Наталья Уманская

Сладкие зимние моти

рассказ

Рассказ «Сладкие зимние моти» — первая публикация Натальи Уманской как прозаика (ее прежние работы — несколько переводных книг для издательства «Альпина Паблишер»). Однако для близко знакомых с ней людей это событие скорее долгожданное, чем неожиданное. Отлично помню, с каким удивлением лет пятнадцать тому назад я читала этюды студентки первого курса переводческого отделения Литературного института Уманской, — передо мной были не столько учебные упражнения, сколько маленькие художественные произведения с ясно различимым голосом автора. Со временем этот голос окреп, появился целый цикл оригинальных рассказов. Хочется надеяться, что публикация в «Знамени» откроет молодой писательнице дорогу в большую литературу.

Наталья Мавлевич

Варя почему-то думала, что их поднимут прямо на башню, которая сверкала сейчас во все стороны света российским триколором, и оттуда будет видно все-все: и ВДНХ, и памятник Гагарину, и церковки, и весь огромный парк — но вместо этого они зашли в какую-то калитку и направились к невзрачному конструктивистскому зданию со старой калибровочной таблицей вместо фронтона, прошли через рамки, охрану, пошли дальше, не снимая курток и пальто, завернули в какие-то коридоры — и оказались на телевидении. Было не интересно, а очень тесно и просто, как в больнице или офисном центре. Ярко светили лампы дневного света, по дороге то и дело попадались чьи-то запыхавшиеся помощники и помощницы с бумагами в руках, пронесли мимо камеру и большой черный чемодан с металлическими уголками. Желтая блузка сотрудницы, важная и в то же время беззащитная на фоне их пальто, ныряла то за один, то за другой поворот, и Варя почти бежала, стараясь не отстать от процессии. Дверь, в которую они наконец вошли, ничем не отличалась от десятков других, внутри был просто офис, заваленный бухгалтерского вида папками, заставленный мебелью и компьютерами. Гримировали их прямо там, на тонконогих стульях: гримерка оказалась забита двадцать пятой школой, которые приехали в последний момент всем классом, и ими решили заполнить зрительный зал. Варю намазали тональным кремом, густо напудрили, сзади кто-то привычными руками поправил на ней кружевной воротничок шифонового платья, которое они с мамой нарочно вчера купили на рынке на Дубровке. «Как на конфирмацию», — подумала она машинально и загадала, чтобы сегодня был хотя бы один пакет про католиков, а то она вчера всю ночь читала Умберто Эко вместо того, чтобы готовиться или спать. Других участников она разглядеть не успела: все были в костюмах, все в нарядах, определить, кто выпускник, кто на подхвате, было невозможно.

— А почему вы мартовский выпуск сегодня снимаете? — спросила Варя девушку с мягкой, пуховой на ощупь кистью в руке. — Мы просто думали, что будет уже весной, уже билеты в Саратов купили…

— Так это ж телевидение, никто не поймет, — ответила та. — А почему заранее — ну как, надо же эфир заполнить.

Она пригнулась и прошептала Варе в самое ухо:

— Говорят, сам заболел. Вот они и торопятся.

— Кто заболел, Путин?

— Т-ссс, ты что! Преображенский. Ну, человек-то уже немолодой, понимаешь. Только не говори никому, ладно?

И она приступила к прическе: Варя три месяца растила локоны, и теперь они спускались с плеч шелковой русой волной. На макушке закрепили шпильку-краб с маленькой пятнистой саламандрой, она была гораздо тяжелее и плотнее сомкнутых ею волос и слегка дергала их набок, если качать головой. Девушка легонько причесала самые концы большой щеткой с блестящими штырьками-зубьями на мягкой резиновой подушке, пригладила что-то рукой, поднесла зеркало и сказала Варе открыть глаза.

— Ну что, красотка? — спросила она громко. — Хоть в Голливуд!

В Голливуд и вообще ни на какой экран Варя сейчас не хотела, но все равно улыбнулась. И правда чудно хороша была она сейчас — прямо вылитая фарфоровая куколка, каких у нее ни разу не бывало, но которыми теперь, уже подросшая, она любовалась порой в Пинтересте.

— Ваша группа — полчаса, подходите в студию! — крикнула в проем голова с наушником.

— Давайте-давайте, собираемся, за мной, — замахала руками женщина в желтой блузке, которая и привела их сюда.

