной лавке, на большой дороге». Мещанину же предлагает «поспорить: может он, Захар, выпить еще две бутылки или нет?».

А после новой дозы «твердо договорил:

— Слухай! Я помираю. Шабаш. Не хочу тебя под беду подводить. Я отойду. Отойду.

И твердо пошел на середину большой дороги. И дойдя до середины, согнул колени — и тяжело, как бык, рухнул на спину, раскинув руки».

Выходит, что русский богатырь, пахарь, красавец Микула Селянинович, в течение часа с небольшим влил в себя четыре литра водки! По современному счету восемь бутылок. Как не помереть и при чем здесь цари?

У Зощенко «Егор Иваныч, по фамилии Глотов, мужик из деревни Гнилые Прудки, два года копил деньги на лошадь».

Если Захар — это стопроцентный кулак, то Егор — бедняк, поглощенный мечтой купить лошадь.

Егор, по его признанию, два года солому лопал, «бросил махорку, а что до самогона, то забыл, какой и вкус в нем. То есть, как ножом отрезало — не помнит Егор Иваныч, какой вкус, хоть убей. А вспомнить, конечно, тянуло. Но крепился мужик. Очень уж ему нужна была лошадь.

— Вот куплю, — думал, — лошадь и клюкну тогды. Будьте покойны».

На базаре он растягивает наслаждение от самой покупки долгой болтовней с продавцом, а купив, «Егор Иваныч, хитро смеясь себе в бороду, стал подмигивать прохожим, приглашая их взглянуть на покупку. Но прихожие равнодушно проходили мимо.

— Хоть бы землячка для сочувствия… Хоть бы мне землячка встретить, — подумал Егор Иваныч.

И вдруг увидел малознакомого мужика из дальней деревни. <…> Это было в понедельник. А в среду утром Егор Иваныч возвращался в деревню. Лошади с ним не было. Черный мужик провожал Егор Иваныча до немецкой слободы.

— Ты не горюй, — говорил мужик. — Не было у тебя лошади, да и это не лошадь. Ну, пропил, — эка штука. Зато, браток, вспрыснул. Есть что вспомнить».

Мне попались в сети обсуждения «Беды» явно неискушенными современными читателями, и все как один высказались о поучительном смысле рассказа.

Гадкое это, между прочим, насквозь школьно-советское слово, а судя по тому, сколь широко оно в ходу, именно поучений и ждет читатель от книг даже и в XXI веке. Но поучительные рассказы ваяли и будут ваять совписцы, Зощенко же был великий русский художник и рассказ «Беда» завершил так:

« — Стой! — закричал вдруг Егор Иваныч страшным голосом. — Стой! Дядя… милый!

— Чего надо? — строго спросил мужик.

— Дядя… милый… братишка, — сказал Егор Иваныч, моргая ресницами. — Как же это? Два года ведь солому зря лопал… За какое самое… За какое самое это… вином торгуют?..».

Но к кому обращен этот вопль? Ведь только не к самому себе.

Ни один из моих современников, впервые читавших Зощенко, не обратил внимания на то, что в крике жалкого мужичка выражено убеждение в чьей-то, лишь бы не его, вине за пропой лошадки. Пропасть лежит между крестьянами Егором Глотовым и Захаром Воробьёвым, который даже в предсмертный миг находит силы напрячь волю. «Не хочу тебя под беду поводить. Я отойду».

До начала великого перелома, когда Захар Воробьёв будет раскулачен и в лучшем случае сослан, еще шесть лет. Тот же Егор будет под лозунги грабить кулацкую собственность⁵: фигурально выражаясь, Глотов-то и раскулачит Воробьёва.

Тогда уничтожали крестьян, обладавших волей, — кулаков, это сословие после уничтожения дворян и попов стало главным врагом власти.

, , ,

Я, конечно, не осмелюсь покуситься на размышления о русском менталитете вообще или о национальном характере и все же вспомню кое-что из русской классики.

Есть у Н.С. Лескова ранний рассказ «Язвительный» (1863). Здесь отмечу, что первые его беллетристические создания не уступают зрелым, а простотой так и превосходят. Николай Семёнович подтвердил собственным примером, насколько губительна для художественности любая идейность; стоило ему в нее вдариться в романе «Некуда», куда только девалось столь свежее и наглядное слово, как в текстах «Овцебык», «Леди Макбет» и в том же «Язвительном».

