|
Об авторе | Владимир Эмануилович Рецептер родился в 1935 году в Одессе. Поэт, прозаик, пушкинист. C 1992 года художественный руководитель Государственного Пушкинского театрального центра в Санкт-Петербурге. Народный артист России. Автор многих книг стихов и прозы. Предыдущая публикация в «Знамени» — № 2, 2025. Живет в Санкт-Петербурге.
Владимир Рецептер
Плащаница
* * *
Плащаница, Плащаница,
беспримерная страница,
ей две тыщи вечных лет.
Кровь страданий одиноких,
что не ведают о сроках,
оставляет ясный след.
Воскресенье, мощность вспышки,
Иисус на Божьей Вышке,
чудо правды, общий Спас
навсегда для грешных нас.
* * *
Ничего не делал ради денег,
не искал добавок и добыч.
Не вертелся ради лучших сделок,
не спешил на их рекламный клич.
Делал всё, что самому хотелось,
но не заносился до небес.
Не считал привычное за смелость,
сохранял рабочий интерес.
Подходя к финалу, вижу ясно:
покаяний я не избегал.
Жизнь была мгновенна и прекрасна,
в ней и книгах — свет и капитал.
* * *
Н.И.
Журналы ревнивы, как женщины.
Какому отдашь предпочтение?
Они своим прошлым увенчаны.
Титаны — их гордость и чтение.
Ты, сирый, стоишь перед выбором,
хотят тебя видеть прозаиком.
Шаг вправо иль влево, и — выговор,
чтоб вёл себя пленником, заинькой.
Журналы мечтают о вечности.
Свобода тебе померещилась.
Заботясь о власти и внешности,
журналы опасны, как женщины.
* * *
Поль Сезанн, Поль Сезанн,
я к тебе снова зван,
чтоб узреть твой «Тюльпан
в вазе», светом осиян.
Поль Сезанн, я профан,
вновь тобой буду пьян.
Твой щемящий секрет
помню невидаль лет.
Я «Купальщиц» ищу,
все грехи им прощу;
пусть вблизи озерца
покоряют сердца.
Посреди трудных дел
вижу истинность тел,
вижу въявь, не во сне,
души будто вовне.
Вдохновляют перо
«Арлекин и Пьеро».
Разреши течь слезам,
Поль Сезанн, свет Сезанн.
* * *
Леонардо очень любил людей.
И, конечно, женщин. Одетых
и раздетых. Было не до идей
ему, молодому и в летах.
Слава Богу. Ведь Бог помогал ему,
ему, Леонардо да Винчи,
как художнику и мыслителю своему,
который — и с нами, и выше…
Он хотел проникнуть в корни наук,
в анатомию всей Вселенной
и трудился, не покладая рук,
не заносчивый. Не надменный.
Я стоял с толпою в Лувре,
где мог ещё,
и счастливо было толпиться.
Мне казалось, он подставлял плечо.
Да, мы с ним любили светиться…
Он играл спектакли за веком век.
Я свои спектакли забросил.
Ведь художник — прежде всего человек,
победивший закон ремёсел.
* * *
Если б знал мой вечный Дюрер,
что в страну ворвётся фюрер,
мразь, безбожник, падаль, вор,
вслед и полстолетья через
укрупнил бы он тот «Череп»,
что пророчил весь позор
для немецкого народа,
что случится та невзгода,
на которую был скор
бог германский, не зазнайка.
«Заяц» знал, но он утайки
не открыл ни мудрецам,
ни скопцам, ни детям, внукам.
Он прислушивался к звукам
новых, будущих небес
и не умер, а воскрес.
То, что говорю, я знаю,
сам столетия считаю,
потому что я и Русь
приложили все усилья
и, свои расправив крылья,
знали: Дюрер был за нас
в каждый век и в каждый час.
* * *
Эрнст Неизвестный, да, воевал,
храбрый и честный, не генерал,
верный и смелый русский солдат,
был в рукопашной, крови не рад.
Не был он бонзой в мирные дни.
С камнем и бронзой Эрнста сравни.
Я его видел, с ним говорил,
не раскрывая сложенных крыл.
Он ведь и старше, всё превозмог.
Словно монаршей дружбой привлёк.
Нынче ему бы стало сто лет.
Детища — грубы, сам — не воспет.
Не утешитель, ищущий брод,
а возмутитель, космосовод…
Сон
Город какой-то чужой,
я всё хожу и хожу
от этажа к этажу,
от витража к гаражу.
Город — как будто бы мир —
весь из соседних квартир.
Я не пою, не свищу,
и ни о ком не грущу.
Может быть, что-то ищу.
Что?.. Недоступно уму.
Кум обнимает куму.
Всё, что я вижу вокруг,
создано явно не вдруг,
нет ни хозяев, ни слуг,
где ж мой единственный друг?
Это мой замкнутый круг.
Время вставать, прозревать,
чтобы простить и прощать.
* * *
Семь лет ныряли мы в Пицунду.
Семь лет порхали по волнам.
Мы хоронили там простуду,
и море радовалось нам.
В стенах «Писательского дома»
мы засыпали по ночам,
и счастье было нам знакомо
по кратковременным следам.
Но мы за ним не успевали,
и потому, что не гнались.
Мы опускали все детали,
а выпивку дарил Архыз.
Мы были цельны, не двоились,
никто не смел всучить совет…
«Куда, куда вы удалились,
златые дни советских лет…»
* * *
Прежней жизни утонули острова.
Даже память ни жива и ни мертва.
Пепел жизни весь развеян. Имена,
словно всадники, встают на стремена.
Я их кличу втихомолку, вижу их,
будто все они по-прежнему в живых.
Я встречаю их во сне, как наяву,
соглашаюсь с ними, спорю и живу.
Ради них я наполняю свой стакан,
как не выпить за родных островитян…
Я один тяну подаренный мне срок,
трудной правдою платя крутой оброк.
* * *
Откуда берётся усталость
у медленного старика?
От прожитой жизни досталась,
как видно, была нелегка.
Казалось бы, всё одолелось,
труды далеко позади,
скрывались отвага и смелость,
и больно в греховной груди.
Приказы дурного начальства
забыл он, однажды послав.
Но помнит своё генеральство,
ведь он не бывает неправ…
Два стихотворения о снах
1.
Сон ненамеренный, глубокий,
сон, забывающий о сроке.
Сон, как провал в слепую тьму,
непостижимый ни уму,
ни разуму в чужое время.
Не смей и вспомнить о поэме,
она — прыжок через корму
в седое море без надежды.
Сон перестарка и невежды…
Ты слишком стар, тяжёл и болен.
Броди меж наших колоколен,
молись на русские кресты;
такой же обретёшь и ты…
Не спи. Забудь горизонтали.
В конце письма поставишь vale…
2.
Это был и сон, и обморок…
может быть, сигнал оттуда…
Не споткнулся ль я об тот порог,
За которым Божье чудо?..
Сон во сне. Обрывы просыпа.
День в смятении и страхе…
Нет, не корчу я философа,
на себе не рву рубахи…
Это было приближение
к неизвестности великой;
постраничное слежение
за открывшеюся Книгой…
| 