И опять коридоры, коридоры, теперь какие-то темные, и на полу то провода, то ящики, прошли еще одну то ли гримерку, то ли гардероб, где рядами на длинных вешалках висели камзолы, бурки, свадебные платья, трико в пайетках, боа, тельняшки и лежала сверху голова последнего отечественного олимпийского символа; потом — запасную серверную, видно, только открытую, где возился над очередным блоком сисадмин в худи с надписью «ХУЦ», потом просунулись боком в просвет среди громоздящегося оборудования и, как на сцену, ступили в светлый зал — точнее, имитацию зала, потому что за декорациями и над ними повсюду простирался темный, как чащоба, ангар. Вживую игровое поле показалось удивительно маленьким, а скамьи — дешевыми и неприютными. Отовсюду к площадке тянулись толстые провода, вне взора камер хлопотали люди в простых футболках, мягко поднимался и опускался на своем автоматическом стульчике оператор за большой увесистой камерой, и в ее откидное окошко было видно все парадное — и только там казалось таким же, как в передаче. На скамьях уже сидели зрители, все в голубовато-серых пиджачках с иголочки, и под руководством другого помощника репетировали аплодисменты. Кто-то незримый включал знак, и они хлопали, лихо рубил воздух рукой помощник — утихали.

Варя покрутила головой: Преображенского еще не было, ареопага тоже.

— Ты что принесла? — выскочил откуда-то слева рыжий бородач в кепке с Микки Маусом, потрясая белой брошюркой. — Какие сумчатые, у нас ко Дню Победы выпуск! Галя, замени!

— Ко Дню Победы? А это разве не в мае? — спросила Варя.

— В мае, в марте, когда будет, тогда и будет, — буркнула женщина в желтой блузке. — У нас новый год — весь «год победы», там разберутся. Так, быстро, быстро по местам! Репетируем вопрос, а то опять будет как вчера.

Из подошедшей группы отобрали трех псевдо-“агонистов”, расставили по дорожкам, напомнили правила.

— Здрасьте, я профессор Преображенский, — сказал рыжий, уставившись в другую бумажку, распечатку А4, — вы ученица Тараратова из школы тратата, внимание вопрос, зачем собаке нос.

— Это обонятельный орган, помогающий хищнику охотиться и узнавать свои и чужие пахучие метки, — радостно ответила Варя.

— Ответ неправильный, красная дорожка, штраф, Сибирь. Садитесь на скамью.

Варя захлопала глазами.

— Ну я Пушкину говорю? Садитесь, садитесь!

Она послушно сошла с дорожки и пошла к невысокому зрительскому амфитеатру, стала выбирать место.

— Скорее садись, на записи времени не будет! А микрофоны дали? Где микрофоны? Галя, я тебя убью!

Пришлось возвращаться, цеплять неудобные и очень заметные вживую микрофончики, Варя даже не успела познакомиться с симпатичной полноватой девочкой с пучком и в очках.

— Время — пять минут! Посторонние, уйдите с площадки! Игроки — за занавес, за занавес!

Женщина в блузке показала на темный вход между синих портьер, повела за собой. Трое игроков — с ней оказался еще высокий мальчик с пшеничными волосами и девочка-татарка с красивыми черными глазами и золотыми сережками. Они по ступенькам зашли во вход, из которого нужно было выйти, как только назовет их имена Преображенский.

Съемки задерживались, ведущего все не было. За портьерой было тесно и жарковато.

— А ты хочешь в МГИМО? — спросила вдруг красивая татарка.

— Не знаю, — шепнула Варя. — У нас просто были региональные, и я выиграла.

— А я в пилоты пойду, — ответила та. — Если выиграю, в достижения впишу. А вообще мне больше «Что? Где? Когда?» нравится, только туда детей уже три года не брали.

— Хорош пилот на каблуках, — хмыкнул пшеничный.

— А ты летаешь, водишь, что ли?

— Нет.

— Вот и молчи, — сказала татарка и дерзко смерила его взглядом.

Незаметно, без музыки, без заставки оказались вдруг внизу важные люди, расселись по своим местам за ареопажным столом; поправляя за ухом наушник, явилась и звезда телешоу в костюме цвета нейви и синем галстуке. Первая камера под управлением по-снайперски приникшего к ней оператора наехала на пустое место с меловой меткой, нацелилась — и под взмах помощника, под аплодисменты на метку вышел Преображенский и заговорил.

