Об авторе | Борис Александрович Пономарёв родился в 1988 году в Калининграде. В 2018 году окончил Санкт-Петербургский государственный институт культуры. Проза публиковалась в журналах «Волга», «Нева», «Химия и жизнь», критика и эссе — в «Знамени», сборники молодежной мистики «Роща Ромове» и «Подводный свет» — в издательствах «Детская литература» и «Самокат». Рукописи входили в короткий список литературной премии «Лицей».

Живет в Калининграде.

Борис Пономарёв

Красное окно

рассказ

Эта история произошла довольно давно: впервые красное окно я увидел — не могло же это все мне только показаться? — в 2011 году, почти пятнадцать лет назад. Не думаю, что мое воспоминание из прошлого времени представится кому-либо страшным или пугающим — в нем решительно нет ничего жуткого — но как будто там не всё так просто; как написал бы автор из девятнадцатого века, там было нечисто.

В том году я не без труда окончил университет, и несколько недель мне пришлось провести, переезжая с квартиры на квартиру. Право на общежитие завершилось вместе с учебой, а оставшиеся у меня небольшие деньги разошлись почти сразу же. Я ненадолго уезжал в родной город за вещами, а потом, вернувшись в Москву, снова ходил по собеседованиям — не то чтобы совсем безуспешно, но моих средств не хватало даже на комнату в коммуналке. К счастью, меня выручил приятель, бывший — уже бывший, ведь учеба осталась позади — однокурсник.

— Можешь немного пожить на бабушкиной квартире, — щедро предложил он. — Только без вечеринок, и ничего там не переставляй, хорошо?

Это была однокомнатная квартира в спальном районе, который тогда казался мне окраиной Москвы. Ближайшее метро находилось в получасе езды на троллейбусе, но, может быть, именно поэтому улица выглядела настолько уютно и тихо, — или же она представляется сейчас такой в моих воспоминаниях? Несколько двенадцатиэтажных домов, облицованных светло-бежевой плиткой, шли уступами вдоль дороги. Разросшиеся перед ними тополя поднимались почти до середины, но дома все-таки гораздо выше. В моем городе такие дома с одним подъездом называли «свечками», но в Москве двенадцать этажей — совсем не высота; так, «брежневка» и «брежневка»… Бывший универсам с большими стеклянными витринами, теперь разделенный изнутри на несколько магазинчиков — здесь и стиральные порошки, и пиратские компакт-диски, и продукты (я там покупал только пряники — все остальное почему-то было или дорогим, или невкусным), и даже парикмахерская «Виктория». По другую сторону улицы, за теплотрассой, обшитой оцинкованной сталью, начинался небольшой лесопарк; в то лето там постоянно разводили костры и жарили шашлыки. Тишина, спокойствие и уют действительно спального района.

Я хорошо помню тот вечер в конце июля, когда впервые увидел красное окно. Троллейбус запаздывал, и я вышел на остановке уже в поздних сумерках. Дневной зной смягчился и исчез, оставив после себя лишь приятное тепло вечернего воздуха. Из лесопарка тянуло дымом костра. Чистое, высокое небо еще оставалось светлым. Закат отражался в окнах домов, и казалось, что они теперь стали цвета зари. Однако там и здесь уже включали свет. Одно из окон почему-то светилось красным.

Сейчас никого не удивить тем, что в вечернем окне ярко горит розово-пурпурная фитолампа; тогда же они только начали появляться, и уж совсем странным было то, что свет окна был именно красным. Но ведь растения не освещают красным, задумался я, направляясь домой и бросая еще один взгляд на краснеющее в сумерках окно. Нет, это точно были не красные шторы; нечто словно озаряло комнату изнутри.