В «Язвительном» писатель рассказывает, как трудолюбивый, честный ино­странец не смог приложить своих умений и рвений в России. Потом будет «Железная воля» (1876) о честном немце Гуго Пекторалисе, претерпевавшем тяжкие русские препятствия, чтобы комически помереть от лишнего куска за поминальным обедом, а в рассказе «Язвительный» опять-таки отчасти комическим «мемуаром» излагается динамичный сюжет решительного неприятия мужиками князя Кулагина нанятого им управляющего имениями англичанина господина Дена.

События излагаются чиновником по особым поручениям, посланным губернатором уладить конфликт.

«— Может быть, — говорю, — он очень строг или горяч?

— В порядке, разумеется, спрашивает.

— Сечет, может, много?

— Что ты! что ты! Да у него розог и в помине нет! Кого если и секут, так на сходке, по мирской воле. <…>

— Что ж это, с чего на него жалуются-то?

— А как тебе сказать… очень хорош, похуже надо, вот и жалобы. Не по нутру мужикам.

— Да отчего не по нутру-то?

— Порядки спрашивает, порядки, а мы того терпеть не любим. <…>

— Ну а на заработки-то он их зачем же не пускает?

— Не пускает-с, не пускает. А вы вот извольте расспросить Филата Егоровича: много ли ему сыночек за два года из работы принес. Расскажи-ка, Филат Егорыч.

Мужичок молчал.

— А принес ему, сударь мой, его сыночек, украинскую сумку, в ней сломанную аглицкую рубанку, а молодой хозяйке с детками французский подарочек, от которого чуть у целой семьи носы не попроваливались».

Наконец исправник доносит, что «вчера рахманские мужики взбунтовались против своего управителя, сожгли его дом, завод и мельницы, а самого управляющего избили и выгнали вон».

Последней каплей стало то, что мужика за безделье «на нитку привязал. <…> велел лакею принести из барских хором золотое кресло; поставил это кресло против рабочих, на щепе посадил меня на него, а в спинку булавку застремил, да меня к ней и привязал, как воробья, ниточкой». Просидев день, мужик ночью поджег дом.

На сходке чиновник призывает мужиков послать в город к управителю ходоков с повинной.

«— Что ж! Мы прощенья просить готовы.

— А управителя примете?

— Этого сделать нельзя.

— Да отчего нельзя-то?

— Он язвительный.

<…>

Ничего больше от рахмановских мужиков не добились. И пошло уголовное дело, по которому трое сосланы в каторжную работу, человек двадцать в арестантские роты, остальные же высечены при земском суде и водворены на жительстве».

, , ,

Самое устоявшееся и расхожее мнение об Алексее Н. Толстом — это деление его на три части: 1-я — до Октября, 2-я — белый эмигрант, 3-я — сталин­ский фаворит-прислужник. Отклонение от схемы просвещенному мнению неинтересно. То есть ни к чему узнать, что и до 1917 года его к либералам отнести сложно. Или что в эмиграции был не совсем белым. Или что приближенность к вождю не мешала ему вдруг заступиться за обижаемого властью художника или так же вдруг поднять на щит забываемую Анну Ахматову.

Читая дневник Михаила Кузмина за 1934 год, приостановился, когда он упомянул проходивший съезд учреждаемого Союза советских писателей. «Все полны съездом, о Западе через правительственные очки, о Горьком, Толстом, Маршаке, о Малом театре. Я совсем везде не причем. <…> Все очень далеко от меня».

Попытался вообразить того и другого в отношении друг друга. Ведь с 1908-го и далее были приятели. Я бы даже назвал их птенцами гнезда ИвАнова (Вячеслава).

Ранее, 12 сентября 1931 года, Кузмин отмечал: «Толстой ищет моей Форели».А еще ранее, что 26 октября 1925 года на заседании Ленинградского общества библиофилов, посвященном двадцатилетию его литературной деятельности, Толстой произнес вступительное слово. А еще из воспоминаний филолога Б.В. Горнунга можно узнать об участии будущего сталинского фаворита в обсуждении таких идейно сомнительных штучек, как кузминский альманах «Абраксас».

И коли под впечатлением от пьесы Кузмина «Венецианские безумцы» в 1919 году он задумал пьесу «Любовь — книга золотая»⁶, почему не вспомнить, что спустя два года, уже в Берлине, обратился к фигуре графа Калиостро, когда вспомнил о романе Кузмина «Чудесная жизнь Иосифа Бальзамо, графа Калиостро» (1916).

Нет, воля ваша, Алексей Николаевич, хоть и был нравом переменчив, оставался, даже и сидя в совковых президиумах, парижским и питерским декадентом Алеханом, секундантом Макса Волошина, как в детстве долго не признаваемым графским отпрыском. Все не миновало его все-таки золотое, что ни говори, перо.