— Здравствуйте, дорогие друзья! Люблю грозу в начале мая, когда весенний, первый гром, как бы резвяся и играя, грохочет в небе голубом, — прочел с расстановкой, с чувством. — Это строки великого русского поэта Фёдора Иваныча Тютчева, — он сказал «Иваныча», но сделал особое ударение на слове «русский», — но, к счастью или к сожалению, не только погодой памятна всем нам весна. В этом году исполняется восемьдесят лет величайшему подвигу русского народа…

— Кто Тютчева в сценарий вписал, белиберда же, — прошипела женщина в блузке, — опять вступление переснимать.

— Нам уже выходить? — спросил мальчик.

— Рано еще, когда позовет. Он вас по одному звать будет. И телефоны из рук уберите, там нельзя, поставьте давайте тут сумки все.

Выпускники послушно сложили сумки, чуть пошумели — но на площадке, кажется, не заметили.

Преображенский между тем представил ректора МГИМО, чрезвычайного уполномоченного посла и кавалера ордена «За заслуги перед отечеством» третьей степени Квашу Олега Владимировича. Заговорил с судьями о специальном призе, который можно будет получить только в весеннем сезоне: трехтомник по истории ВОВ, побеседовал с приглашенным автором. Варе уже невмоготу было переминаться с ноги на ногу, и она выглянула в просвет между портьер, пытаясь выискать среди публики ту девочку или еще кого-нибудь интересного.

— Скворцов Николай, Санкт-Петербург! — раздался вдруг возглас ведущего. Окликнутый по-взрослому поправил лацканы и выступил из тьмы на свет.

Потом вышла вторая девочка, оказавшаяся Камилой Сафиуллиной, а потом и Варя. В ангаре было холодно и ослепительно светили софиты, стало страшно и захотелось вернуться под сень служебных конструкций.

— Итак, мы начинаем. Уважаемый ареопаг, позвольте задать нашим умникам первый вопрос — этот вопрос решит их судьбу, а точнее, дорожку, на которой участнику предстоит состязаться. Место на пьедестале ораторов определит, кому выпадет счастье самому… выбирать свой путь, а кому этот путь выберут другие. Сегодняшняя тема для устного выступления — «Что такое победа?», регламент — полминуты, то есть тридцать секунд на каждого. Николай, прошу.

— Здравствуйте, Александр Львович. Когда мы произносим слово «победа», то представляем парад, радостные лица, праздник. Но победа добывается не на праздниках. За каждой победой стоит чья-то жертва, чей-то самоотверженный подвиг. Если бы не было людей, готовых положить жизнь за свои ценности, не было бы и побед. Поэтому настоящая победа — это прожить свою жизнь не только ради себя, но и для других, и чтобы остаться в истории победителем, важно помнить, что ты стараешься для потомков, для всей страны. Я закончил.

— Двадцать секунд, спасибо! Камила, переходим к вам, что для вас победа?

— Я согласна с Николаем, но позволю себе пойти еще дальше. Я считаю, что победа бывает незаметной, или такой, о которой знаешь только ты один, и это все равно победа. Писатель Борхес писал в одном рассказе о драматурге, который попросил чуда перед расстрелом, и по его мольбе время остановилось, и он закончил свою пьесу, а потом его расстреляли. Никто ни читал, ни ставил его пьесу, и все же я уверена, что он победил, а его палачи проиграли. Даже если кто-то, с точки зрения социума, терпит поражение на пути к цели, как, например, безвестно пропавшая Амелия Эрхарт — это еще не значит, что их усилия ничего не стоили. Вера в себя и упорство несмотря ни на что — вот что такое победа.

— Простите, вы из Казани?

— Из Нижнекамска.

— Дочь плодородного Поволжья… у вас случайно ханов не было в роду? Тридцать семь, немного залезли за регламент, но в любом случае спасибо за мнение. И, наконец, Варвара.

— Добрый день, уважаемый Александр Львович. Я не очень умею рассуждать на политические темы, так что заранее извините, если кого-то обижу. Но в победе меня с детства смущало то, что чтобы кто-то победил, нужно, чтобы кто-то проиграл. Я никого не хочу победить сегодня, я просто хочу играть, и, мне кажется, многие игроки сказали бы то же. Пушкин сказал, что счастье — это покой и воля, а победы в этом списке нет, — закончила Варя на неловкой ноте, перед первой телеигрой она долго заучивала высказывания и цитаты из классиков.

