НЕПРОШЕДШЕЕ

Об авторе | Валерий Васильевич Есипов родился в 1950 году на Сахалине. Окончил журфак ЛГУ. Кандидат культурологии. Автор книг «Житие великого грешника», «Варлам Шаламов и его современники», «Шаламов», «О Шаламове и не только». Лауреат премии журнала «Юность» имени В.Я. Лакшина в области критики и литературоведения за 2012 год. По итогам 2023 года награжден орденом «Знамени» за постоянное и плодотворное сотрудничество с журналом. Живет в Вологде.

Валерий Есипов

Почему и как Варлам Шаламов вступал в Союз писателей

Обстоятельства приема Варлама Шаламова в Союз писателей СССР в 1972 году до настоящего времени оставались неисследованными. Они были не очень понятны и многим современникам, поскольку сам факт столь позднего — в возрасте 65 лет — вступления писателя в эту официальную общественную организацию, приобретшую к тому времени неоднозначную репутацию и именовавшуюся в широком обиходе СП или ССП (с разной, подчас уничижительной расшифровкой аббревиатуры), воспринимался как некий нонсенс. Подчеркнем: подобное восприятие поступка Шаламова было свойственно главным образом представителям диссидентского крыла советской интеллигенции. Они осудили писателя за его известное письмо в «Литературную газету» (опубликованное в ней 23 февраля 1972 года) и связали два этих факта воедино, назвав «изменой себе», «капитуляцией» и так далее. Такая точка зрения, к сожалению, распространена и ныне, особенно среди авторов разного рода квазинаучно-популярных сочинений, до сих пор смакующих историю с письмом в «ЛГ» в духе диссидентских стереотипов и проецирующих их на историю вступления Шаламова в Союз писателей¹.

Следует заметить, что на данный момент все материалы архива Шаламова, связанные с его письмом в «ЛГ», опубликованы, и они не дают никакого повода утверждать, что писатель пошел в ситуации 1972 года на компромисс и действовал вопреки своим убеждениям². Часть этих материалов, касающаяся обстоятельств приема Шаламова в СП, будет приведена в настоящей публикации, но сначала следует прояснить вопрос, почему он не вступал в него раньше.

Согласно уставу СП автор, желающий вступить в Союз, должен был иметь две опубликованные книги и три характеристики-рекомендации от действующих членов СП. Таким образом, Шаламов мог оказаться в рядах Союза уже в 1964 году, когда у него вышел второй поэтический сборник «Шелест листьев», высоко оцененный, как и первый «Огниво» (1961), профессиональной критикой. По свидетельству Галины Воронской, Шаламову несколько раз предлагали вступить в Союз, но он отказывался³. Предложения исходили и от его второй жены Ольги Неклюдовой, которая была членом СП с 1943 года⁴. Сам Шаламов о причинах своего отказа нигде не писал, но можно с достаточной уверенностью утверждать, что он не вступал в Союз по глубоким принципиальным соображениям: во-первых, стремился сохранять свою независимость, во-вторых, был весьма низкого мнения о писательской организации, родившейся в сталинскую эпоху и унаследовавшей многие ее черты. В письме Борису Пастернаку 12 августа 1956 года он резко заявлял о «низости и трусости писательского мира», о «забвении всего, что составляет гордое и великое имя русского писателя» [ВШ7, 6, 72–73]. Этот максималистский подход во многом был свойствен Шаламову и в дальнейшем. Внимательно наблюдая за переменами в литературной жизни, он отмечал лишь небольшой прогресс во влиянии Союза на издательские дела, критически отзываясь о его тогдашнем руководстве в лице Алексея Суркова. Вместе с тем после своей реабилитации Шаламов сохранял полную лояльность совет­ской власти. Характерно его признание, зафиксированное в 1957 году осведомителем КГБ: «Государство существует, и не уважать его, не считаться с ним, противопоставлять себя ему нельзя, а с мелюзгой, мешающей развитию русской литературы, надо бороться» [ВШ7, 7, 480–481]. Разумеется, никак не добавило уважения Шаламова к Союзу писателей позорное исключение из его рядов Бориса Пастернака в 1958-м.

К 1964 году, когда вышел сборник «Шелест листьев», литературно-общественная ситуация несколько смягчилась, но ненадолго. Подавать тогда заявление о приеме в Союз Шаламову категорически претило, поскольку 30 июля того же года он получил из издательства «Советский писатель» официальный отказ в публикации своих «Колымских рассказов» с известной оскорбительной формулировкой. (Ранее рассказы предлагались в журнал «Новый мир» и тоже были отклонены.) В 1966-м, в связи с делом Андрея Синявского и Юлия Даниэля, Союз писателей пал в глазах Шаламова еще ниже, поскольку поддержал обвинение против двух своих коллег, выдвинутое на процессе. В публицистическом «Письме старому другу», написанном анонимно в феврале 1966 года, Шаламов среди прочего отметил «развязное по тону, оскорбительное по выражениям» письмо Секретариата Союза писателей СССР, напечатанное в «Литературной газете» по поводу процесса [ВШ7, 7, 281].

Радикализм настроений Шаламова в этот период был обусловлен прежде всего его реакцией на свертывание «оттепели», а также его сближением с Надеждой Яковлевной Мандельштам и кругом ее знакомых-диссидентов. Под влиянием Надежды Мандельштам и при ее посредничестве в мае 1966-го он передал американскому профессору Кларенсу Брауну рукопись «Колымских рассказов» для издания их отдельной книгой. При этом Шаламов следовал примеру вдовы Осипа Мандельштама, которая в декабре 1965 года передала через того же профессора рукопись своих «Воспоминаний», изданную в США в 1970-м. Однако в случае с Шаламовым Браун, не выполнив его условий, самовольно «пристроил» рассказы в нью-йоркский эмигрантский «Новый журнал» Романа Гуля, где они начали печататься с 1966-го. Шаламов, по воспоминанию Ирины Павловны Сиротинской, был в «бешенстве» от этих публикаций⁵. Впоследствии Шаламов сильно сожалел о своем шаге, как и в целом о сближении с Надеждой Мандельштам («знакомство с Н.Я <…> было только рабством, шантажом почти классического образца» [ВШ7, 5, 335]).

С 1967 года Шаламов пишет свою колымскую прозу исключительно «в стол», избегая ее передачи в самиздат, и, познакомившись с Сиротинской, начинает приводить в порядок свой архив, передавая часть рукописей в РГАЛИ. Его принцип отныне: «Большая литература создается без болельщиков» (записная книжка конца 1966 года. — ВШ7, 5, 297). Еще ярче о внутренних установках автора «Колымских рассказов» (неведомых миру, а тем более — литературному сообществу) свидетельствуют недавно обнаруженные в его архиве записи из набросков к воспоминаниям о Борисе Пастернаке, относящиеся к этому периоду:

«Нужно всегда помнить, что Пастернак был знаменем Сопротивления целый ряд лет.

Разве КР — не знамя сопротивления, духовного сопротивления?

Потребность оценки, общение с другими людьми — это вторично для искусства. Поэт, художник может обойтись и без выставок, и без изданий книг»⁶.

Уход в самоизоляцию (по образу пушкинского монаха Пимена, а из художников, наверное, — по примеру любимого Ван Гога) касался только прозы. Стихи оставались ежедневной потребностью, а кроме того, они, хоть и немного, но «подкармливали».

Третья поэтическая книга «Дорога и судьба» (1967), казалось бы, еще больше приближает Шаламова к вступлению в Союз, но он об этом даже не думает, спеша осуществить все свои литературные планы. Никаких неудобств отсутствие членства в СП ему не приносит — он и без того регулярно публикует стихи в журналах, в «Дне поэзии», в «Литературной газете» (где появляются и положительные рецензии на них). В льготах по части медицинского обслуживания Шаламов нужды не видит, так как имеет круг знакомых врачей, а поездки в дома отдыха писателей в летний период ему заменяет регулярное купание в Серебряном бору на Москве-реке. Аскетичный образ жизни, который он вел, соответствовал, по верному замечанию Ирины Сиротинской, «науке выживания», пройденной в лагере [ВШ7, 7, 32]. Общественная репутация Шаламова достаточно высока, вполне добропорядочна по советским меркам, и, вероятно, так и продолжалась бы его одинокая творческая жизнь вне Союза писателей до конца дней, если бы в начале 1972 года на него не обрушился целый вал неожиданных проблем.

Напомним, что письмо в «ЛГ» было вызвано публикацией на Западе «Колымских рассказов». Главную опасность для Шаламова представлял выход двух больших подборок рассказов в журнале «Грани» (1970, №№ 76, 77), выпускавшемся издательством «Посев» («Possev-Verlag», ФРГ), которое являлось органом эмигрантского Народно-трудового союза солидаристов (НТС), открыто ставившего целью свержение советской власти. Эта публикация поставила писателя в двусмысленное положение⁷ и привела к остановке выхода в свет его очередного поэтического сборника «Московские облака» в издательстве «Советский писатель». Фактически, как отмечала Ирина Сиротинская, Шаламову «грозила полная немота»⁸, то есть запрет на печатание стихов, которые обеспечивали ему жизнь.

