|
ПРИСТАЛЬНОЕ ПРОЧТЕНИЕ
Об авторе | Григорий Михайлович Кружков — русский поэт, эссеист, переводчик поэзии. Окончил физический факультет Томского государственного университета и аспирантуру по физике высоких энергий. Защитил диссертацию по русской литературе в Колумбийском университете. За переводческую деятельность награжден Государственной премией Российской Федерации (2003), премией «Иллюминатор» журнала «Иностранная литература» (2002), премией «Мастер» Гильдии мастеров художественного перевода (2009), Бунинской премией в номинации «Поэтический перевод» (2010), в 2016 году был удостоен премии Александра Солженицына. В 2019 году стал первым лауреатом премии «Поэзия» в номинации «Поэтический перевод». Постоянный автор журнала «Знамя». Предыдущая публикация в «Знамени»: «Тюремщики гоняют голубей» (стихи) — 2026, № 4.
Григорий Кружков
«Не позволяй з/к лениться»
Основные принципы исправительной тюрьмы и ГУЛАГа (а также армии): не давать лодырничать, бездельничать. В тюрьме правило: после подъема не позволяется ни на минуту прилечь на койку: за это положен карцер.
Если взглянуть незамыленными глазами, станет ясно, что хрестоматийное стихотворение Заболоцкого «Не позволяй душе лениться» основано на его многолетнем опыте заключенного и узника ГУЛАГа (см. «Историю моего заключения»). Такие выражения, как, например, «тащи с этапа на этап», «освобождая от работ», не дают в этом усомниться. Я думаю, что Заболоцкий сделал это сознательно. Ему показалось интересным использовать такой смелый концепт («развернутую метафору»). Он только что прямо этого не сказал.
И никто не заметил или не посмел заметить.
Проделаем простой эксперимент: подставим вместо слова «душа» слово «з/к». Получится примерно так:
Не позволяй з/к лениться!
Чтоб в ступе воду не толочь,
З/к обязан трудиться
И день и ночь, и день и ночь!
Гони з/к от дома к дому,
Тащи с этапа на этап,
По пустырю, по бурелому
Через сугроб, через ухаб!
Не разрешай дремать в постели
При свете утренней звезды,
Держи мерзавца в черном теле
И не снимай с него узды!
Не вздумай дать з/к поблажку,
Освобождая от работ,
Он последнюю рубашку
С тебя без жалости сорвет.
А ты хватай з/к за плечи,
Учи и мучай дотемна,
Чтоб жить с тобой по-советски
Учился заново з/к.
З/к —раб,
З/к — работник,
З/к обязан трудиться
И день и ночь, и день и ночь!
Впрямую об опыте каторги в поэзии Заболоцкого, пожалуй, только одно стихотворение «Где-то в поле возле Магадана», но в сублимированном виде эта тема угадывается и в других стихах. Несомненно — в стихотворении 1948 года «Прохожий»:
Исполнен душевной тревоги,
В треухе, с солдатским мешком,
По шпалам железной дороги
Шагает он ночью пешком…
Кто этот странник с солдатским мешком и куда он шагает? Бредет, как сказано дальше? —
А тело бредет по дороге,
Шагая сквозь тысячи бед,
И горе его, и тревоги,
Бегут, как собаки, вослед.
Сравните:
Где-то в поле возле Магадана,
Посреди опасностей и бед,
В испареньях мерзлого тумана
Шли они за розвальнями вслед…
В обоих стихотворениях изображены люди бесконечно усталые, досыта хлебнувшие лиха. Движется, бредет по дороге лишь тело, а душа как будто уже не держится за этот мир:
И в темном чертоге вселенной,
Над сонною этой листвой
Встает тот нежданно блаженный,
Пронзающий душу покой…
Это тот же блаженный покой, который внезапно обнимает двух замерзающих доходяг «где-то в поле возле Магадана»:
Дивная мистерия вселенной
Шла в театре северных светил,
Но огонь ее проникновенный
До людей уже не доходил.