— У вас все?

— Да.

— Покой и воля — прекрасные слова… Не напомните, из какого стихотворения строчка?

— «Из Пиндемонти».

— А если подумать?

Варя замялась, в амфитеатре кто-то поднял руку.

— Не трудитесь, вы ответили верно — однако Пиндемонти ничего подобного не писал, авторство оригинала — в кавычках — принадлежит перу французского писателя Альфреда Мюссе. Спасибо за ваше мнение, двадцать секунд.

Варя с папой уж позже выяснили, что стихотворение называлось «Пора, мой друг, пора».

Седая преподавательница с изумрудной брошью на груди поправила очки.

— Я бы дала первое место Камиле, за ее примеры и эрудицию. Второе — Елисеевой, ну а третье — Скворцов.

При фамилии «Скворцов» у Скворцова дрогнуло нижнее веко, а ведущий почему-то резко вдохнул, и уже довольно старческие щеки его, казалось, отвисли еще ниже. Камила выбрала красную — хотела удаль показать, Николай желтую, Варе осталась зеленая.

— Первая тройка тем!

Время шло как-то неправильно, слишком быстро. Не было ни рекламной паузы, ни фирменной отбивки «та-да-ти-та-та, та-да-ти-та», ни головной заставки с фанфарами. Проигрыши и выигрыши решались быстро, в полщелчка.

Камила срезалась на вопросе про Пунические войны, забыла, кто такие были мамертинцы. Подошли вдруг к той самой девочке в очках, и она, совсем маленькая, пухленькая, правда, встала и отвечала в самый настоящий большой микрофон, и говорила, никуда не глядя, прямо из головы, а ведущий подглядывал все время в свою книжечку («сам, значит, не знает!» — подумала Варя), и поклонилась, хотя и не должна была, когда помощница в водолазке надела на нее большую пластиковую медаль.

У Николая вышел один штраф, перепутал дату Аустерлицкого сражения. Ему ошибаться было уже нельзя, а у Вари еще в запасе оставалось одно прощение, но и от финиша она стояла дальше. От волнения ее слух ловил только вопросы, даже если их задавали не ей, тут же забывала прозвучавшие правильные ответы и вздрагивала от каждого «а если подумать?». Ноги устали стоять.

Перед финальным раундом сделали перерыв — пять минут. Судьям прине­сли кофе, ведущий куда-то отошел, оператор крутил что-то в камере, рыжий, помахивая рукой и почесывая себя сзади под поясом джинсов, говорил о чем-то с «Галей». Игрокам не сказали, что делать, и они так и остались мяться на своих дорожках. Камила, которая давно сидела в зале, оживленно болтала с новыми подругами из двадцать пятой, Николай вынул из внутреннего кармана чек и рассматривал его, а Варя думала, рвануть ли за телефоном, написать ли папе, что все хорошо, или нет. Он ведь так и остался у охраны, потерял их, пока проверяли его туристический рюкзак.

Перерыв кончился, и все, как в развернутой задом наперед записи, мгновенно бросили посторонние дела и встали на свои места.

— Дорогой Николай, вы в шаге от победы, осталось только… не оступиться. Выбирайте тему.

— «Заступники».

— На ее неофициальной иконе изображен Иосиф Виссарионович Сталин, так как, согласно легенде, именно с ней встречался он в решающий для совет­ской победы миг.

Пауза. В зале — лес рук.

— Николай, ваши версии?

— Ксения Петербуржская.

— Позволю себе напомнить, что Санкт-Петербург именовался в ту пору Ленинградом, и что там происходило? Николай?

Николай безнадежно потупился.

— Блокада.

— Да. Блокада. А какой город тогда удалось спасти — как утверждают иные и как я сам тоже считаю, с божьей помощью?

— Сталинград?

Установилась неприятная тишина. Варя тоже хотела ответить, но знала, что вопрос уйдет в зал, и это ее расстраивало. Она не радовалась и не понимала даже, что технически уже победила.