Следует напомнить, что пенсия Шаламова была мизерной: до 1965 года он как инвалид 2-й группы получал 42 рубля 30 копеек. В 1965-м, благодаря советам и помощи знакомых, Шаламову удалось перейти с инвалидной пенсии на возрастную льготную, по так называемому «1-му списку тяжелых и вредных работ» (с учетом колымского стажа работы в горнодобывающей промышленно­сти), — она составила 72 рубля 60 копеек. По воспоминаниям Ирины Сиротинской, Шаламов гордился своей «горняцкой» пенсией, но только ее названием, а не размером. В письме своему другу Якову Гродзенскому 8 декабря 1970 года он прямо заявлял, что на эту пенсию «жить нельзя в Москве, по два рубля в день» [ВШ7, 6, 354].

Очевидно, что те, кто осуждал писателя за его письмо в «ЛГ» и за вступление в Союз писателей, нимало не вникали в его жизненные обстоятельства. Еще меньше это заботило западных издателей, использовавших «Колымские рассказы» в своих интересах.

«К сожалению, я поздно узнал о всем этом зловещем “Посеве” — только 25 января 1972 г. от редактора своей книги в “Советском писателе”, а то бы поднял тревогу и год назад. При моей и без того трудной биографии только связи с эми­грантами мне не хватало», — писал Шаламов [ВШ7, 5, 355].

Страстно негодуя по поводу сложившейся ситуации и желая раз и навсегда покончить с двусмысленностями, окружающими его имя как на Западе, так и в среде советских диссидентов, Шаламов понимает, что нужно срочно предпринимать решительные действия. В подобных случаях советские авторы, члены СП, были обязаны публично выразить свой протест против западных публикаций (как правило, в официальном органе СП «Литературной газете»), и такого рода протестные письма в 1968–1972 годах писали многие: Александр Твардовский, Булат Окуджава, Анатолий Гладилин, Аркадий и Борис Стругацкие и другие, включая оппозиционно настроенного Александра Солженицына (до исключения его из СП в 1969 году)⁹. Не искушенный в подобных делах, «внесоюзный» Шаламов сильно нервничал и метался, ища совета у знакомых. Ирина Сиротинская вспоминала: «Варлам Тихонович бегал и советовался в “Юность” — к Б. Полевому и Н. Злотникову, в “Литгазету” — к Н. Мару, в “Советский писатель” — к В. Фогельсону». Приходил издерганный, злой, отчаявшийся. “Я в списках. Надо писать письмо”»¹⁰.

Видно, что круг знакомых Шаламова, к которым он мог обратиться, был крайне узок и состоял главным образом из редакционных сотрудников среднего звена. Вероятно, к Науму Мару (Мармерштейну), журналисту «ЛГ», с которым он был знаком по совместной работе в журнале «Москва» в конце 1950-х, Шаламов обращался, чтобы узнать порядок составления и прохождения «протестных писем». Вряд ли что полезного ему могли предложить редактор отдела поэзии издательства «Советский писатель» Виктор Фогельсон и заведующий отделом поэзии журнала «Юность» Натан Злотников. В итоге совет по поводу общей стратегии поведения в возникшей ситуации, с учетом всех политиче­ских и бюрократических нюансов и «подводных течений», можно было получить только у многоопытного Бориса Полевого.

Главный редактор журнала «Юность», автор знаменитой «Повести о настоящем человеке», обладал большим общественным «весом», являлся одним из секретарей Союза писателей СССР, был вхож во властные структуры. С Полевым у Шаламова сложились достаточно доверительные отношения. Сам факт, что в «Юности», начиная с 1965 года, регулярно печатались стихи совсем не молодого Шаламова, следует отнести на счет особого расположения к нему со стороны главного редактора¹¹. Это расположение (сочувствие, поддержка), очевидно, были связаны с тем, что Полевой хорошо знал о трудной биографии Шаламова. Как вспоминала Ирина Сиротинская, главный редактор «Юности» жил в районе станции метро «Беговая», неподалеку от Шаламова, и они нередко встречались на улице, в магазине, имея возможность ближе узнать друга. «К Полевому В.Т. всегда относился с симпатией», — подчеркивала Сиротинская. Не один раз он встречался с Полевым и в редакции «Юности». Важные детали на этот счет сохранились в воспоминаниях самого Шаламова. Говоря о «крайней осторожности», свойственной Полевому-редактору, он отмечал: «Ни на один вопрос в этом открытом для всех кабинете — у Полевого не было часов приема — вы никогда не получали ответа сразу. Главный редактор записывал дело на бумажку, а ответ вам был через несколько дней...» [ВШ7, 7, 418].

С учетом этого факта можно предполагать, что встреч с Борисом Полевым в конце января — начале февраля 1972 года у Шаламова было две: на первой он изложил суть дела, на второй получил конкретные рекомендации, как действовать. Очевидно, что только Полевой мог указать на необходимость первоочередного шага — подачи заявления о вступлении в Союз писателей, дабы получить формальные основания для защиты своих прав и публикации протестного письма в «Литературной газете».

Об этом факторе, как и о развитии ситуации в целом, оставил свидетельство близкий в то время Шаламову драматург Александр Гладков. Встретившись с Шаламовым 28 февраля, уже после публикации письма в «ЛГ», он записал в своем дневнике: «В 2 часа еду к Шаламову. Он рассказывает мне историю своего письма в редакцию. Как я и думал, у него заблокировали книгу стихов в “Сов[етском] пис[ателе]” и цикл стихов в “Лит[ературной] газете”. При выяснении причин узнает, что все упирается в Союз писателей. Он не член Союза. Разговор с Марковым. — Мы вас примем, но вот вас все печатают за рубежом. Мы знаем, что вы сами не передаете, что это делается без разрешения, но напишите мне об этом, а я покажу это письмо в приемной комиссии… В.Т. написал, Марков передал письмо, выбросив обращение и один абзац, в “Лит[ературную] газету”. Но В.Т. ни о чем не жалеет и настроен задорно. Он хочет вступать в Союз...»¹²

Очевидно, Шаламов рассказал Гладкову не все подробности своей истории (обойдя встречи с Борисом Полевым), но в целом канва событий передана им верно, а главное — указано на общий оптимистический настрой Шаламова после письма в «ЛГ» и начала вступления в Союз писателей («настроен задорно»), чему есть и другие подтверждения. Упоминаемая встреча Шаламова с Георгием Мокеевичем Марковым, первым секретарем правления Союза писателей СССР), действительно имела место, и о ней, как можно полагать, договорился Полевой, так как Шаламов никогда раньше не встречался со столь высокой персоной, от которой теперь во многом зависела его судьба. Подробности визита к Маркову, включая деталь о правке в письме Шаламова в «ЛГ» у Гладкова также воспроизведены верно, что зафиксировано и в приводимом ниже документе.

В архиве Шаламова сохранилась черновая машинопись его письма Маркову с датой 15 февраля 1972 года, по которой можно судить и о дате встречи на улице Воровского, 52 (ныне Поварской), где располагался Союз писателей СССР. Машинопись печаталась, вероятно, самим Шаламовым (о чем свидетельствуют залипающие буквы и другие огрехи) и являлась, судя по всему, первоначальным текстом письма в «Литературную газету», с которым Шаламов пришел к Маркову. Несмотря на то что этот документ недавно опубликован, а письмо Шаламова в «ЛГ» достаточно известно (его текст републикован с комментариями в собрании сочинений писателя [ВШ7, 7, 365–368]), приведем заявление на имя Маркова полностью, чтобы более аутентично воспроизвести остродраматическую ситуацию, раскрыть некоторые ее важные штрихи и показать накал эмоций Шаламова:

ПЕРВОМУ СЕКРЕТАРЮ ПРАВЛЕНИЯ СОЮЗА ПИСАТЕЛЕЙ СССР

Тов. МАРКОВУ Г.М.

[От] писателя Шаламова Варлама Тихоновича, Москва, А-284, Хорошев­ское шоссе, 10, кв. 3 [тел.] 125284

Уважаемый Георгий Мокиевич¹³!

Мне стало известно, что издающийся в Западной Германии антисоветский журнальчик на русском языке «Посев», а также белогвардейско-эмигрантский «Новый журнал» в Нью-Йорке решили воспользоваться моим честным именем советского писателя и советского гражданина и публикуют в своих клеветнических изданиях мои «Колымские рассказы».

Считаю необходимым довести до сведения Союза писателей СССР, что я никогда не вступал в сотрудничество с антисоветским журналом «Посев» или «Новым журналом», а также и с другими зарубежными изданиями, ведущими постыдную антисоветскую деятельность.

Никаких рукописей я им не предоставлял, ни в какие контакты не вступал и, разумеется, вступать не собираюсь.

Я — честный советский писатель. Инвалидность моя не дает мне возможности принимать активное участие в общественной деятельности.

Я — честный советский гражданин, хорошо отдающий себе отчет в значении ХХ съезда Коммунистической партии в моей личной жизни и в жизни всей страны.

Подлый способ публикации, применяемый редакцией этих зловонных журнальчиков — по рассказу-два в номере — имеет целью создать у читателя впечатление, что я — их постоянный сотрудник.

Эта омерзительная змеиная практика господ из «Посева» и «Нового журнала» требует бича, клейма.