, , ,

В 1975 году в издательстве Саратовского университета вышла книга огромным даже и для центральных изданий тиражом в сто тысяч экземпляров.

Приведу названия нескольких глав. «Блудная дочь, или Роман Белкина». «Привидения Германна и Свидригайлова», «Неизвестный прототип Федора Павловича Карамазова», «Прообразы старца Зосимы».

В том, что книга М.С. Альтмана «Достоевский. По вехам имен» вышла у нас, заслуга профессора-историка В.В. Пугачёва (1923–1998), чей научный и житейский путь в студенчестве был отмечен влиянием Б. Эйхенбаума, Г.А. Гуковского и Ю.Г. Оксмана. Борис Михайлович и Григорий Александрович были здесь в эвакуации, а Юлиана Григорьевича после лагерной отсидки рекомендовал саратовскому вузу Гуковский. Они оставили драгоценные следы своего влияния, которое проявлялось у наших лучших преподов в мои университетские годы, в 1965–1970-м.

, , ,

11–14 декабря 1985 года собрался Шестой (и, к счастью, последний) съезд писателей РСФСР. Тогда все ждали, а иные так и жаждали перемен. Среди делегатов бродил слух о предстоящем выступлении Евгения Евтушенко, где знаменитый нонконформист потребует от власти и того, и сего, и третьего. Он назовет запрещенные книги, он призовет к отмене цензуры! Чаще всего звучало «Дети Арбата», словно знак свободы.

После выступления Евгения Александровича я вышел покурить. В туалете пусто, ни единого, кроме меня, совписца, а словно для моего развлечения входят сразу две звезды. И та, которая очень-очень маленького роста, с ходу набрасывается на очень-очень высокого с матерным криком:

— Женька, твой рот, ты ж обещал!

Длинный склонился к коротышке, на меня оба нулем. Я сообразил, почему Анатолий Рыбаков так накинулся на Евгения Евтушенко, ведь тот о «Детях Арбата» даже не обмолвился, а сейчас повторял:

— Толя, ты пойми…

Что ж, бывали и мы свидетелями, бывали…

, , ,

По количеству развешанных по стенам и стендам, красным уголкам и ленинским комнатам, залам заседаний и приемным начальников, по классам других воспитательных и перевоспитательных учреждений, словом, множества госучреждений, по числу этих и з р е ч е н и й никто не мог сравниться с И.С. Тургеневым:

«Природа не храм, а мастерская, и человек в ней работник».

«Нет счастья вне семьи — и вне родины; каждый сиди на своем гнезде и пускай корни в родную землю… Что лепиться к краешку чужого гнезда?»⁷

Великий мастер превратился в СССР в воспитательный жупел. Сам виноват: писал бы романы и рассказы, а не афоризмы для сборников типа «В мире мудрых мыслей», чем так прибыльно занимался многолетний помощник и свояк М. Суслова В. Воронцов, вызывавший у современников не менее гадостные чувства, чем шеф его и всей советской пропаганды. Томы и томы под омерзительным титулом «Симфония разума» заполняли тысячи казенных библиотек, принося компилятору запредельный доход.

, , ,

Самоирония почитается ценным свойством, а вот для меня она с самых малых лет была главным препятствием к поступкам, и, как теперь сознаю, развила-таки если уж не пугливость, то опасливость — это точно.

1 Т.Е. Харисова (Институт развития образования. Россия, Республика Башкортостан).

2  М. Горький. ПСС, т. 20, М.: ГИХЛ, 1974, с. 334

3  Четверть жидкостей равнялась одной четвертой ведра, то есть примерно 3,07 литра.

4  До революции 1917 года в Российской империи объем водочной бутылки (так называемой «водочной» или «казенной» бутылки) составлял 1/20 часть ведра, что равнялось примерно 0,615литра (часто округляется до 0,6 литра).

5 Ср.: Вольнов Горькому о своем участии в разгроме усадьбы князя Куракина: «Потом оказалось, что и сам я тоже какой-то шкафик жиденький ногами растоптал, уж не знаю, чем он помешал мне. Опомнился, когда мне в ухо заорал кто-то: “Круши, Иван Егоров!”. Зараза!» // М. Горький. ПСС. Т. 20. С. 330.

6 А.Н. Толстой: Материалы и исследования. М., 1985. С. 413.

7 Сам Иван Сергеевич из шестидесяти пяти лет жизни двадцать пять прожил вне родины и никогда не имел своей семьи.