Вкруг людей посвистывала вьюга,
Заметая мерзлые пеньки.
И на них, не глядя друг на друга,
Замерзая, сели старики.
Стали кони, кончилась работа,
Смертные доделались дела…
Обняла их сладкая дремота,
В дальний край, рыдая, повела…
Стихотворение «Где-то в поле возле Магадана» написано в 1956 году, после XX съезда КПСС и «разоблачения культа личности», когда тема советской каторги перестала быть абсолютно запретной. Другое дело — «Прохожий», опубликованный в 1948 году, в те кромешные сталинские времена, дух которых лучше всего выражен в поговорке: «Бьют и плакать не велят».
Упаднические стихи тогда были совершенно невозможны. Как же Заболоцкий рискнул написать и напечатать стихотворение, полное столь опасных намеков? Как он их маскирует?
Прежде всего, он вовремя переводит стрелки на монумент юноши-летчика. Переводит незаметно и почти без насилия. Даже само это «почти» здесь работает на смысл. По легкому скрипу сюжетного сдвига умный читатель поймет замысел автора, оценив и его смелость, и мудрую осторожность. Тут нет противоречия; разве Христос не напутствовал апостолов словами: «будьте мудры, как змеи, и просты, как голуби»? Расчет был на то, что общий печальный тон стихотворения и такие сомнительные для советского поэта слова, как «душа» и «покой», в данном случае — в траурной речи о герое-летчике — допускаются.
Стихотворение «Прохожий» было опубликовано в 9-м номере журнала «Новый мир» за 1948 год (при главном редакторе Константине Симонове)1. Вместе с ним были напечатаны «Творцы дорог», «В лесу» и «Я воспитан природой суровой...». Стихотворение «Творцы дорог» также сублимируют лагерный опыт, притом намного прямее, непосредственней, чем «Прохожий».
Начинается оно почти так же, как «Один день Ивана Денисовича», — с побудки заключенных, только у Солженицына их будит удар по подвешенной рельсе, а у Заболоцкого — лагерный рожок.
Рожок поет протяжно и уныло, —
Давно знакомый утренний сигнал!
Покуда медлит сонное светило,
В свои права вступает аммонал.
Над крутизною старого откоса
Уже трещат бикфордовы шнуры,
И вдруг — удар, и вздрогнула береза,
И взвыло чрево каменной горы.
Поэт описывает свой собственный опыт каторжной работы возле Комсомольска-на-Амуре, где заключенные прокладывали дорогу в глухой тайге и добывали в карьере битый камень. И где Заболоцкий был обречен погибнуть от изнурительного труда, холода и недоедания («дойти» на лагерном жаргоне), кабы не вмешавшийся счастливый случай.
Как же поэт посмел коснуться этой абсолютно запретной темы? Потому и посмел, что такой темы официально не существовало! Ни ГУЛАГа, ни сотен тысяч рабов, гибнущих в тайге и в тундре, всего этого не было и быть не могло. А был энтузиазм молодых, по зову сердца поехавших на Дальний Восток строить социализм. Лишь меньшинство населения догадывалось, что все эти каналы, дороги в тайге, железнодорожные магистрали, заводы и города в тундре строились не на энтузиазме добровольцев, а на костях заключенных. Но это шибко умное меньшинство умело держать язык за зубами.
Так что с точки зрения редактора в этом стихотворении все в порядке. Он подумает, что читатель, конечно, подумает, что речь идет о строителях социализма и покорителях суровой природы Сибири, и что поэт тоже думал, что читатель это подумает, или, в крайнем случае, поэт думал, что читатель подумает, что он это имел в виду. Так что никакого криминала нет. Не правда ли, немножко похоже на английский стишок:
— Он целовал вас, кажется?
— Боюсь, что это так!
— Но как же вы позволили?
— Ах, он такой чудак!