Я отдаю себе полный отчет в том, какие грязные цели преследуют подобными издательскими маневрами господа из «Посева» и их так же хорошо извест­ные хозяева. Многолетняя антисоветская практика журнала «Посев» и его издателей имеет совершенно ясное объяснение.

Эти господа, пышущие ненавистью к нашей великой стране, ее народу, ее литературе, идут на любую провокацию, на любой шантаж, на любую клевету, чтобы опорочить, запятнать любое имя.

И в прежние годы, и сейчас «Посев» был, есть и остается изданием, глубоко враждебным нашему строю, нашему народу.

Ни один уважающий себя советский писатель не уронит своего достоинства, не запятнает чести публикацией в этом зловонном антисоветском листке своих произведений.

Все сказанное относится к любым другим белогвардейским изданиям за границей.

Зачем же им понадобился я в свои шестьдесят пять лет?

Происки редакции «Посева» мешают мне здесь не только печатать, но и писать — и стихи и прозу¹⁴.

Проблематика «Колымских рассказов» давно снята жизнью, и представлять меня миру в роли подпольного антисоветчика, «внутреннего эмигранта» господам из «Посева» и «Нового журнала» и их хозяевам — не удастся!

С уважением

ВАРЛАМ ШАЛАМОВ

Москва, 15 февраля 1972 года.

Был бы рад, если бы Секретариат Союза писателей счел возможным опубликовать это мое письмо в «Литературной газете»¹⁵.

Заметим, что в первоначальном автографе этого письма имеется вычеркнутая самим Шаламовым фраза, которая имеет прямое отношение к вопросу о приеме в СП. В первой строке сразу после обращения к Маркову («Уважаемый Георгий Мокиевич»— sic!) было написано: «Я подал заявление о приеме в члены СП СССР и считаю себя обязанным обратиться к Вам по одному острому и важному вопросу. Мне стало известно…»¹⁶.Таким образом, становится понятно, что уже к 15 февраля Шаламов написал заявление в низовую, как полагалось, — Московскую писательскую организацию и тем самым начал процедуру вступления в Союз писателей. Все это согласуется с датами характеристик-рекомендаций, написанных 12 февраля. Они были представлены — причем, в самом срочном порядке, как просил Шаламов, — тремя видными советскими поэтами — Александром Межировым, Виктором Боковым и Арсением Тарков­ским, с которыми Варлам Тихонович был хорошо знаком и которые, как он знал, ценили его стихи. Очевидно, Шаламов связался с ними по телефону, объяснил свою ситуацию, и они незамедлительно откликнулись. Кроме того, он обращался — вероятно, в целях дополнительной весомой поддержки — к своему старому знакомому, видному ученому-стиховеду, члену-корреспонденту Академии наук СССР Леониду Ивановичу Тимофееву, который тоже прислал свою рекомендацию¹⁷.

Прежде чем представить характеристики и другие документы из дела Шаламова в фонде приемных дел Союза писателей СССР в РГАЛИ, необходимо подчеркнуть, что вступление в СП являлось для Шаламова — при всей вынужденности этого решения — отнюдь не прагматической акцией. Он относился к своему шагу со всей присущей ему серьезностью и моральной ответственностью. Об этом самым выразительным образом свидетельствует запись Шаламова из дополнительной расшифровки материалов о письме в «ЛГ», являющаяся своего рода лирическим наброском к заявлению о приеме: «Вступая в Союз советских писателей <…> я хочу заявить без всякого <…>, на что я иду и какие заветы защищаю. Я выступаю против патриархальной Расеи <…>. Я верю идеалам освободительного движения <…>. Никакого царизма, никаких царей, рубеж один — 1917 год. Никакая эмигрантская сволочь не внесет сомнений в мою душу…»¹⁸

Подобного рода текстов, кратко и емко выражающих идейное кредо Шаламова, в его литературном наследии очень немного, и потому здесь требуются хотя бы небольшие пояснения. Очевидно, что за словами «рубеж один — 1917 год» стоит не официозная апология Октября, а общесоциалистическая позиция Шаламова, включающая в себя и его известные симпатии к эсерам («заветы» — слово из их лексикона; «освободительное движение» для Шаламова олицетворяют прежде всего они; 1917-й, как он не раз подчеркивал, начался Февралем, свергнувшим самодержавие). В то же время Октябрьскую революцию Шаламов называл «мировой» [ВШ7, 4, 432], признавая ее закономерность, и Советская власть (за исключением периода сталинского террора) представлялась ему справедливой и жизнеспособной. В целом эти формулы (особенно «никакого царизма, никаких царей») можно считать выражением его неприятия любого рода «реставрационных» настроений (которыми питались диссидентская среда и русская эмиграция) и, соответственно, — выражением его глубоко советской ментальности, сформировавшейся в 1920-е годы.

Как можно полагать, с учетом особой биографии Шаламова и той тени, которую наложили на нее заграничные публикации «Колымских рассказов», в ходе процедуры его приема в СП (довольно длительной, растянувшейся до осени) происходила дополнительная проверка его поведения на предмет «благонадежности». Эту функцию в Московском отделении Союза писателей выполнял организационный отдел, руководимый бывшим комиссаром госбезопасности Виктором Николаевичем Ильиным, прошедшим в свое время (1943–1953) через репрессии. Делались ли по поводу Шаламова какие-либо дополнительные за­просы в КГБ, неизвестно, однако личноесобеседование с Ильиным у Шаламова состоялось, о чем есть упоминание в набросках к одному из его мемуарных очерков¹⁹. Очевидно, при всей напряженности этого разговора, происходившего, надо полагать, уже после публикации письма в «ЛГ», оргсекретарь МО СП Ильин, слывший «грозой» московских литераторов, никаких претензий к Шаламову предъявить не мог.

Публикуемые документы показывают редкое — и, пожалуй, беспрецедентное в истории Союза писателей СССР — абсолютно полное единодушие всех причастных к приему Шаламова в члены СП на каждом из этапов этой длительной процедуры. Объяснялось это, в первую очередь, несомненно, всеобщим глубоким уважением к личности Шаламова, сумевшего — выражаясь общими словами — при своей тяжелой судьбе сохранить в себе качества настоящего поэта. Его биография в основных чертах («был репрессирован», «провел в лагерях на Колыме почти пятнадцать лет») была известна практически всем московским литераторам. Разумеется, далеко не каждый из них, особенно лиц официального круга, знал, что Шаламов пишет прозу, а тех, кто читал «Колымские рассказы» в самиздате или в «Новом журнале», были, наверное, лишь единицы. По естественным причинам, вытекавшим из ситуации, связанной с письмом в «ЛГ», а также из-за жестко регламентированных процедурных правил, любое упоминание об этих рассказах кем-то из выступавших на заседаниях выглядело бы провокацией. Шаламов принимался в Союз как поэт, и потому обсуждался и оценивался только как поэт, во всех гранях этой стороны своего творчества.

Высокие оценки, данные его мастерству и таланту поэта авторами характеристик-рекомендаций А. Межировым, В. Боковым, Арс. Тарковским (а также Л. Тимофеевым), являлись, несомненно, глубоко искренними и прочувствованными, учитывавшими особое положение, в котором оказался Шаламов. В этом плане выделяется своей эмоциональностью характеристика Арс. Тарковского, который подчеркнул высокий нравственный смысл поэзии Шаламова, особо отметив ее патриотичность.

Показательно, что при обсуждении его кандидатуры на заседании секции поэтов Московской писательской организации 12 апреля прозвучали слова: «Шаламова все знают, славословить здесь грешно», а поэт Владимир Соколов предложил передать дело Шаламова на рассмотрение приемной комиссии вне очереди (что было принято единогласно).

С такой же резолюцией: «Все — “за”» прошло заседание приемной комиссии Московского отделения СП РСФСР, состоявшееся 31 октября (на нем о творчестве Шаламова подробно говорили Анатолий Жигулин и Леонид Мартынов). Единогласно было принято и окончательное решение о приеме Шаламова в члены Союза писателей на заседании Секретариата Московского отделения СП РСФСР 15 ноября, где председательствовал первый секретарь столичной писательской организации Сергей Наровчатов.

Стоит заметить, что присутствие того, кто вступал в Союз, на подобных заседаниях было необязательным (а при глухоте Шаламова — вовсе бессмысленным), но ему, очевидно, сообщали о результатах, и он не мог не испытывать удовлетворения. Пожалуй, впервые за всю свою жизнь Шаламов почувствовал настоящую, искреннюю товарищескую поддержку, которая была столь важна для него в этот период. Есть все основания считать, что в итоге Шаламов во многом пересмотрел свое прежнее скептическое отношение к Союзу и оценил его позитивную роль (об этом мы еще скажем в послесловии к публикации).

* * *

Печатаемые ниже материалы отложились в личном деле Варлама Шаламова в фонде Союза писателей СССР в РГАЛИ (Ф. 631. Оп. 40. Ед. хр. 1537). В деле 53 листа, на обложке указано: «Шаламов Варлам Тихонович, 1907 г. р., поэт, переводчик; начато: 12 апреля 1972; окончено: 27 января 1982»²⁰. Документы приведены в хронологический порядок, не соблюденный в деле. Рукописный текст набран курсивом, зачеркивания выделены квадратными скобками.