Николай горько вздохнул, ведущий хотел уже направиться к зрителям… И тут вдруг на площадку выбежал помощник в белой рубашке, быстро отвел ведущего в сторону и что-то зашептал ему на ухо. Тот поморщился, потом еще сильнее поморщился, потом внезапно отступил от юноши на полшага и выпалил:

— Вы офигели там? Вы думаете, если я люблю Россию, я буду терпеть ее пороки?

— Александр Львович…

— Что Александр Львович? Я всю игру этого охламона тяну, элементарных вещей не знает, еле дожил до финала — а теперь переигрывать? Вы в туалете переигрываете, когда некрасиво обосрались?

Женщина в желтой блузке вся побелела, оператор впервые смотрел сам, не через камеру.

— Мне эти Скворцовы, Шмальцовы вот здесь уже, вот здесь Матронушка ваша, Карфаген! — горячился Преображенский. — Я профессор истории, а докторскую дописать не могу, я почему книги пишу — потому что душой от балагана этого отдыхаю! Да у меня таких Скворцовых знаете сколько за всю карьеру было? Все, хватит. Я ухожу.

— Александр…

— Пусть поступает в СПБГУ, да хоть в Оксфорд, а я свой университет позорить не дам. Или пусть уж Олег Владимирович сам решает, что ему дороже — честь или дружба со Скворцовыми. Все, ничего не знаю, набирайте новых и переснимайте.

— А как же мы без?..

— Якубовича вон позовите, он тоже что-то там про историю вел.

Рванув рубашку на груди, Преображенский выдернул разом всю гарнитуру, бросил ее на пол и ушел из студии.

Зрители шумели, помощники бегали, пытаясь всех успокоить. Бородач вместо желтой блузки сам объявил перерыв — полчаса.

Звездная тройка собралась в давешнем кабинете и пила кофе из автомата.

— Я же не сам, — оправдывался Николай, — у меня папа… Говорит, сейчас никуда без корочки, а на СВО не пускает.

— А ты бы пошел на… туда? — удивилась Варя.

— Никуда бы он не пошел, он выделывается, — сказала Камила.

— Ну чего сразу? Я ведь в речи не соврал, так, приукрасил только.

— Ага, и будешь на дроне летать, показывать, какой ты пилот-мужчина.

— Да хватит уже, — буркнул Николай и уставился в бумажный стаканчик.

Варе захотелось положить руку ему на плечо. Камиле было, кажется, не видно, но он уже тихонько всхлипывал.

— А ты бы сам что хотел делать? — спросила Варя.

— Ди… диджеем. И мэшапы делать, ну, такие коллажи из сэмплов.

— Коллажи из сэмплов, — передразнила Камила басом.

— Вот, например, из Летова сэмпл хочу и сверху рэп написать.

— Так батлы уже не в моде.

— А это не на батл, я для себя. Вот послушай.

И он негромко забитбоксил и зачитал:

Падают близко Призывные списки

Кому по работе, кому по прописке

Люди бегут, брешут в полиции

Ла-ла-ла-ла-ла, как Жанна Фриске

Но я не боюсь сапогов

Я, как роллтон, всегда готов

Хочу уничтожить врагов (оу!)

И Россию спасти от хохлов

Камила переглянулась с Варей: пародия? Та пожала плечами.

В Пятерочке снова акция

В саду расцветает акация

А мы уходим, сверкая лбами,

В обвесе, с походными ранцами

И пусть придется расстаться нам,

Но я обещаю не ссаться, мам

Ведь я уже взрослый пацан-то сам

И это все называется

Реанимация…

Дослушали, помолчали.

— У тебя неправильное количество баров на рифму, надо по восемь, — сказала Камила. — Еще и аллюзии странные, Фриске какая-то.

— А по-моему, неплохие рифмы, — сказала Варя искренне.

Еще через час их позвали: удалось уговорить Львовича.

Он был в новой рубашке, хотя на камеру было и незаметно: видно, от рывка пуговица оторвалась. Все расположились по местам, собрался ареопаг, навелась камера — начали.

— И снова здравствуйте, — произнес Преображенский как ни в чем не бывало. — Мы подошли к решающему моменту: кто же поступит в МГИМО, а кто останется пока в вольном плавании?

Он ехидно обернулся на архонтов, среди которых тоже был некто Скворцов.