Этот свет показался мне смутно знакомым. Я действительно уже видел его, но когда? Как будто что-то такое было в детстве, самое начало девяностых, когда я гостил у бабушки. Дедушка — заядлый фотолюбитель с «Зенитом» — однажды проявлял снимки в ванной, и я тогда попросился посмотреть. Было темно. Пахло резкой, неприятной химией, как будто кто-то поджег целый коробок спичек.Лилась вода, и дедушка что-то делал, склонившись над большим, пугающим механизмом, где время от времени щелкало и на несколько секунд вспыхивала лампа, чтобы потом погаснуть. На бумаге, погруженной в блестящую жидкость, из пустоты внезапно появлялись люди: папа в очках, улыбающаяся мама, мальчик в таком же, как у меня, свитере ромбиками, — неужели это я? В углу на шкафчике горел красный фонарь, и в его свете в один миг все внезапно показалось мне настолько жутким — и дедушка, повернувшийся боком к фонарю, так, что его глаза превратились в темные провалы под бровями (как будто что-то, не являющееся дедушкой, пыталось притвориться им), и отливающая кровавым цветом бегущая вода, и наши тени, мечущиеся по углам — все это вдруг настолько сильно напугало меня, что я с плачем бросился из ванной, попутно засветив дедушке несколько листов фотобумаги; к счастью, бабушка смогла меня успокоить, и мы с нею потом смотрели диснеевского «Винни-пуха» по телевизору, не обращая внимания на ворчание деда.

Шагая вперед, я еще раз поднял взгляд к красному окну. Да, цвет был очень похож — видимо, только поэтому он смог поднять из моей памяти воспоминание почти двадцатилетней давности — но кто сейчас печатает вручную фотографии? Особенно в комнате с окнами?

Может быть, у них цветомузыка, подумал я, улыбаясь. А почему не мигает? Ну, любят люди эмбиент. Или вообще что-то тантрическое, — здесь я вспомнил свою знакомую со второго курса, которая однажды рассказывала мне про цветовое пробуждение чакр.

Красного окна не было несколько дней. Не то чтобы я его целенаправленно высматривал в том доме, нет; я все так же каждое утро спешил на троллейбус, и так же каждый вечер приезжал обратно. Поэтому, когда я снова увидел красный свет в окне, первой мыслью было «о, оно снова включилось» — хм, пожалуй, прошло не меньше недели, — но потом что-то насторожило меня.

Кажется, раньше светилось другое окно.

Да, действительно, тогда это было просто окно. А сейчас красным был озарен целый балкон — белый пластмассовый сайдинг обшивки, вертикальные прямоугольники стекол — и равномерно льющийся оттуда, словно из гигант­ского фонаря, красный свет.

Двенадцать этажей дома поднимались к небу. Мягкое свечение июльских сумерек заливало мир вокруг. Высокие, очень легкие облака казались невесомыми. Чуть шелестели листья тополей. Белый балкон светился красным: цвет крови на снегу.

Мне почему-то сделалось не по себе.

Тогда, неделю назад, это был другой этаж, внезапно вспомнил я. Тогда это было почти в середине дома, на уровне верхушек тополей. А сейчас это выше и ближе к крыше.

Я постарался вспомнить, где в первый раз светилось красное окно — кажется, вот там? возле вытянутого остекления лестничных клеток? — но тщетно. Или простой, обычный свет люстр и торшеров, или уже задернутые зеленые шторы, или темнота. Или — судя по голубоватым бликам — у кого-то в вечернем полумраке работал старый телевизор. Тогда уже появлялись плоские плазменные телевизоры, но я еще помнил девяностые годы, и окна, где в вечернем полумраке светились голубые экраны советских «телесундуков». Но красного окна, там, где оно было неделю назад, уже никак не удавалось разглядеть.

А впрочем, какая мне разница, махнул я рукой, направляясь домой. Мир продолжал жить своей жизнью: откуда-то доносилась музыка, тянуло жареной картошкой, шелестели по асфальту шины троллейбуса, и вдоль теплотрассы по другой стороне шла компания молодежи: девушка-ванилька несла сразу две большие бутылки «Блейзера». Немолодая женщина поливала клумбу возле одного из подъездов. Она посмотрела на меня, затем бросила взгляд наверх, в сторону светящегося красным балкона, — похоже, не только я это вижу? — и, ничего не сказав, снова повернулась к клумбе.