1

Заявление²¹

Прошу принять меня в члены Союза писателей СССР.

1. Фамилия   Шаламов  имя     Варлам   отчество   Тихонович

2. Литературный псевдоним          нет

3. Начало литературной работы  1932 г.

4. Литературный жанр                    стихи и проза

5. На каком языке пишет                 на русском

6. Домашний адрес и телефон       [Москва А-284] Д-56

[Хорошевское шоссе 10 кв. 3] Васильевская 2 кор. 6 кв. 59 [255-77-49] 254-19-25

Приложение:    а) Личный листок по учету кадров.

                              б) Автобиография.

                              в) Справка об опубликованных произведениях.

                              г) Рекомендация 3-х членов Союза писателей.

                              д) 2 фотокарточки 6 х 9 см. и три 3 х 4.

«____»____________ 197__ г.    Шаламов

                                                                                                                                (подпись)

2

Личный листок по учету кадров²²

1. Фамилия    ШАЛАМОВ      имя    Варлам    отчество    Тихонович

2. Пол    м.    3. Год, число и м-ц рождения 1907, 18 июня

4. Место рождения    г. Вологда

5. Национальность русский. 6. Соц. происхождение служащий

9. Образование нез. высшее

1-й Московский госуд. университет    Факультет советского права

Год поступления  1926    Год окончания 192923   С какого курса ушел III24

10. Какими иностранными языками и языками народов СССР владеете никакими

13. Выполняемая работа с начала трудовой деятельности (включая учебу и др).

3

Автобиография²⁵

Я родился в городе Вологде в 1907 году и провел там детство и юность. Окончил там школу II ступени в 1923 году, а в 1924 году переехал в Москву.

В печати я выступаю с 1932 года, активно работая в газетах и журналах того времени как очеркист и редакционный работник.

Первый свой очерк «Мастер, переделывающий природу» о Мичурине я напечатал в журнале «Прожектор» в 1934 году (№ 8).

Первую статью «Наука и художественная литература» в журнале «Фронт науки и техники» в 1934 году (№ 12).

Первый рассказ «Три смерти доктора Аустино» напечатал в журнале «Октябрь» — № 1 за 1936 год. Печатал рассказы и в других журналах: «Колхозник» под редакцией Горького, «Литературный современник», «Вокруг света» и др.

В 1937 году 12 января я был незаконно репрессирован и находился в местах заключения на Колыме до 1953 года, а после Колымы — в Калининской области.

В 1956 году я был полностью реабилитирован и вернулся в Москву.

Снова работая как литератор, я напечатал ряд статей и заметок в журнале «Москва» и других журналах. Статья моя «Работа Бунина над переводом “Песни о Гайавате”» напечатана журналом «Вопросы литературы» в 1963 году в № 1.

Новый мой рассказ «Стланик» опубликован журналом «Сельская молодежь» в 1965 году (№ 3).

Получил инвалидность в 1958 году и с этого времени — пенсионер.

Стихи печатаю с 1957 года.

Вышли в свет [три] четыре²⁶ сборника стихов: «Огниво» (1961 г.), «Шелест листьев» (1964 г.) и «Дорога и судьба» (1967 г.), «Московские облака» (1972 г.).

Москва, 1 марта 1972 года.      В. Шаламов

                                                                                                                                      (Варлам Шаламов)

4

Рекомендация Александра Межирова²⁷

В. Шаламов — один из самых талантливых и своеобразных русских поэтов нашего времени. Сильный и свободный лирический дар, совершенное мастерство, значительность миросозерцанья позволили ему заслужить любовь и признанье читателей поэзии.

В. Шаламов искренне предан делу советской литературы, пользуется всеобщим уваженьем как замечательный поэт и человек высокой нравственной правдивости.

Считаю для себя честью состоять в одной писательской организации с В. Шаламовым.

                                                                                                                              А. Межиров

12.2.72                                                                                                                  член СП

Рекомендация Виктора Бокова²⁸

Я испытываю чувство смущения, когда даю рекомендацию в члены СП поэту Варламу Шаламову. Он, во-первых, старше меня, и это недоразумение, что он до сих пор не член СП.

Шаламов великолепный поэт. На всех его книгах лежит печать самобытности и одаренности. Видимо, он сам не подавал до сих пор в члены СП, потому и не является таковым.

Такую ошибку и такое недоразумение надо исправить и без существующих формальных проволочек.

Я думаю, что под этим утверждением подписался бы каждый член секции поэзии Московского отделения Союза писателей РСФСР.

12 февраля 1972 г.

                                                                                                                                                   Виктор Боков

Рекомендация Арсения Тарковского²⁹

Каждый из нас будет неприятно поражен, узнав, что Варлам Шаламов не член Союза писателей. Почему никто из нас в свое время не надоумил Правление Союза обратиться к поэту с приглашением вступить в ряды членов Союза писателей? Почему мы так часто проходим мимо того, чем нам следует гордиться?

В. Шаламов автор трех книг стихов, широко известных в России и любимых многочисленными читателями. У меня нет двух предыдущих книг В. Шаламова, но третья — «Дорога и судьба» — у меня под руками, и этого мне достаточно для восторженной (именно так!) и справедливой по возможности оценки его стихов.

В краткой аннотации, предваряющей книгу, сказано: «Поэзия В. Шаламова привлекает глубоко заложенным в ней философским началом, достоверностью наблюдений, “взвешенностью” слова. Круг интересов поэта разнообразен: в книге стихи о природе, …раздумье о поэзии, о судьбе художника, стихи о Москве, о севере…» Все это верно, но, разумеется, недостаточно.

В стихах В. Шаламов никогда никому не подражает, он вполне своеобычен. Его реалии наблюдены им самим; так (да не покажется эта, напр., реалия пустяком!) — огурцы у Шаламова одеты в «крокодилью кожу».

У В. Шаламова не философия ради убедительности обрастает словами, ритмами и рифмами, а выкристаллизовывается в синтезе всех элементов, составляющих поэзию, в результате естественного процесса, порожденного несомненным вдохновением.

Поэзия Шаламова никогда не бывает искусственна, манерна, надуманна, никогда не разменивается на мелочи, хоть его поэтика и допускает шутку: «Выщербленная лира, — Кошачья колыбель, — Это моя квартира, — Шиллеровская щель».

Мне сдается, что понимание поэзии, как акции высокого призвания, шиллеровского служения добру и правде, чрезвычайно важно в наши времена созидания нового мира на основах подлинной человечности. В. Шаламов исповедует ясность и смелость сердца и ума, героическую стойкость духа, нерушимую верность отеческой земле. В его стихах мир и художник неразделимы. А естественность такого слияния — одно из основных свойств подлинной большой поэзии.

О стихотворческой технике В. Шаламова говорить излишне, как излишне говорить об исполнительской технике выдающихся музыкантов.

В его стихах нет злободневных высказываний, близких газетному фельетону. Но поверьте мне, что читатель, воспитанный на стихах, подобных стихам В. Шаламова, никогда не сделает ложного шага, всегда по первому зову встанет на защиту родной земли, и никакая ложь не заставит отступить его от всенародной правды.

Вот почему я горячо рекомендую Варлама Тихоновича Шаламова в качестве необходимого члена Союза писателей СССР.

Москва, 12 февраля 1972

А. Тарковский

                                                         (Арсений Александрович Тарковский,

                                                         член Союза писателей СССР,

                                                         членский билет № 1064).

Рекомендация Леонида Тимофеева³⁰

В ССП

В.Т. Шаламов — поэт незаурядного таланта и мастерства. Им выпущено три книги: «Огниво», «Шелест листьев» и «Дорога и судьба».

Каждая из этих книг свидетельствует о богатстве и своеобразии его поэтического дара, свежести видения мира, самобытности языка, образности, ритма.

Прекрасное чувство природы, философский склад поэтического мышления, лаконизм и выразительность стиха — неотъемлемые черты его книг.

Гражданские свои позиции честного советского писателя В.Т. Шаламов только что еще раз выразил в своем письме в редакцию «Литературной газеты», опубликованном 23 февраля 1972 г.³¹

Я полагаю, что он располагает всеми данными для того, чтобы быть принятым в состав членов Союза Советских писателей.

                                                                                                  Чл. ССП    Л. Тимофеев

Февраль 1972

5

Выписка из протокола заседания Бюро творческого объединения поэтов от 12 апреля [19]72 г.

Присутствовали: В. Соколов, О. Дмитриев, Т. Кузовлева, И. Волобуева, В. Савельев, Л. Васильева, М. Соболь, С. Островой, И. Френкель, М. Максимов, М. Львов, В. Туркин, В. Цыбин, С. Куняев, П. Вегин.

Слушали: заявление В.Т. Шаламова о рекомендации его в члены СП СССР.

М. Соболь: Мне было поручено прочитать три книги стихов Шаламова и доложить Бюро. Я с восхищением еще раз прочитал все изданное Шаламовым и могу сказать одно: нелепо, что мы сегодня рассматриваем возможность рекомендации Шаламова в Союз. Мы его должны не то, чтобы рекомендовать, а просить у него рекомендаций. Я призываю проголосовать за прием — Шаламова все знают, славословить здесь грешно.

По просьбе членов бюро зачитываются рекомендации. Вопрос выносится на голосование. Результаты голосования: ЕДИНОГЛАСНО.