— Мы разыгрываем последний вопрос, и — вот незадача — до меня дошли слухи, что сегодняшний пакет оказался украден, или, как ныне выражаются, слит. Я, конечно, обычно не верю кривотолкам, но просто ради духа… игры и сохранения репутации принял очень непростое для себя и для уважаемых ареопагитов решение… и собираюсь выдвинуть новый вопрос, с ответом на который и решится окончательная судьба игроков. Поскольку ситуация у нас нештатная, вопрос будет предельно прост, и я против обыкновения задам его обоим игрокам по очереди.

Он развернулся, появился в другой камере и начал.

— Дорогой Николай, ваша речь в начале игры… произвела на меня большое впечатление, однако мне не дает покоя вопрос: вы ее сами подготовили или вам кто-нибудь помогал? Пожалуйста, ответьте честно.

— Сам, — ответил Николай, — это же экспромт.

— Экспромт-то он, конечно, экспромт, но тема тоже была выбрана заранее…

Преображенский выразительно посмотрел на Скворцова несколько секунд и, только тот вроде собрался с духом ответить и объяснить про Летова, про добровольчество, про отца — сменил игривый тон на тон ведущего.

— В восемнадцатой главе Евангелия от Иоанна Понтий Пилат задает нашему Спасителю, Иисусу Христу, вопрос: «Что есть истина?». Пожалуйста, максимально точно воспроизведите запечатленный на известной картине ответ Христа.

Николай поморщился, облизал губы, затеребил на шее собранные за игру ордена.

— Любовь, — наконец нашелся он.

— И как же на картине выглядит любовь? В виде ангелочков-путти? Или, может, в виде красных сердечек?

Молчание.

— Ответ неверный. Варвара? Что сказал Христос Понтию… Пилату?

Только теперь Варвара осознала, что между ней и победой оставалась всего одна верная догадка. Она напряглась изо всех сил, припомнила все картины, даже качнулась вперед навстречу мысли.

— Это вы мне пытаетесь изобразить ответ Диогена Синопского, а я вас про Христа спрашиваю. Итак?

— Я, — сказала Варя твердо. — То есть Бог. Но Он сказал «Я».

— Вы думаете? Так и сказал: «Я»?

— Ну, Бог в Новом Завете говорит, что Он Альфа и Омега, — забормотала Варя, — и что Он путь, и хлеб жизни вечной… И в Ветхом Завете… Я есмь.

— Я есмь. Это значит: «Я — Сущий».

— Да.

— «Я» — это ваш окончательный ответ?

Варя взглянула в испещренное морщинками, усеянное старческими крапинками лицо в круглых простых очках и ответила:

— Да.

Александр Львович помахал рукой.

— Дорогая моя, Екатеринбург, я вас вижу!

Молодецким шагом подошел к пухлой девочке.

— Катерина из Е-ка-те-рин-бурга. Вы знаете ответ?

— Да, знаю, — ответила тихо.

— Покажите, пожалуйста, нашим агонистам.

Она продолжила молчать и глазеть куда-то в пространство, все такая же напуганная, как и в начале телешоу, но гораздо более радостная, и от смеси страха и радости она была похожа на щенка, который впервые увидел большого кота. На груди ее висело уже две медали.

— Ну что ж, это совершенно верный ответ! Иисус не сказал ничего.

Николай схватился за голову и застонал.

— Да-да, Скворцов. Вам достаточно было просто стоять и смотреть на меня, как вы это делали за эту игру много раз. Но вы даже с этим не справились.

— Мы все до этого ошиблись по разу, — поправила Варя.

— Из вас вышел бы хороший юрист или дипломат. Очень жаль. Ну что же, уважа…

Он повернулся было к судьям, но на полуповороте вдруг согнулся набок, схватился за поясницу, выронил большой микрофон, отчего в динамиках пронзительно, скверно свистнуло, и через миг повалился сам.

— Александр Львович, что с вами?! — закричали по темным углам. Пара зрителей привстали, кто-то в ужасе закрыл руками рот, многие, шепчась, склонились друг к другу.

Пара дюжих помощников мгновенно очутились на площадке и, просунувшись к Преображенскому под обе подмышки, вывели его, невнятно шевелившего губами, куда-то через потайную дверь — вероятно, эвакуационный выход. Вслед за ними прошествовали ареопаг и еще несколько сотрудников телестанции, включая бородача.

