|
Об авторе | Мария Затонская — поэт, прозаик, главный редактор литературного журнала «Пролиткульт». Лауреат премии «Лицей» в поэтической номинации (2025). Дипломант конкурса «Русский Гофман» в прозаической номинации (2025). Автор трех книг стихотворений. Предыдущая публикация в «Знамени» — «В конце истории» (№ 1 за 2026 год). Живет и работает в Сарове.
Мария Затонская
Жертва обстоятельств
рассказы
Стоматолог
Передний зуб стоматолога светился — она улыбалась мне широко, как старой знакомой. В баре было темно, музычка орала. Улыбалась она так всем, крутя головой по сторонам, кивала то этому, то тому, выискивая, кто на улыбку ответит. Нет, все еще молчат.
Она сидела прямо на моей сумке, которую я предусмотрительно бросила на лавку перед тем, как выйти на перекур, мол, здесь занято.
— Здесь занято! — наклонилась я к ней раздраженно. Она стала кивать, засмеялась, вскочила ко мне суетливо и крепко обняла, а после снова плюхнулась на мое место, глядя в меня и радостно ожидая продолжения.
— Здесь-за-ня-то! — снова проорала я, пытаясь стать громче шума, но она была такой счастливой, что, очевидно, не слышала ни слова.
Пришлось сесть рядом, ужаться, прижаться к байкеру, который что-то внушал соседям по столу, увлеченно размахивая руками.
— Я Марина! — радушно прокричала она мне в ухо.
— Маша, — вряд ли она услышала.
Марина полезла в сумку, покопалась там и достала шоколадку, разломала и, хихикая — «в общак», положила развернутую обертку на липкий деревянный стол, который то и дело шатался.
— Я стоматолог! — подмигнула она. — Стоматолог, который угощает шоколадкой!
Она была жутко собой довольна и в порыве нежности снова обняла меня. Тут же вскочила и ринулась к бару, то и дело на меня хитро оборачиваясь, мол, погоди, сейчас ты меня узнаешь, кое-что принесу.
У нее были джинсы в обтяжку, ловкая линия бедер, и вся она оказалась гибкой, словно гимнастка, пока протискивалась между людей к бару, то уворачиваясь, то вытягиваясь, не занимая, не требуя никакого пространства. Положила руку на плечо тощему, загородившему заветную стойку. Тот вздрогнул, резко повернулся, готовый врезать или наорать, куда, мол, лезешь, козлина, попутал, но, увидев ее хрупкость и радость, смягчился, кивнул и поправил кепку.
Может быть, подмигнул даже, отсюда не видно.
Я знала этого тощего, и не только его, я слишком много людей здесь знала. Они не просто стояли, толпились, гудели, а плыли каждый в облаке своей истории. Или, скорее, в коробочках, каждый в своей коробочке, аккуратно составленной из моих воспоминаний о нем. Раз-раз и упаковался, а как распаковать — теперь неясно.
Если бы я ничего не знала, дело другое. Или, допустим, забыла. Я люблю забывать, как-то давно поняла, что так лучше, легче, жаль, не всегда выходит. Смотришь тогда на человека вновь, как впервые, никакого прошлого, ни у него, ни у меня, как, например, на текст, не зная ничего об авторе (не люблю биографии) — слова за себя сами скажут, интонация, стиль, этого достаточно.
А потом узнала, что мой любимый писатель лудоман, а другой, допустим, сволочь, с детьми по-свински, с друзьями не лучше. А один так вообще любовницу убил как бы в шутку. Больше их читать не могу.
И вот кивает этот тощий Марине, Марина машет мне, зовет подойти, а я знаю этого тощего и читать его не хочу. Если бы взять из себя и вывесить это воспоминание, как бы на вешалку так повесить, словно это не мое и пусть там другие его помнят и надевают — но это же не пальто, не блузка, не получается.
И вот я помню, конечно, помню, как лет десять назад тощий, скрываясь от жены, тусовался с моей подругой. Она приплывала в кофейню за столик к окошку, мы уже там сидели, ласково прядь поправляла и легко вздыхала, из груди бабочка вылетала, она следила за ней, та билась в стекло и сияла в весеннем свете. «Ты куда смотришь?» — мы спрашивали, она пожимала плечами, смущаясь, пойманная врасплох со своей тайной наедине. У тощего тогда было двое детей, сейчас уже четверо, черт знает, от каких женщин.
Я давно ее не видела. Боль заразительна.