В. Соколов: Я предлагаю передать на рассмотрение Приемной комиссии дело Шаламова вне очереди.

ПОСТАНОВИЛИ: рекомендовать для приема в члены СП СССР Шаламова В.Т. Передать его приемное дело на рассмотрение Комиссии вне очереди.

                                                                     Ответственный секретарь

                                                                     творческого объединения поэтов

                                                                      П. Вегин

6

Стенограмма Приемной комиссии 31/Х-72 г.

Н.С. АТАРОВ

Шаламов Варлам Тихонович, 1907 г. р., русский, б/п, образование н/высшее.

Автор книг стихов «Огниво» («Советский писатель», 1961 г.), «Шелест листьев» («Советский писатель», 1964 г.), «Дорога и судьба» («Советский писатель», 1967 г.), «Московские облака» («Советский писатель», 1972 г.).

Рекомендовали: творческое объединение поэтов и члены СП — А. Межиров, А. Тарковский, В. Боков (читает рекомендации).

Читали члены Приемной комиссии: А. Жигулин, Л. Мартынов.

А.В. ЖИГУЛИН³²

Прием в Союз писателей такого поэта как Варлам Шаламов — случай в нашей практике редкостный. Мы имеем дело не только со зрелым и уже много сделавшим поэтом, но с большим мастером слова, не побоюсь сказать — мы имеем дело с поэтом крупным.

Варлам Тихонович Шаламов — автор четырех книг стихов, вышедших в издательстве «Советский писатель»: «Огниво» (1961), «Шелест листьев» (1964), «Дорога и судьба» (1967), «Московские облака» (1972), автор многочисленных журнальных публикаций. О стихах В. Шаламова положительно писали, если мне не изменяет память, Вера Инбер, Борис Слуцкий, Лев Левицкий, Олег Михайлов, Геннадий Красухин и другие известные поэты и критики.

Можно много говорить о достоинствах стихов В. Шаламова — о яркой образности, о вдохновенном душевном движении стиха, но лучше всего говорят об этом сами стихи поэта. Вот стихотворение из первой книги В. Шаламова:

Ода ковриге хлеба

Накрой тряпьем творило,

Чтоб творчества игра

Дыханье сохранила

До самого утра.

Дрожжей туда! Закваски!

Пусть ходят до зари

В опаре этой вязкой

Броженья пузыри.

Пускай в кадушке тесной,

Пьянея в духоте,

Поищет это тесто

Исхода в высоте.

Пускай в живом стремленье

Хватает через край,

Торопит превращенье

В пшеничный каравай.

И вот на радость неба,

На радость всей земле

Лежит коврига хлеба

На вымытом столе.

Соленая, крутая,

Каленая в жаре,

Коврига золотая,

Подобная заре.

Точность слова, достоверность наблюдения, яркость красок, подлинный гуманизм — все эти важные качества свойственны поэзии Варлама Шаламова. Многие его стихи философичны в высоком смысле этого слова. Философия В. Шаламова замешана на боли, на горьких уроках бытия и поэтому восходит к глубоким обобщениям, к поэтическому осмыслению главнейших жизненных категорий, таких как долг, честность, совесть.

Меня застрелят на границе,

Границе совести моей.

Кровавый след зальет страницы,

Что так тревожили друзей.

Когда теряется дорога

Среди щетинящихся гор,

Друзей прощают слишком много,

Выносят мягкий приговор.

Но есть посты сторожевые

На службе собственной мечты.

Они следят сквозь вековые

Ущербы, боли и тщеты.

Когда, в смятенье малодушном,

Я к страшной зоне подойду,

Они прицелятся послушно,

Пока у них я на виду.

Когда войду в такую зону

Уж не моей — чужой страны,

Они поступят по закону,

Закону нашей стороны.

Чтобы короче были муки,

Чтобы убить наверняка,

Я отдан в собственные руки,

Как в руки лучшего стрелка³³.

К наивысшим достижениям Шаламова следует прежде всего отнести вдохновенные стихи о труде «Память», стихотворения о высоком назначении поэта: «Стихи — это судьба, не ремесло...», «Поэзия — дело седых...», «Рассказ о Данте», стихотворение «Аввакум в Пустозерске», исполненное удивительной душевной силы. Конечно, нет возможности перечислить даже самые лучшие стихи В. Шаламова. Я позволю себе процитировать еще одно его стихотворение «Ледоход» — великолепное по чувству и музыкальности:

Не гусиным — лебединым

Напишу письмо пером,

Пусть бежит к тебе по льдинам

В половодье напролом.

Напишу — и брошу в воду

Лебединое перо —

По ночному ледоходу

Засияет серебро.

И в такую холодину

Разобрать не сможешь ты,

Лебедь это или льдина

Приплывет из темноты.

Приплывет перо на скалы,

Ледяное как звезда,

Никогда ты не слыхала

Лебединой песни льда.

Никогда ты не слыхала

Лебединой песни льда,

В час, когда ночные скалы

Бьет весенняя вода.

Нелегкая судьба досталась поэту Варламу Шаламову. На пути его была Колыма с лютыми морозами, таежные леса и снега. Были испытания и более тяжкие, чем простая непогода... Но Варлам Шаламов сохранил в своей поэзии удивительную чистоту, доброту и человечность. Для понимания души поэта, его непобежденного разума важно восьмистишие, которым я закончу свою рецензию:

Сосен светлые колонны

Держат звездный потолок,

Будто там, в садах Платона,

Длится этот диалог.

Мы шагаем без дороги,

Хвойный воздух, как вино,

Телогрейки или тоги —

Очевидно, все равно...

Я очень рад, что мы можем принять в Союз писателей СССР замечательного поэта Варлама Шаламова.

Л.Н. МАРТЫНОВ³⁴

Вот редкий случай: решается вопрос о принятии в союз автора целых четырех книжек стихов. Это после того, как много раз подряд нам приходилось судить по одной-двум книжкам! И не раз бывало, что первая книга привлекала своей свежестью, непосредственностью, а более поздняя — разочаровывала.

Но в данном случае не так. Прочтя четыре книжки Варлама Шаламова, вышедшие за последние 11 лет (с 1961 по 1972 годы), я с радостью вижу не регресс, а прогресс. Не скажу, чтобы и в ранних книжках были плохие, слабые стихи, но в них, особенно в первой, в «Огниве», чувствуется некая связанность, заданность, литературность. А новая, появившаяся нынче, книга «Московские облака» кажется мне очень простой, динамичной, современной. В ней Шаламов сумел рассказать и о том,

Как просыпается Москва,

Снимает плащ дождя она,

Надетый ночью в рукава (стр. 94),

и о некоем «подземном чуде» — магнитном железняке, волнующем приборы (стр. 115), и о полевом цветке, в котором есть «сопротивление тоске» (стр. 110), и о звездах, которые, «как копытные следы нас ведут через пески и льды» (стр. 32).

В своих наблюдениях за природой, зачастую грустных, он не столько элегичен, сколько экологичен. Он знает, что солнце может быть и «немилосердным светилом», когда оно «выскакивает плясать в дымящейся траве», и «скалы лопаться готовы» (стр. 25), но он знает и то, что, например, лес может быть исцелителем: «лекарством пахнет лес, лекарством сенокос, и лесу грусть моя и вовсе не пристала» (стр. 26).

Для характеристики его творчества приведу еще два стихотворения, соседствующие в середине книги (на стр. 54 и 55):

Приглядись к губам поэта,

Угадай стихов размер

И запомни: чудо это,

Поучительный пример, —

Где в прерывистом дыханье

Зрению доступный ритм

Подтверждает, что стихами

Жизнь о жизни говорит.

И рядом, как бы в пояснение:

В гремящую грозу умрет глухой Бетховен,

Затмится солнце в Кантов смертный час.

Рассержен мир — как будто он виновен

Или винит кого-нибудь из нас.

Природа не всегда к искусству равнодушна

И гения судьбой подчас возмущена...

Может быть, это спорно. Но по крайней мере есть о чем поспорить.

Больного сердца голос властный

Мне повторяет сотый раз,

Что я живу не понапрасну,

Когда пытаюсь жить для вас.

...И чем согласней, чем тревожней

К бумаге просятся слова,

Тем я живу неосторожней

И горячее голова³⁵

— говорит Шаламов.

Я за принятие его в Союз писателей.

Б.А. СЛУЦКИЙ³⁶

У Шаламова великое счастье: некоторые его строки стали пословицами. Сколько раз цитируются слова: «поэзия — дело седых».

Он до своего несчастья был человеком величайшей культуры. Потом ему пришлось четырнадцать лет работать руками. Чаще у нас бывает наоборот. Это создало удивительный по качеству сплав поэтической и личной культуры.

А.А. МИХАЙЛОВ³⁷

Есть желающие выступить? (Нет.)

Результаты голосования: за принятие в Союз писателей Варлама Тихоновича Шаламова — 29 (единогласно).

7

Стенограмма Секретариата МО 15/ХI-72 г.

А.А. МИХАЙЛОВ

Следующая кандидатура — ШАЛАМОВ Варлам Тихонович.

Это человек с трудной биографией, автор четырех блестящих поэтических книг. Творческим объединением принят единогласно.