В то время я любил сидеть на двачах — анонимных форумах без регистрации, но с довольно специфической культурой общения. Там часто попадались ветки обсуждений с крипипастами — короткими, пугающими историями, которые могут произойти с каждым из нас. Черная плесень в вентиляции, которую никак не удается извести — а потом внезапно она изводит тебя самого. Двое странных мужчин, которые в полночь стоят у тебя перед дверью, пока ты смотришь на них в глазок. Неприятный повторяющийся скрип, который доносится из мусоропровода, ближе и ближе с каждым разом, будто что-то большое и хитиновое ползет наверх. Поднимаясь на лифте, я подумал, что крипипаста про красное окно, время от времени загорающееся там и здесь, могла бы получиться неплохой, но совершенно не страшной. Поймите меня правильно, году в 2008 такая история могла бы произвести немало отложенных кирпичей (был тогда такой фразеологизм, свидетельствующий о крайнем испуге), но в 2011-м интернет уже стал немного другим, и мой рассказ вряд бы мог достичь нужного эффекта.

Некоторое время я внимательно следил за домами, но красное окно не появлялось. В моих поисках работы наконец-то начало что-то складываться — при помощи одного шапочного знакомого я смог договориться о собеседовании в серьезном месте, — но каждый вечер, приезжая на троллейбусе, я оглядывал дома в сумерках, и, убедившись, что красного света нет — ну, разве что на светофоре, — направлялся к себе. Поэтому, когда красное окно вернулось, я, можно сказать, оказался застигнутым врасплох.

Лучи заходящего солнца еще касались верхних этажей, но внизу уже царили сумерки. На этот раз было целых два красных окна, и на этот раз — уже в моем доме. Я замедлил шаг.

Судя по всему, это была одна квартира — окно кухни и окно большой комнаты, равномерно залитые красным. Квартира располагалась на втором этаже, и поэтому я мог явственно видеть красное свечение: не как от люстры на потолке, и не как от фонарика, а, скорее, как нечто фоновое и всепроникающее, — такой эффект дают лампы бестеневого света в операционной. Но, конечно, там под потолком не было никаких ламп. Шторы еще не были задернуты, и я мог хорошо видеть погасшую люстру, довольно старую, еще советских времен, с пластмассовыми длинными подвесками, которые, по замыслу создателей, должны были имитировать хрусталь. Сейчас я даже мог разглядеть, как поблескивают эти подвески, подсвеченные чем-то красным снизу.

Сразу два окна продолжали гореть красным. Я часто повторяю это слово, но здесь действительно был идеально красный свет, чистый, словно спектральный, — не багровый и не алый, не рубиновый и не бордовый. Но я вдруг вспомнил одну готессу, которую знал в 2007 году: у нее было серебряное кольцо с двумя крошечными гранатами-пиропами, и эти гранаты, поймав случайный солнечный луч, иногда отблескивали таким же красным. Только сейчас это был не отблеск: освещение было неестественно ровным, лишенным теней, будто бы светился сам воздух, само пространство.

Я стоял, глядя на эти два окна, словно загипнотизированный красным свечением. Наверное, со стороны я выглядел странно. Наконец, мне вдруг показалось, что я начинаю ощущать какую-то вибрацию в этом красном свете — нет, не пульсацию яркости, а как будто бы далекий, едва уловимый гул. Вздрогнув, я торопливо шагнул, направляясь к своему подъезду — соседнему.

Той ночью мне плохо спалось; хорошо, что я переезжал уже на этой неделе. Следующим утром, когда я брился, рука дрогнула, и капля крови замерла на подбородке. Ее отблеск явственно напомнил мне о вчерашнем свечении в двух окнах. Спеша на троллейбус, я посмотрел в ту сторону, но сейчас мне удалось увидеть только безмятежно задернутые шторы.

— Странные у вас там окна, — как бы в шутку я сказал своему приятелю, возвращая ему ключи от квартиры. — Любит тут кто-то красный свет включать.

Как ни странно, мне довелось снова оказаться в тех краях буквально через пару месяцев. Я уже работал, в трудовой книжке появилась запись, вполне до­стойная молодого специалиста, только что закончившего вуз, но однажды мне — совсем по другому делу — пришлось проехаться в тот район. Сделав все нужное, я уже было хотел заказать такси — теперь я мог себе это позволить, — но вдруг вспомнил, что нахожусь совсем рядом с лесопарком, а значит, и до улицы с красными окнами рукой подать.