Наиболее расторопные схватились за телефоны: кто вызвать скорую, кто снять, кто поскорей рассказать — но внезапно выяснилось, что связь ни у кого не ловила — и по студии пошли слухи, что не ловит она уже давно, еще с первого «эксцесса» под камерой. Также, от торопившихся уйти, выяснилось, что все двери из павильона, включая тот путь, которым увлекли прочь знаменитого по всей России ведущего, профессора и писателя, были заперты.

Первые минуты никто не паниковал, в основном потому, что почти все ждали какого-то продолжения и объяснений — но на беду именно в этот момент кто-то дернул пожарную тревогу, оглушительно, по-школьному затрезвонил сигнал, и надтреснутый тенор в толпе закричал:

— Это «Зимняя вишня»! Нас закрыли! Мы щас умрем!

И тут-то все заголосили, заохали и кинулись кто куда — кто к пожарному, кто к главному ходу. Двенадцать человек, перескакивая скамьи, ломанулись в фальшь-вход с портьерами и устроили там давку, кто-то споткнулся о кабель и растянулся ничком, а за ним — еще двое, задели и крутанули на штативе вторую камеру, уронили навесной микрофон. Учителя кричали, созывая свои классы, родители за руку вытаскивали из перепуганного столпотворения ничего не соображавших сыновей и дочек в серо-голубых пиджачках, и волокли их куда-то, сами толком не понимая, куда и зачем, лишь бы подальше от света софитов, который представлялся теперь почему-то очень опасным. Варю с Николаем оттеснили, и они ушли в самый ненаселенный угол, к толстой обнаженной вентиляционной трубе.

Этот пандемоний, как выразился бы ведущий, длился бы бесконечно, если бы не умолкла наконец сирена и динамик откуда-то сверху не произнес бы:

— Раз-раз-раз, это хардбасс. Один раз не пидарас.

Люди затихли и задумались над странным воззванием, посмотрели наверх. А неведомый дух продолжал вещать:

— Пожара нет, просьба сохранять спокойствие. Просьба сохранять спокойствие. Повторяю, пожара нет. Двери откроются через двадцать минут. Случилось небольшое ЧП, но мы все чиним. Кто будет хорошо себя вести, тому подарки.

От слов о подарках, как ни странно, и правда стало как-то спокойнее — и только одна учительница в бордовом вязаном кардигане горячилась и требовала предоставить ей объяснения, почему их незаконно удерживают в помещении.

— Чего, испугались? — спросила Камила, подходя к затаившимся товарищам. Она ступала по полу босая, красные туфельки болтались, вися на пальце на ремешках. Николай смерил ее взглядом, так же, как недавно она его.

— Это ты тревогу врубила, что ли?

— Ага! Ну и что, теперь быстрее откроют. Я из зала смотрела, как они там ходят и пишут кому-то, ну ясное дело: скандал. Надо быть максимально осторожными, вот они и заперли всех нас.

— А ты об этом напишешь? Что Преображенского до мата и приступа довели и что ответы куплены?

Камила покачала туфельками, на пряжках замерцал свет, забегали в полутьме блики.

— Я не решила еще. Посмотрим.

— Я ничего говорить не буду, — пробубнил Николай.

— Ой, тебя и не спрашивают.

Прошло еще полчаса напряженной праздности, когда без стука, без звука явился вдруг под софиты все тот же рыжий мужчина — только теперь на голове у него вместо кепки был новогодний колпак, а за плечом — настоящий огромный красный мешок. Из такого на детской елке Дед Мороз вынимает в конце представления сладкие подарки.

— Ну! Угадайте, кто я! Ха-ха! — провозгласил рыжий Мороз, снимая мешок с плеча и осторожно опуская его в самый центр желтой дорожки. — Какой положняк у нас, друзья. Случилось недоразумение, розыгрыш. Новенький ассистент режиссера неудачно пошутил. Никакой коррупции не было, иначе бы кто-то выиграл, а так никто не выиграл. И не проиграл. Просто глупая штука. И вообще это Пельш снимал в качестве розыгрыша для своей передачи, ее скоро ребутать будут, только не с Пельшем. Ну вот, а вам мы не сказали, чтобы аутентичнее вышло. «Розыгрыш» тоже будет в марте, так что до тех пор просьба насчет розыгрыша не разглашать. Тур «Умников» мы обязательно переиграем ближе ко Дню Победы, мы вам всем — всем, слышите! обязательно позвоним, так что следите за телефончиками. Александр Львович в добром здравии и передает вам всем новогодний привет. А это, в качестве моральной компенсации, подарки от студии.