Нужны ли дополнительные сведения?

С.С. НАРОВЧАТОВ³⁸

Думаю, что нет. Это талантливый человек, действительно с тяжелой биографией и очень достойно себя держит.

Будем голосовать.

РЕЗУЛЬТАТЫ ГОЛОСОВАНИЯ: за — 14 (единогласно).

(К последнему документу в деле приложено постановление Секретариата Московской писательской организации от 15 ноября 1972 года на официальном бланке о приеме Шаламова в члены Союза писателей СССР.)

* * *

К этим материалам нельзя не добавить несколько фактов.

Билет члена Союза писателей СССР за № 8989 был выдан Варламу Шаламову 15 марта 1973 года (в настоящее время билет хранится в Шаламовском доме в Вологде). Со дня написания письма в «ЛГ» прошел год, с чем, вероятно, и связана строка об «одном световом годе» в публикуемом далее стихотворении.

Закончились все треволнения Варлама Тихоновича по поводу печатания стихов: сборник «Московские облака» вышел, и до конца дней продолжились регулярные публикации в «Юности», других журналах и в «Дне поэзии».

В августе 1972 года Шаламов получил новую просторную комнату на Васильевской улице, в самом центре Москвы, рядом с улицей Горького (Тверской), недалеко от Дома кино и Тишинского рынка. Это никак не было связано ни с вступлением в Союз писателей, ни с письмом в «ЛГ» — дом на Хорошевском шоссе, 10, попал под снос, а от предлагавшегося ему переезда в Чертаново Шаламов избавился благодаря своей инвалидности³⁹. То, что ему подобрали жилье выше ожиданий, можно отнести, вероятно, на счет дополнительных ходатайств со стороны кого-то из влиятельных людей, помогавших ему, — скорее всего, главную роль сыграл, опять же, Борис Полевой.

Продолжение бытия в привычной среде, с прогулками по любимым бульварам Садового кольца, с посещением Ленинской библиотеки и редакций (верная «Юность» находилась теперь совсем рядом, на площади Маяковского), — было для Шаламова огромным счастьем, не говоря уже о жилище, где он впервые за всю жизнь обрел покой и бытовую независимость⁴⁰.

Творческая независимость Шаламова от вступления в СП ни на йоту не пострадала. В 1972–1973 годах он продолжал работать над «Колымскими рассказами» и завершил свой последний сборник «Перчатка, или КР-2». Рассказы, как и самые заветные стихи, он писал исключительно «в стол», бережно сохраняя свой архив. Одинокое духовное сопротивление времени и забвению продолжалось.

Итоги самого трудного для себя 1972 года Шаламов подвел в стихотворении «Московские облака», в заглавии которого отразилось и название многострадального сборника, и та полоса туч-невзгод, которая осталась позади:

Живу в небывалой удаче —

В один световой год

Решил все проблемы, задачи,

Задачи, где время не ждет.

Так медленно время вращенья

Издательского колеса —

Кометы следят возвращенье

Обычные небеса.

Увы, я не Кеплер, не Ньютон,

И даже не Леверье,

И звездною сетью опутан,

И толк понимаю в зверье.

В растительном тонком покрове,

Где правят лишайники, мхи,

Где мне все родное по крови,

И вместе мы пишем стихи.

И в астрономическом годе

Я встретил немало добра,

Немало служил я природе

Обломком, остатком пера...

Так медленно тучи отходят,

Отводит их чья-то рука,

На край горизонта выходят

Московские облака⁴¹.

Стихотворение носит дневниково-интимный характер, оно написано явно не для публикации — да и вряд ли кто из читателей разобрался бы тогда во всех его подтекстах. Лишь с учетом приведенных в нашей публикации фактов и фамилий понятно, что (и кто) стоит за строкой «я встретил немало добра» и за благодарностью «чьей-то» руке...

Став членом СП, Шаламов почти автоматически (только подав заявление) стал и членом Литфонда СССР. Впервые за десятилетия он получил, наконец, возможность по-человечески отдыхать. С 1975 по 1978 год осенью Шаламов выезжает по бесплатной путевке Литфонда в дома отдыха писателей в Ялте и Коктебеле. Здесь он тоже работает, пишет стихи. В стихотворении 1976 года «В Судейском переулке есть чуточку от Кафки...» (БПоэта, 2, 276) он с большим сарказмом изобразил чуждый ему быт «писателей на отдыхе». Новых знакомств Шаламов не любит, но встреча в 1975–1976 годах в Ялте с Дмитрием Сергеевичем Лихачёвым его очень радует, послужив началом их переписки⁴².

Членский билет СП давал право беспрепятственно посещать Центральный Дом литераторов, однако Шаламова туда никогда не влекло. Отмечен лишь один случай, когда он летом 1977-го пришел в ЦДЛ, чтобы подарить только что вышедший сборник «Точка кипения»⁴³.

Союз писателей помогал Шаламову, чем мог, до конца дней. В мае 1979 года он был помещен в дом престарелых и инвалидов Литфонда на улице Лациса, считавшийся одним из лучших учреждений подобного типа в Москве. Но состояние Шаламова было слишком тяжелым. И этим, увы, воспользовались разного рода доброхоты, приходившие его фотографировать и передававшие снимки на Запад. «Бедная, беззащитная его старость стала предметом шоу», как верно заметила Ирина Павловна Сиротинская⁴⁴. Если бы не это беззастенчивое «шоу» (с неуместным спекулятивным кликушеством по поводу судьбы писателя), Шаламов мог спокойно дожить оставшиеся ему дни в последнем приюте для одиноких и больных стариков...

Подготовка текста архивных документов Валерия Есипова
 и Константина Тимашова

1 Ср. «разоблачительную» формулировку: «Властям понравилось, как повел себя Шаламов. За отречение от эмигрантских издательств они санкционировали его прием в Союз писателей». (Огрызко В. «Я жил позором преступленья...» // Литературная Россия. 2022. 30 сентября. № 37). При этом автор, работавший с приемным делом В.Т. Шаламова в фонде СП СССР в РГАЛИ, привел из всех материалов лишь одну характеристику, данную Шаламову Арсением Тарковским.

2 См. Есипов В. «Я — честный советский писатель» (еще раз о письме В.Т. Шаламова в «Литературную газету») // Шаламовский сборник. — М.: Летний сад, 2023. — Вып. 6. С. 313–357.

3 Воронская Г.А. В стране воспоминаний. — М.: РуПаб, 2007. — С. 80. Галина Александровна Воронская (1914–1991) — писательница, дочь литературного критика, редактора журнала «Красная новь» Александра Воронского, расстрелянного в 1937 году. Была репрессирована, срок отбывала на Колыме, где познакомилась с Шаламовым. Живя в Москве в 1950–1970-х, постоянно общалась и переписывалась с ним.

4 Ср. более позднее замечание Шаламова: «О.С. Неклюдова, ожидавшая от меня совершенно других действий в части Союза писателей...» [ВШ7, 7, 414]. Здесь и далее все ссылки на прозаические произведения Шаламова в тексте и примечаниях даются с указанием в скобках тома и страницы по изданию: Шаламов В.Т. Собр. соч. в 6 т. [7 т., доп.]. — М.: Книжный Клуб Книговек, 2013.

5 См: Жизнь и смерть Варлама Шаламова. Интервью Джона Глэда с И.П. Сиротинской // Время и мы (Нью-Йорк). 1992. № 115. С. 112.

6 РГАЛИ, ф. 2596, оп. 3, ед. хр. 157. Эти записи являются продолжением большого массива архивных материалов о Борисе Пастернаке, частично опубликованных в «Знамени» (2022, №№ 9, 10), частично — в «Шаламовском сборнике», выпуск 6 (М.: Летний сад, 2023), URL: https://shalamov.ru/research/590/.

7 Наряду с публикацией в «Гранях» «Колымские рассказы» активно передавались западными радиостанциями и тенденциозно комментировались. Все это было обобщено в справке для ЦК КПСС, составленной 29 апреля 1971 года начальником Главлита Павлом Романовым: «Буржуазные обозреватели всячески раздувают вопрос о так называемом литературном подполье в СССР, пытаясь внушить читателям мысль о “подлинной талантливости” таких его представителей, как Н. Горбаневская, В. Шаламов, В. Буковский и ряд других антисоветски настроенных авторов» (История советской политической цензуры. Документы и комментарии / сост. Т.М. Горяева. — М.: РОССПЭН, 1997. — С. 583). Очевидно, после «сигнала» Главлита и было остановлено издание очередного сборника Шаламова.

8 Сиротинская И.П. Мой друг Варлам Шаламов. — М.: Аллана, 2006. — С. 44.

9 В письме о заграничной публикации своей повести «Раковый корпус» (Литературная газета, 26 июня 1968 года) Солженицын уклонился от заявлений политического характера и свел проблему к защите авторских прав.

10 Сиротинская И.П. Мой друг Варлам Шаламов. — М.: Аллана, 2006. — С. 42.