Наступил сентябрь, и смеркалось заметно раньше. Уже появлялись первые звезды, и поднимался над горизонтом тонкий серп луны, острый, словно лезвие. Я шел через лесопарк, где теперь было печально и пусто. Там и здесь виднелись старые, еще летние кострища. Битое стекло блестело под ногами, точно осколки рассыпавшегося неба. Ржавый мангал, выглядывающий из травы, казался похожим на давно подбитый танк. Прямо передо мной беззвучно мелькнула летучая мышь; я шагнул в сторону, и под ногой с тихим хрустом смялась алюминиевая банка. Вдалеке, там, где притаилась старая спортплощадка, внезапно зажегся одинокий фонарь. В его зеленоватом ртутном свечении словно крылось нечто потустороннее, и часть меня обрадовалась при мысли, что я иду совсем другой стороной; я даже выдохнул с облегчением, когда фонарь остался позади. Темнело неожиданно быстро: от мягкого полумрака сумерек не осталось и следа, когда я, обогнув непонятную кирпичную постройку с выведенной баллончиком надписью «Stigmata», выбрался к теплотрассе, за которой начиналась нужная мне улица. Красное окно я увидел почти сразу.

Это была квартира, в которой я жил летом. Я замер, опершись руками на холодный оцинкованный металл труб теплотрассы. Да, никакой ошибки: пятый этаж, угловая квартира, тополь, почти дотягивающийся до балкона своей верхушкой. Сейчас окно светилось тем самым, хорошо знакомым мне красным спектральным светом: краснее некуда, еще немного, и это уже будут инфракрасные лучи.

Несильный порыв ветра прошелестел листьями деревьев. Неожиданно дрожащей рукой я вытащил из кармана новый, недавно купленный телефон — тогда в них уже появлялись неплохие камеры, хотя, конечно, в такой темноте хорошего кадра бы не получилось — но, только я поднял его, пытаясь заснять окна моего бывшего пристанища, красное свечение погасло, словно кто-то, заметив меня, торопливо выключил свет.

Я вдруг очень явственно, очень хорошо, почти фотографически вспомнил ту комнату: старая лакированная мебельная стенка, разложенный диван и ковер на стене над ним (это все равно не помогало от соседей, слушавших группу «Фактор-2»), телевизор «Панасоник», к которому тогда даже не прикасался, толстянку, которую я старался не забывать поливать, шеститомник Дюма с золотым тиснением на корешках, календарь за 1999 год с выпуклыми котятами, и через комнату тянутся лучи закатного солнца, в которых танцуют пылинки, и сетчатая тень от тюля падает на противоположную стену… Теперь вдруг все это предстало перед моим внутренним взором, но только сейчас в моем представлении этот мир заливал собой ровный, лишенный теней, недобрый красный свет, словно проникающий из преисподней.

И там мог бы оказаться я.

Еще около полуминуты я стоял там, по ту сторону теплотрассы. Тогда, в июльских сумерках, это красное свечение далеких окон выглядело даже по-своему чарующим, но теперь, в осенней темноте, рассеянной внизу рыжим светом уличных фонарей, это было жутким. Более того, мне казалось, что красный свет в моем окне погас не до конца: словно я еще могу разглядеть в непроницаемой темноте за стеклом едва заметные отсветы цвета пиропа, словно где-то темной южной ночью глубоко-глубоко в морской пучине зловеще светится красный фонарь, и несколько его фотонов все-таки прорываются ко мне в надводный мир.

Вдалеке поворачивал троллейбус. Яркий свет его фар выхватил меня из этого странного полугипнотического состояния. Разом собравшись с духом — не возвращаться же в наступившей темноте через лесопарк — я перемахнул через трубы теплотрассы и добежал до остановки.

Потом все было спокойно. Какое-то время я еще вспоминал красные окна на той улице, но режим жизни «работа — дом — работа» не сильно способствует осмыслению бытия. Пару раз я даже ловил себя на мысли «а почему бы не прокатиться туда еще раз», но в выходные больше всего хочется спать, а в отпуск — путешествовать в теплые страны; тем более что теперь это было мне по карману.