Марина все машет мне рукой, чтобы я подошла и помогла ей выбрать что-то, тощий уже начал ей что-то нашептывать, волосы нюхать, а я головой качаю: нет, туда не пойду. Она делает грустное лицо и изображает слезку, которую она ловит в ладонь. Засмеялась и повернулась к бодрому бармену.
Он тоже состоит из прошлого, когда-то приторговывал за гаражами у здания полиции, носил дреды, мы стояли в ночном парке, курили, и было так хорошо, словно это не парк, а мы летим в самолете, и одно только небо вокруг — столько будущего впереди. Марине понравилось бы.
Потом его кто-то сдал, и его клиентов сдали, кому-то удалось пересидеть в диспансере, например музыканту, который выступал в начале. После диспансера музыкант стал легким, почти невесомым, словно он здесь и не здесь, попробуй теперь поймать.
…И зачем я все это знаю, сама себя спрашиваю. Отвинтила крышку на термокружке, глотнула, байкер по соседству на ухо проорал мне: «Вкусно? Че там у тебя?», я ответила, мол, это кофе, он заржал, видимо, не поверил…
Музыкант не рассказывал, что там случилось, да и вообще говорить стал мало, теперь только пел.
Не смотри на них, не смотри, не то превратишься в то, во что смотришь, в мертвое море, соляной столп.
Я отмахиваюсь и иду мимо бара. Марина поняла без слов, подбежала ко мне, взяла меня под руку. В туалете мигает дискошар и заедает ручка, она сторожит снаружи.
— Не заходите, там моя! — отгоняет она желающих.
Если она меня запомнит, то у меня тоже будет история. Она будет думать, что я это я и ничего кроме. А что кроме? Может быть, сад на окраине, яблоки тяжелые на земле с темными боками, на столе режут арбуз, осы вгрызаются в мякоть, дед включил радио, зовет «Маааашааа», передают джаз и в перерыве прогноз погоды.
Разве об этом расскажешь?
Я выхожу, растянуто дверь проскрипела, Марина берет меня за руку, тащит плясать. Главное, ничего не спрашивать, не говорить ничего, потому что это не нужно, а нужного не сказать.
— О-у-о-э-а, — кричу ей, пока визжит на сцене гитара.
— Ааааа! — хохоча, отвечает она. Зуб светится неоном.
— Эгегей! Ууууууу! — восклицают со всех сторон.
Справа девушка с длинными волосами в беспамятстве качает бедрами, откинула назад голову. Свет то выхватывает ее лицо, то крадет. Она закрыла глаза, чтобы все исчезло. Что она видит в своей темноте? Горят ли там звезды, когда по ней пробегают дробные зеленые огоньки?
Я хотела бы это узнать.
Как тебя зовут?
Кто ты?
Жертва обстоятельств
Последнее время Юрий стал горбиться. Заходит в квартиру после работы и из высокого превращается в низенького, сморщивается вот так сверху вниз и уже вровень со своей маленькой женщиной, заботливо встречающей его в коридоре: Юра, Юрочка, как твой рабочий день? Взгляд у Юрия потерянный, но он не сдается, а говорит, скорее, оптимистично: все очень ладно, птичка моя, день прошел и слава богу.
Ларочка кружит вокруг него, вешает его курточку, пахнет свежо и влажно — началась весна. Она пытается усадить его за стол, а он и сам кружится по кухне, выискивая что-то.
— Юрочка, я наложу!
Он оглядывается на нее, будто просыпается, вот так спал и проснулся, а, так ты здесь, хорошо! Улыбается с благодарностью и садится на стул, заполняя его полностью, теперь уже растекаясь немного вширь. Ларе трудно, но она верит, что если будет поддерживать его и внушать ему уверенность в самом себе и в завтрашнем дне, то все у него наладится, о чем бы он ни печалился. Это у нее новая тактика такая.
С прошлым мужем она была прямее, бралась обличать его состояние, садилась вот так напротив и с полным серьезности лицом составляла список того, что необходимо предпринять. Прошлый ничего не предпринимал, только бурчал «пилишь меня, дура, иди сама ищи свой великий путь», «ты меня не понимаешь», и так далее, и состояние его ухудшалось. С нынешним она решила поступать иначе.
Она ведала, что работа его измучивает, что начальник с залаченными назад жиденькими волосами каждый день юлит, обещая повышение, но ничего из обещанного не выполняет. Муха под потолком жужжит. Юрий Николаевич с утра до вечера сидит в кабинете, закупоренном пластиковыми окнами с тонировкой — в ней он проскрябал ногтем щелку, в уголке, там, где никому, кроме него, не видно, за увесистым горшком с фикусом — а то еще скажут, мол, испортил окно. Хотя Юрий Николаевич побаивался, что все-таки при инвентаризации эту щелку найдут, но уж очень хотел видеть солнце. Теперь в обед он любовно смотрит наружу, ослепляется, щурится. Через режим «микропроветривания», который он с трудом отладил, весна ему в ответ шуршит, в кабинет заползают запахи. «Весна пахнет яблоками!» — он звонил сегодня Ларочке с работы и рассказывал.