11 См: Есипов В. Шаламов в «Юности» // Юность. 2012. № 6. С. 10–17. Интересно, что в записке КГБ «О некоторых негативных проявлениях среди творческой молодежи и недостатках в ее воспитании», представленной в ЦК КПСС 19 мая 1975 года, говорилось: «Такой журнал, как “Юность”, например, систематически печатает произведения давно перешагнувших тридцатилетний рубеж авторов (Б. Васильев, В. Шаламов, Б. Слуцкий, С. Островой, А. Адамов, Д. Самойлов, К. Ваншенкин и др.), тематика произведений которых в основном далека от интересов молодежи...» // Пресса в обществе (1959–2000). Документы. — М.: Издательство Московской школы политических исследований, 2000. — URL: http://www.evartist.narod.ru/text25/009.htm#з_31_д_03. Но и после этого Борис Полевой (он оставался редактором «Юности» до своей смерти в 1981 году) продолжал печатать Шаламова.

12 Михеев М.Ю. «Одержимый правдой». Варлам Шаламов — в одиннадцати дневниковых записях Александра Гладкова // «Закон сопротивления распаду»: особенности прозы и поэзии Варлама Шаламова и их восприятие в начале XXI в.: сб. науч. трудов. — Прага; М., 2017. — С. 267–302. — URL: https://shalamov.ru/research/215/; то же: Михеев М.Ю. Александр Гладков о поэтах-современниках и немного о себе... — М.: Издательский дом ЯСК, 2019. — С. 241–278. Эту ценную публикацию портит постоянная апелляция автора к непрофессиональным суждениям самодеятельного «шаламоведа»-блогера Д. Нича, а также ориентация на диссидентский дискурс в трактовке письма Шаламова в «ЛГ» (М. Михеев называет его «печально известным» и «пресловутым», а приводимую цитату из дневника А. Гладкова в некоторых случаях (например, после слов «настроен задорно») явно не к месту сопровождает знаками недоумения (!). Нами эти знаки в цитате удалены).

13 Так в тексте (а также в сохранившемся автографе и других вариантах). Очевидно, что Шаламов не знал правильного отчества Маркова — Мокеевич, что красноречиво свидетельствует о его отдаленности от литературной власти. Вероятно, отчество было исправлено при согласовании этого письма с Борисом Полевым и его перепечатке накануне встречи Шаламова с Марковым в СП.

14 Очевидно, об этой вычеркнутой фразе («абзаце») и говорил Шаламов А. Гладкову.

15 Впервые опубликовано: Шаламовский сборник. Вып. 6. С. 343–345. Оригинал: РГАЛИ. Ф. 2596. Оп. 3. Ед. хр. 370. Л. 59–60.

16 Там же. Л. 63.

17 В архиве Шаламова обнаружился недатированный черновик еще одного письма-обращения:

«Уважаемый Борис Леонтьевич!

Прошу Вас дать мне рекомендацию для вступления в Союз писателей СССР.

Я подал заявление в секцию поэзии и буду приниматься по трем книгам: «Огниво» (1961), «Шелест листьев» (1964) и «Дорога и судьба» (1967).

Все эти сборники, вероятно, у Вас есть.

С глубоким уважением»

(РГАЛИ. Ф. 2596. Оп. 3. Ед. хр. 290. Л. 30).

Как можно догадываться по имени-отчеству (редкому в литературном мире), речь идет о Борисе Леонтьевиче Сучкове (1917–1974), видном литературоведе, в то время занимавшем пост директора Института мировой литературы им. М. Горького. Очевидно, Шаламов был с ним знаком с конца 1950-х, когда Сучков являлся заместителем главного редактора журнала «Знамя», где (в № 5 за 1957 год) Шаламов напечатал свои первые стихи после Колымы. В послевоенные годы Сучков был репрессирован, находился в лагере в Казахстане и впоследствии помогал многим писателям — бывшим за­ключенным. Как можно понять, Шаламов, будучи на первых порах в растерянности, намеревался заручиться поддержкой самых авторитетных из своих знакомых, но затем отказался от этой идеи.

18 Шаламовский сборник. Вып. 6. С. 348. Оригинал: РГАЛИ. Ф. 2596. Оп. 2. Ед. хр. 125. Л. 7–9. Пропущены неразборчивые слова.

19 В набросках очерка «Гродзенский», посвященного своему другу Якову Гродзенскому, Шаламов, жалуясь на многочисленные бюрократические препоны, которые ему приходилось преодолевать после реабилитации, писал: «При каждой попытке принять участие в общественной жизни воздвигались новые преграды... Это было при обращении в Союз писателей в [нрзб] беседе с Ильиным» (ВШ7, 7, 413). Очевидно, это был жесткий разговор с вопросами Ильина о распространении «Колымских рассказов» в самиздате и причинах их попадания за границу, на что Шаламов отвечал, вероятно, примерно теми же фразами, что содержатся в его набросках к письму в «ЛГ»: «Рассказы написаны более двенадцати лет назад, тогда же сданы в редакции ряда московских издательств и представляют собой совершенно легальный материал...» (Шаламовский сборник. Вып. 6. С. 336). Разумеется, об истории с Надеждой Мандельштам и Кларенсом Брауном он умалчивал.

20 См. ниже некролог Шаламова в «Литературной газете» от 27 января 1982 года, приложенный к Листку по учету кадров. Шаламов умер 17 января.

21 Машинописный шаблон. Графы заполнены Шаламовым от руки. Дата в заявлении не вписана. Исправления адреса и телефона сделаны, очевидно, позднее, в связи с переездом в новую квартиру (комнату) на Васильевской улице.

22  Листок заполнен рукой Шаламова. Фото нет. В публикации опущены пункты о партийности («б/п»), участии в ВЛКСМ и другие (везде — прочерк, «нет» или «не имею»). Сверху Листка приклеена вырезка (л. 9) из «Литературной газеты» от 27 января 1982 года с некрологом в траурной рамке:

«Секретариаты правлений союзов писателей СССР, РСФСР, Московской писательской организации СП РСФСР с глубоким прискорбием извещают о смерти известного советского поэта

                                             ШАЛАМОВА Варлама Тихоновича,

скончавшегося 17 января с. г. после тяжелой и продолжительной болезни, и выражают глубокое соболезнование близким покойного».

23 Исправлено: «8» на «9». См. след. примеч.

24 Фактически был исключен со 2-го курса «за сокрытие социального происхождения». Вероятно, Шаламов сознательно прибавил курс, чтобы избежать «лишних» вопросов о первой судимости за участие в оппозиции, которая обойдена также в последующих графах и в Автобиографии. Напомним, что к 1972 году Шаламовым уже были написаны главы «Вишерского антиромана», посвященные первому аресту и пребыванию в Вишерском лагере.

25 Машинопись. День в дате и подпись — от руки, разными чернилами.

26 Вероятно, к этому времени Шаламову уже стало известно, что задержанный сборник «Московские облака» выйдет в свет. Сборник был сдан в набор 17 апреля 1972 года и 29 мая подписан к печати.

27 С Александром Межировым Шаламов познакомился в конце 1950-х годов и высоко ценил его творчество, считая одним из лучших поэтов современности. Ср. набросок эссе «Панова и Межиров» (ВШ7, 5, 115) и стиховедческий разбор стихотворения Межирова «Защитник Москвы» (Шаламовский сборник. — Вологда; Новосибирск: Common place, 2017. Вып. 5. — С. 186–190).

28 Появление В. Бокова среди рекомендующих Шаламова кажется несколько неожиданным, так как он был известен главным образом как поэт-песенник, а кроме того, в 1957 году выступил автором критической внутренней рецензии на первый сборник Шаламова «Огниво» (поначалу имевший название «Лиловый мед»), очевидно, известной автору (см.: Есипов В. «Мои намеки слишком грубы и аллегории просты...». Прижизненные поэтиче­ские сборники В. Шаламова: цензура и критика // Знамя. 2018. № 9. С. 190–201). Любопытно, что по выходу сборника «Огниво» В. Боков прислал Шаламову крайне лестную телеграмму: «Спасибо за чудесную книгу. Читаю со слезами восторга. Собирайте новую, поддержу» (ВШ7, 6, 272). Возможно, в данном случае Шаламов, что называется, поймал В. Бокова на слове. Кроме того, Шаламов ценил Бокова как поэта, глубоко понимавшего звуковую природу стиха (см. письмо И.Н. Крамову в: ВШ7, 6, 594).

29  С Арсением Тарковским Шаламов впервые встретился на вечере памяти Осипа Мандельштама 13 мая 1965 года в МГУ, где они оба выступали. Вероятнее всего, их сближение произошло позднее, во время московской части панихиды по Анне Ахматовой 9 марта 1966 года, где Тарковский, произнося прощальные слова, плакал навзрыд (он был близок Ахматовой). Шаламов не мог не обратить внимания на Тарковского еще и потому, что тот был инвалидом, ходил на деревянном протезе с тростью — его левая нога была ампутирована после ранения на фронте в 1944-м. Очевидно, Шаламов, сам инвалид, питал к нему особое расположение. В письме без даты, относящемся, очевидно, к февралю 1972 года, Шаламов писал: «Дорогой Арсений Александрович. Спасибо за рекомендацию и дружеские советы. Я так и поступлю и поговорю в секции. С В. Соколовым я знаком, но очень мало, отношусь к нему с глубокой симпатией. Стихи его знаю и во всем положусь на Ваш совет. С сердечным уважением. В. Ш.» (ВШ7, 6, 575). Речь идет о поэте Владимире Соколове, руководившем секцией поэтов Московского отделения СП (см. далее). Позднее Шаламов подарил Тарковскому сборник «Московские облака» с дарственной надписью «Арсению Александровичу с глубоким уважением и симпатией» и с запиской «...Еще раз благодарю за рекомендацию в Союз писателей, за добрые советы, жму руку. Москва. 10 сентября 1972. В. Шаламов» (Тарковская М. Осколки зеркала. 2-е изд., доп. — М.: Вагриус, 2006. — С. 309–310).