Году в пятнадцатом мы с моей будущей женой смотрели новый разрекламированный фильм про войну (их тогда начало появляться довольно много), и рубка подводной лодки, тускло освещенная красным во время ночной торпедной атаки — непроницаемо-темные фигуры людей, выжидающе приникнувших к небольшим металлическим механизмам, находящимся внутри исполинского металлического механизма — вдруг вызвала своим видом некоторое беспокойство, природу которого я так и не смог себе объяснить. Но продлилось это буквально до утра, когда поток рабочих дел снова увлек меня с головой. К сожалению, я не вправе вдаваться в подробности; из-за подписанного мною соглашения о неразглашении я могу лишь сказать, что у меня была хорошо оплачиваемая работа со сложными, но интересными задачами.

Прошло несколько лет; был такой же поздний июльский вечер, я возвращался к себе домой в уже почти свою квартиру, и невдалеке пурпурным светом сиял целый балкон: наверное, там жил очень увлеченный садовод.

— Мама, — спросила девочка, шагающая невдалеке, — а почему там окно розовое?

— А это для растений, — пояснила ей мама. — Чтобы они лучше росли.

— А почему тогда то окно было таким красным?..

Я уже не слушал, что отвечает ей мама; что-то внутри меня дрогнуло, и я торопливо окинул взглядом окна. Нет. Ни одного красного, только где-то высоко заметны пожарного цвета шторы (какая безвкусица! в ипотеку можно купить квартиру в новостройке, но нельзя обрести чувство стиля).

Кажется, это был девятнадцатый год. Я заглянул в ВК — тогда он еще оставался довольно приличной соцсетью — и без труда нашел страницу моего знакомого.

Она не обновлялась уже несколько лет — об этом красноречивее всего говорила пометка «был давно» возле его имени. Rage-комиксы с троллфейсами, forever alone и cereal guy, — я поразился, что еще помню имена этих персонажей; вытащенная из какого-то ЖЖ фотография манула с подписью «погладь кота», заявление «Дуров, верни стену», уже совсем несмешные мемы, которые сейчас могут вызвать проблемы… И больше ничего.

Я пожал плечами. Да, это может показаться странным, но давно заброшенная страничка еще ничего не значит. К тому времени я уже готовился стать заместителем начальника отдела и понимал, что некоторые вещи, написанные в интернете, могут нехорошо повлиять на карьеру; я слышал, что у учительниц порой бывают сложности из-за выложенных фотографий в купальнике, и что у некоторых категорий госслужащих вообще не приветствуются аккаунты в соцсетях (поэтому на всякий случай я не стал упоминать раньше имя моего приятеля). Но тогда, наверное, он вообще удалил бы страницу, особенно если учесть один отнюдь не шахматный мем про рокировку?..

Ворочаясь перед сном, я подумал, что хорошо бы поехать на ту улицу (тем более что там недавно появилась станция метро взамен отмененного троллейбуса) и снова осторожно посмотреть на окна домов вечером, но, как назло, на работе навалились дела, не давая ни малейшего роздыха. Меня хватило только на то, чтобы посетить нужное место в яндекс-картах: окраину того лесопарка застроили высотками, зато в другой стороне, возле отремонтированной спортплощадки, разбили ландшафтный сквер с летней сценой и павильонами. Неторопливо прогулявшись по виртуальным улицам (вместо гастронома теперь возвышался торговый центр с претензией на дизайн), я еще раз нашел окно моей (ну как моей… той, где я жил) квартиры; съемку делали днем, и ни в одном из домов не было видно того самого красного свечения, которое я почему-то очень явственно вспомнил.

Начался ковид, полностью убрав желание куда-то ездить и что-то смотреть; только поздней осенью 2021 года, в самом конце ноября, удалось устроить встречу выпускников в ресторане. Из-за карантинных ограничений нас оказалось немного, но зато все — со справками о прививках и нужными QR-кодами, дающими право собраться хотя бы небольшой компанией по штатской нужде и без плохого умысла. Улучив минуту, я как бы невзначай завел речь о своем приятеле.