Он думал, что уснула я
И все во сне стерплю,
Иль думал, что я думала,
Что думал он: я сплю!2
Так круговая порука лицемерия в те времена могла сработать как спасательный круг, удержавший на плаву, по сути, правдивое стихотворение, которое иначе утопили бы в два счета как «клеветническую вылазку».
В нем три части, из которых вторая, центральная, полностью — описание ожившей весенней природы Дальнего Востока.
Под непрерывный грохот аммонала,
Весенними лучами озарен,
Уже летел, раскинув опахала,
Огромный, как ракета, махаон.
Сиятельный и пышный самозванец,
Он, как светило, вздрагивал и плыл,
И вслед ему неслась толпа созданьиц,
Подвесив тельца меж лазурных крыл.
Развертывающаяся отсюда тема «созданьиц» возвращает к предвоенной натурфилософской поэзии Заболоцкого, неравнодушной — и в этом он был близок к своим друзьям обэриутам — к всяким жукам, кузнечикам, шмелям и бабочкам — этим маленьким существам, сотоварищам по жизни. И рядом с ними — многоцветье огромных и пышных таежных цветов:
И в куполе звенящих насекомых,
Среди болот и неподвижных мхов,
С вершины сопок, зноем опаленных,
Вздымался мир невиданных цветов.
Соперничая с блеском небосвода,
Здесь, посредине хлябей и камней,
Казалось, в небо бросила природа
Всю ярость красок, собранную в ней.
Над суматохой лиственных сплетений,
Над ураганом зелени и трав
Здесь расцвела сама душа растений,
Огромные цветы образовав.
Он словно напрочь забывает о «луженых глотках» охраны, о «бандитах шайки воровской», о «лагерном конвое» (из стихотворения «Где-то в поле возле Магадана»), — как будто его глаза инстинктивно желают «выдворить из каждого зрачка / осквернителя прекрасной вещи»3.
Не видеть бы больше всего этого зла… Смотреть бы только на бабочек и на цветы…
Вспоминается монолог короля Лира, когда их с Корделией ведут в темницу:
Так будем жить, молиться, песни петь
И сказки сказывать, смеясь беспечно
Над мельтешением мотыльков придворных,
И слушать сплетни, праздно рассуждая,
Кто нынче преуспел, а кто в опале,
И прозревать душою Тайну мира,
Великий Божий замысел…
(Король Лир», V, 2)
Стихотворение Заболоцкого построено как соната. Первая часть, начиная с подъема, — аллегро, вторая — замедление, адажио, третья часть — снова движение, снова аллегро; и героический финал:
Здесь, в первобытном капище природы,
В необозримом вареве болот,
Врубаясь в лес, проваливаясь в воды,
Срываясь с круч, мы двигались вперед.
Нас ветер бил с Амура и Амгуни,
Трубил нам лось, и волк нам выл вослед,
Но все, что здесь до нас лежало втуне,
Мы подняли и вынесли на свет.
В стране, где кедрам светят метеоры,
Где молится березам бурундук,
Мы отворили заступами горы
И на восток пробились и на юг.
Охотский вал ударил в наши ноги,
Морские птицы прянули из трав,
И мы стояли на краю дороги,
Сверкающие заступы подняв.
Рабский, египетский труд приобретает вдруг самодовлеющее символическое значение и увенчивается победой, так нужной гордому человеческому сердцу, — победой над своей судьбой.
Должен признаться, финал стихотворения, этот последний жест — несколько обалдевших от радости зэков, стоящих с поднятыми над головой лопатами на вершине последней сопки, обрывающейся в океан, — потрясает меня не меньше «Клятвы Горациев» Жан Луи Давида.
И мы стояли на краю дороги,
Сверкающие заступы подняв.
1 Эта публикация стала важным событием для Николая Заболоцкого, так как она ознаменовала его возвращение в большую литературу после десятилетнего перерыва.
2 Перевод С. Маршака.
3 Из сонета Р.М. Рильке «Святой Себастьян».
| 