30 Леониду Ивановичу Тимофееву, авторитетному стиховеду, посвящено стихотворение Шаламова «Некоторые свойства рифмы» (написано в 1957 году и связано, вероятно, с началом знакомства). Их сближению не мешало ни статусное неравенство (Тимофеев в ту пору занимал высокий пост заведующего отделом советской литературы Института мировой литературы им. М. Горького), ни физические причины: ученый был инвалидом с рождения, не мог передвигаться без костылей (в связи с чем общение шло главным образом по телефону). Шаламов дарил ученому все свои сборники стихов, в 1962 году получил от него книгу с переводом «Слова о полку Игореве». В архиве Шаламова сохранилось несколько поздравительных открыток от Тимофеева. Возможно, часть переписки с Шаламовым находится в личном фонде Тимофеева в Центральном архиве города Москвы, который пока не исследован.

31 Ср. письмо Шаламова Тимофееву от 27 февраля 1972 года с объяснением причин письма в «ЛГ» (ВШ7, 6, 575–576).

32 Анатолий Жигулин в 1949 году был осужден, срок заключения отбывал в Тайшете (1950–1951) и на Колыме (1952–1954). Известность как поэт получил после публикации своих стихов в 1962 году в «Новом мире» А. Твардовского. С Шаламовым был в переписке (ВШ7, 6, 373–374; см. также: Колобов В. К вопросу о споре А.В. Жигулина и В.Т. Шаламова о лагерной поэзии // Вестник Воронежского государственного университета. Сер.: филология, журналистика. 2017. № 1. С. 112–115). Вероятно, выбор А. Жигулина в качестве рецензента Шаламова на Приемной комиссии был связан со сходством их биографий. В 1975 году Шаламов написал критическую рецензию на сборник стихов Жигулина «Полынный ветер», однако она не была опубликована (см. ВШ7, 5, 127–131).

33 Стихотворение приводилось по книге «Дорога и судьба». Авторский вариант опубликован в: Шаламов В.Т. Стихотворения и поэмы: в 2 т. / Вступ. статья, сост., подг. текста и примеч. В.В. Есипова. — СПб.: Издательство Пушкинского Дома; Вита Нова, 2020. (Новая Библиотека поэта). — Т. 1. С. 349. Далее ссылки на это издание: БПоэта, с указанием тома и страниц.

34  Леонид Мартынов в то время считался одной из главных фигур советской поэзии. Возможно, как и в случае с Жигулиным, выбор его в качестве рецензента Шаламова на Приемной комиссии был связан с тем, что он тоже подвергался репрессиям: в 1932–1935 годах отбывал административную ссылку в Вологде. Личного общения Мартынова с Шаламовым не было, так как Шаламов недолюбливал его стихи. Ср. в письме О.В. Ивинской 1956 года: «При несомненной одаренности Мартынов поэт искусственный, нарочитый...» (ВШ7, 6, 217). Краткость и сухость рецензии Мартынова — в отличие от рецензии Жигулина — дает основание полагать, что он вел себя как «мэтр», исполняя свою роль скорее формально.

35  Стихотворение, написанное на Колыме в 1950 году, приводилось по сборнику «Московские облака», где датировано не было. Впоследствии Шаламов изменил первую строку: «Живого сердца голос властный...» (БПоэта, 1, 171).

36 Борис Слуцкий был горячим почитателем поэзии Шаламова, автором восторженной рецензии на сборник «Огниво», опубликованной в «Литературной газете» 5 октября 1961 года. Один из немногих, кто имел представление об огромном количестве неопубликованных стихов Шаламова из «Колымских тетрадей». Часть из них Шаламов подарил Слуцкому, и они сохранились в его архиве, см.: БПоэта, 1, 461, 480.

37 Александр Алексеевич Михайлов (1922–2003) — секретарь Московской писательской организации, литературовед и критик. Фронтовик. Уроженец Архангельской области. Как северянин испытывал к Шаламову, очевидно, еще и теплые земляческие чувства. В архиве сохранилось письмо Михайлова, написанное 28 ноября 1977 года в связи с выходом последнего сборника Шаламова «Точка кипения»: «Многоуважаемый Варлам Тихонович! Сердечное спасибо Вам за “Точку кипения”. Много у нас сегодня приверженцев классики в поэзии, но поэтов среди них мало. Вы — поэт истинный, глубокий, с безупречным вкусом, это Вас и отличает от многих претендентов на право наследовать Пушкину, Тютчеву, Блоку. За Вашими стихами ощущается запас невысказанного, это значит, что слово, как золотом, обеспечено содержанием и чувством...» (РГАЛИ. Ф. 2596. Оп. 3. Ед. хр. 336).

38  Сергей Наровчатов в 1971–1974 годах являлся первым секретарем Московской писательской организации. В юности, в 1933–1937 годах, жил и учился в Магадане, куда приехал вместе с матерью, которая последовала за осужденным мужем. Шаламов, зная о причастности Наровчатова к Колыме, питал к нему особое расположение, что было взаимным. Со второй половины 1960-х, когда Наровчатов стал членом редколлегии «Литературной газеты», он способствовал публикации в ней стихов Шаламова (подборка «Север» в номере от 30 июля 1966 года и другие). Красноречиво свидетельство Татьяны Глушковой, работавшей в «ЛГ» и писавшей Шаламову в ноябре 1971 года: «...Обещал мне защиту Ваших интересов С. Наровчатов, член редколлегии, которого я поймала за рукав, к счастью» (ВШ7, 6, 573). К нему Шаламов обращался поначалу и за рекомендацией в СП (ВШ7, 6, 575).

39 Ср. в письме Шаламова Юлию Шрейдеру 27 сентября 1972 года: «От Чертанова — куда переселяли, я отказался наотрез по медицинским показателям» (ВШ7, 6, 547).

40  Большая изолированная комната 20 квадратных метров в трехкомнатной квартире на третьем этаже с балконом (ул. Васильевская, д. 2, кор. 6, кв. 59) имела для Шаламова единственный недостаток, отразившийся в наброске стихотворения конца 1972 года: «От жары зимой зверею, / Проклинаю благодать. / Лишь включают батареи, / Я перестаю писать...» (РГАЛИ. Ф. 2596, Оп. 3. Ед. хр. 45. Л. 53).

41 При жизни не публиковалось. Впервые: БПоэта, 2, 221. Урбен Леверье (1811–1877) — французский математик, занимавшийся небесной механикой и предсказавший существование планеты Нептун, следуя законам Кеплера и Ньютона. Эти познания в астрономии Шаламов получил в период фельдшерской работы на Колыме, где в полярные ночи имел возможность хорошо изучить и карту звездного неба. Ср. его стихотворение «Космическое» (1949) в: БПоэта, 2, 416–418.

42  Тимашов К.Н. К истории знакомства В. Шаламова с Л. Гинзбург // Литературный архив советской эпохи. — СПб.: Росток, 2026. — Вып. 5. С. 132, 137.

43 Ср. воспоминания Константина Ваншенкина: «Я сидел как-то в так называемом Пест­ром зале ресторана ЦДЛ с двумя приятелями и вдруг увидел, что к нашему столику (ко мне!) подходит своей затрудненной, как бы несколько развинченной походкой незнакомый со мной Варлам Тихонович Шаламов (я встал) и вручает мне книжку стихов “Точка кипения” (“Советский писатель”, 1977) с дарственной надписью, сделанной тоже затрудненным, как и походка, корявым почерком.

Она начиналась: “Константину Яковлевичу Ваншенкину — автор”, а кончалась словами: “за золотое перо. В. Шаламов. Москва. 14 июня 1977”». (Ваншенкин К. В мое время: из записей // Знамя. 2002. № 9. С. 147). Ср. письмо-благодарность К. Ваншенкина Шаламову за эту книгу в: ВШ7, 6, 597. Ср. также стихотворение К. Ваншенкина, впервые опубликованное в 1989 году:

Варлам Шаламов,
Приятель сирых,
Не со ста граммов,
Как на шарнирах

 Бредет с обидой,
Отнюдь не кроткой,
Своей разбитой
Вконец походкой.

 Взгляд гордо вскинув —
Что ж, так устроен, —
Он, как Мартынов,
Высок и строен.

 Душа не тело —
Горит от шрамов.
Такое дело,
Варлам Шаламов.

 Себя омою
Той Колымою,
Его бедою —
Святой водою.

44 Сиротинская И. Мой друг Варлам Шаламов. С. 53. Некоторые неизвестные подробности последних дней Шаламова и его похорон содержатся в дневниках И.П. Сиротин­ской, ожидающих публикации. Ср. также: Есипов В. Шаламов. — М.: Молодая гвардия, 2012 (2019, 2023). Серия ЖЗЛ. — С. 330–333.