— Очень давно о нем не слышал, — покачал головой один мой бывший одногруппник.

— Нет, — пожала плечами вторая. — Он почти сразу куда-то пропал после выпуска.

— Может быть, уехал в Петербург? — предположил третий. — Или за границу?

Потом мне было уже не до поисков. В конце концов, действительно хватало других забот, кроме как размышлений об окнах, залитых красным свечением. Только сейчас, в этом году, когда я наконец-то выплатил последний взнос по ипотеке, у меня стало чуть лучше со временем, хотя и заметно сложнее с силами: пятнадцать лет работы не делают никого моложе и энергичнее.

В тот вечер я неожиданно для себя решил немного пройтись: то ли хотелось проветриться после гнетущего офиса, то ли не хотелось спускаться в метро. Еще днем я предупредил жену, что, скорее всего, задержусь на работе. Мне действительно пришлось посидеть за делами дольше обычного, и что-то внутри меня попросило хотя бы на полчаса не сводить свою жизнь только к работе и поездкам домой.

Была хорошая погода, и казалось, что я чувствую давно забытое летнее тепло. Смеркалось сейчас не так рано, как зимой, но темнота уже вступила в свои права. Я шел небольшими переулками по центру, где-то между Покровкой и Неглинкой. Вряд ли я мог бы точно сказать, где нахожусь (геолокация на телефоне ожидаемо не работала), но вряд ли бы я мог и заблудиться. Людей здесь было совсем немного, одинокий прохожий вдалеке, свет фар машины, падающий со спины. На Китай-городе в это время движение только начинается.

Мобильный интернет сегодня тоже не работал, и я шел по улице, ощущая себя человеком, недоступным для связи: как будто неизвестная сила обрубила сразу несколько важных нитей, соединяющих меня с миром и мир со мною. Я словно был «вне зоны доступа». Конечно, это оставалось не больше чем иллюзией — при необходимости меня бы легко набрали, — но иллюзией приятной, и я вдруг вспомнил фильм «Питер FM». Двадцать лет назад в общежитии — тогда я только-только поступил в университет — я смотрел это кино, переписанное на CD-болванку, и жизнь тогда казалась совсем другой.

…Вне зоны доступа

Мы не опознаны

Вне зоны доступа

Мы дышим воздухом…

Я свернул, ощущая вокруг себя непривычную, но приятную пустоту, в которой я внезапно оказался представленным самому себе. Похоже, здесь я был один, если не считать камер видеонаблюдения: мне раньше доводилось иметь с ними дело по работе, и я догадывался, что у них-то со связью все в порядке, так что я, одиноко идущий по улице, вполне опознан. «Мечтают ли андроиды об электроовцах?», вспомнил я название давно прочитанной книги; грустит ли система распознавания лиц, когда я поворачиваюсь к ней спиной, спросил я сам себя (это бы было неплохое название для современной фантастики в стиле уже не Филипа Дика, а, скорее, Уильяма Гибсона).

Я читал «Андроидов…» на той квартире, продолжил вспоминать я. Это была одна из немногих интересных книг, обнаруженных в шкафу — какое-то полупиратское издание начала девяностых, Минск, тираж полсотни тысяч экземпляров, и дарственная надпись «Людмиле Леонидовне в день юбилея», — право же, хоть и девяностые, но могли бы подарить и что-то посолидней… Перед внутренним взглядом неожиданно четко предстала обложка книги: черно-белое человеческое лицо, хаотически составленное из элементов печатных плат и электронных схем. Сейчас про подобный рисунок бросили бы «нейросеть», но для того времени эта кибернетика, должно быть, выглядела очень современно; как знать, может быть, именно так нас видят системы распознавания лиц?.. Наверное, с тех пор я почти ничего и не открывал, кроме чисто рабочей, справочной литературы. Да, да, там, на той квартире, ведь не было интернета, на телефоне едва работал мессенджер QIP, и я скоротал один вечер за томиком научной фанта­стики. Сейчас мой смартфон тоже почти бесполезен; я самым явственным образом вспомнил те времена, когда по сотовому телефону можно было только звонить и отправлять смс: ну вот, пожалуй, они и вернулись; новое — это хорошо забытое старое.