Когда обед заканчивается, он от своей щелки отрывается и утыкается обратно — в платежки, таблички, графики, телефон трезвонит.
Иногда заглядывает Залаченный, пристально глядит в Юрия Николаевича, дескать, работаешь ли ты, не отвлекаешься ли, но все молча, и так по паре минут висит головой в отверстии едва открытой двери, не отводя ястребиных глаз. Время от времени Юрий Николаевич украдкой поднимает глаза: там ли он или пропал. Нет, еще висит. Потом так же молча исчезает, тихонько защелкивая дверь. Слышится тихий щелчок соседней двери — видимо, голова теперь там.
Пока Юрочка ест, она его не отвлекает. Во всяком случае, старается. Ест сама скромно и изящно, аккуратно натыкая на вилку кусочек курочки, а потом так же аккуратно отправляя его в рот, пухлыми губами снимая с зубчиков, как бы обнимая. Она гордилась своими тонкими руками и пухлыми губами, то и дело представляя их со стороны, как если бы рисовала сама себя. Она мечтала быть художницей, но в итоге занялась дизайном открыток. Дизайн, как ей сказали, дело настоящее и прибыльное, а художества эти — вещь ускользающая.
Она знала, что красота действительно ускользает, так вот посмотришь, как день проходит, темнота оглушать начинает, только и ждешь следующего утра, разве что Юрия за руку возьмешь, так и полегче.
Иногда Ларе снилось, что она наконец написала такую картину, в которой красота не ускользнула, засветились листья после дождя, металл зеленый, пыль, прибитая к земле, мягка под шагами, дворик уютный и тихий, жизнь похожа на дом, в домиках маленькие окошки, и туда проникают первые после долгого ливня лучи — так оно и застыло, навеки.
Она ела красиво, чтобы он мог любоваться ею, по крайней мере, она давала ему такую возможность, хоть он ею и не пользовался. Ел жадно и быстро, нависая лицом над тарелкой.
— Ты так торопишься, как ты успеваешь насладиться вкусом? — не выдерживает она и в конце фразы хихикает, чтобы не показаться назидательной.
— Успеваю! — отвечает Юрочка. — Надо съесть, пока не остыло! — он уже чувствует себя бодро.
— Да разве же так быстро все остынет? — смеется она добросердечно, хотя на самом деле злится, ведь ей так хотелось бы, чтобы он видел и эти медленные губы, обнимающие вилку, и эти легкие запястья, которыми ее наградила природа.
Ее мучило и то, что она не верила, что Юрий чего-нибудь добьется. Она вообще не верила, что кто-нибудь чего-нибудь добьется, и это томило ее каждую секунду. Ей так хотелось жить с кем-то решительным и обстоятельным, а влюблялась она в нежных. И этот конфликт ей никак не удавалось разрешить.
Во дворе зазвенели вечерние детские голоса, гудки велосипедные, как будто их выпустили, стайку, из тесной клетки. Ларочка замечталась, о том, наверное, что и ей бы, наконец, выпуститься куда-то, в новую жизнь, где все светится и блестит, как слеза, но слеза счастья. Правда, от чего, от какого счастья и что значит вообще — счастье — Лара не знала.
— Юрочка, а не погулять ли нам? — протянула она, протянув руку, как песню, потому что все-таки ведь уже началась весна и пора было петь.
Юрий, энергично сгребая хлебом остатки соуса из тарелки, довольно причмокнул и кивнул, мол, конечно же, птичка, сделаем, как ты хочешь. Они легко и быстро, в облаке общей грусти, накинули плащики и вышли под ручку наружу, свет уходящий, теплый, по косой разбрасывал лучи, бликовали едва завязавшиеся липовые листочки у подъезда, за поворотом улица.
На улице проплывали пары, тоже под ручку — прогуливались. Ларочке представилось, что они с Юрием уже старики и потому идут так неспешно, не торопясь никуда. И никуда не нужно ни завтра, ни послезавтра, и никакой воли не нужно, и никакого счастья. Все кончилось, кончилось, господи, только они и остались, и свет теплый греет макушки, и так спокойно брести, вдоль магазинов, аптек, молодости, плечом к плечу.
|