Кто-то еще ругался или закатывал глаза, но большинство пошло к мешку за подарками, хоть любопытства ради глянуть, что там. Подарки были для моральной компенсации непривычно разнообразные: кому ручка с лицом Якубовича, кому банка лисичек из его же музея, кому футболка «Первый канал», кому частично разгаданный сборничек судоку, десятерым достался памятный трехтомник, троим — домашние моти с персиком. Камила выбрала настенный календарь на 2002. г. «Знатоки», Николай — чей-то тканый кошелек с Летовым, который даритель объявил непонятным словом «ксивник». Варя очень хотела попробовать прохладные мягкие моти, но на ней мешок как раз совсем закончился.

— А ты подарок заслужила, девочка? — лукаво пробасил рыжий «дед».

— Я сегодня почти выиграла, — сказала она.

— Ты же побеждать не хотела вроде?

Она покраснела и потупилась.

— Ладно, ладно! Не проиграла совсем — и на том спасибо! Давай сюда реквизит, — он указал на медали, — а я тебе сейчас такое принесу… Самое лучшее!

Варя протянула режиссеру медали, тот удалился на четверть часа. Люди уже взяли свои куртки и утекали уставшей от страха и волнения очередью через главный вход. Шли компаниями, парами, и только она осталась одна. Наконец, дед вернулся, но Варя не сразу его узнала: на грузном теле сидела еще более грузная, огромная голова пегой лайки.

— Вот, — донеслось из лайкиных сетчатых глаз; голова приподнялась и оказалась в руках, а под нею — потный бородач, — подарок! Неси домой, да не урони! С Новым годом!

Варе неудобно было ухватить голову, но помогли ребята: Варя с Камилой поддерживали сзади, Николай, уведя руки за спину, спереди, Камила в это же время подмышкой несла календарь, а на шее у мальчика болтался ксивник.

По пути к окончательному выходу стояли два помощника с кипой бумаг — наспех набросанной подпиской о неразглашении. Хитрый режиссер нарочно поставил их снаружи ангара, а не внутри, чтобы одаренные охотней соглашались поставить подпись и забыть произошедший конфуз. Не было только ясно, законно ли вмешивать несовершеннолетних, но агонисты тоже отметились.

В замызганном снежной грязью фойе подбежал папа, попытался обнять, начал расспрашивать, что за голова.

— Это ты что же, выиграла?

— Нет, — сказала Камила за Варю.

— А призы откуда?

— А проиграть тоже не проиграли.

— Никто не проиграл… — пропел себе под нос Николай.

Потом с папой на пруду покормили огарей, пошли на ВДНХ, сели на колесо обозрения, которое, оказывается, работало и зимой — и вот оттуда как раз было видно все-все, как на ладони. Голова сидела вместе с ними, напротив.

— Камила уже, наверно, в поезде, едет в Татарстан, — сказала Варя задумчиво. — А Коля на самолете.

— Потом еще по интернету пообщаетесь, — утешил ее папа.

— А почему Христос правда не сказал «Я»? Ведь он же был там.

И они синхронно проверили евангельский стих.

— Кажется, он говорил, но его не так поняли.

— Но я тоже, выходит, права?

— Ну, по-своему. По гамбургскому счету.

— А что это за счет?

— Это значит «в конечном итоге». А откуда пошло, я и сам не знаю, сейчас посмотрим.

И папа снова заискал в телефоне, а Варя смотрела на белое небо и белую землю, и тонкие, белые опоры этой огромной, поваленной набок карусели.

— А не было никакого счета, Шкловский его выдумал.

— Он бы, наверно, догадался промолчать.

— Или наоборот, — сказал будто кому-то другому папа.

Брякнул телефон: это Камила прислала фото, чай и булочки на купейном окне, и собачка на руках у соседки, из переноски выпустили — золотистый, пушистый как девчачий брелок, шпиц.

Варя улыбнулась, сняла шерстяные перчатки и набрала:

Настоящий мамертинец.

Варе с Камилой так и не перезвонили. Николай играл снова и выиграл поступление в МГИМО, но вскоре по собственному желанию записался в добровольцы и был убит.