Вдали мелькнуло красное.

Это была черная машина, стоявшая поодаль у обочины, там, где останавливаться вообще-то нельзя, но некоторые номерные знаки позволяют чуть больше, чем обычно. Дверь машины была приоткрыта, и я хорошо видел красный свет, горящий в салоне: да, тот самый, спектральный, очень чистый, словно дистиллированный красный цвет, краснее уже некуда, там дальше только инфракрасное.

Давно я его не встречал.

Красный свет падал из приоткрытой двери, дотягиваясь почти до стены дома, подобно ковровой дорожке, придававшей плитке тротуара неприятно-багровый цвет. Я остановился, будто попав в капкан. В полосе красного света мелькнула тень, словно кто-то собрался выходить. Эта секунда показалась мне вечностью.

Дверь автомобиля захлопнулась, и красное свечение погасло. К счастью, машина поехала не ко мне. Вряд ли бы у меня получилось убежать. Неторопливо набирая скорость, автомобиль скрылся за поворотом. Мне казалось, что его темные окна едва заметно светятся в темноте тем самым зловещим отливом цвета пиропа, — словно люминесценция, словно черенковское излучение заряженных частиц, проходящих через толщу воды.

Перед тем как развернуться, я малодушно окинул взглядом здания, уходящие вдаль: нет ли здесь чего-то подозрительного? Все было спокойно. В доме, у которого только что стояла машина, из нескольких окон лился теплый, почти медовый свет, но весь верхний этаж оставался погруженным в темноту. Я вгляделся; на секунду мне почудилось, что за черными стеклами что-то слегка остаточно светится красным — как в той квартире, как в той машине, что-то, похожее на еще теплящиеся угли давно прогоревшего костра.

Не чувствуя ног, я торопливо направился назад. Быстрым шагом я вывернул на большую улицу, направляясь в сторону метро. Ярко горели фонари и фары машин, витрины салонов и вывески заведений. Куда-то спешили люди, и никому не было дела до меня; как хорошо. Мой рассудок словно накрыло плотным одеялом. Как назло, здесь ремонтировали почти весь тротуар. Огибая заборы, я даже чуть было не попал под автомобиль, — к счастью, там не было никакого красного света. Под гневное гудение клаксона я перебежал на другую сторону. Вывеска винного магазина светилась ярко-рубиновым, и я постарался миновать ее как можно быстрее.

С тех пор я очень внимательно смотрю по сторонам. Наверное, кому-то я могу показаться прохожим, который тщательно соблюдает правила дорожного движения, или же туристом, который очень любит архитектуру. Того самого красного цвета я больше не вижу, хотя повсеместно горящие фитолампы вселяют в меня подспудное беспокойство: я хорошо помню, что окна могут светиться не только пурпурно-розовым. Еще большее беспокойство у меня вызывают погасшие окна. Что-то внутри меня словно заставляет не смотреть на них: вдруг я снова увижу там это едва заметное остаточное свечение, так похожее на отсвет полированного пиропа?

Не так давно я проснулся ночью от пугающего сна, который успел забыть за мгновение после пробуждения. Не включая свет, я прошел на кухню, чтобы выпить воды. Окна высотного дома напротив меня были темны, только горела яркая лампа у какого-то полуночника. Мне вдруг показалось, что одно из этих окон не настолько темно, как другие: будто в нем что-то, не до конца погасшее, слегка светится красным. Я не стал вглядываться. Вернувшись в спальню, я проворочался до утра.

Для чего я все это пишу, особенно сейчас? Не знаю. Наверное, все это может показаться большой глупостью, еще большей, чем крипипаста про красное окно в 2011 году. Но я вспоминаю комнату с шеститомником Дюма и выпуклыми котятами, уже осенний холод еще не работающей теплотрассы под моими руками, когда я смотрю на светящееся красным окно, за которым когда-то был я. И если вы вдруг увидите то же самое — сумерки, далекое оконное стекло, равномерно светящееся спектральным красным, — будьте осторожны, потому что однажды этот свет может оказаться и в вашем окне.