НАБЛЮДАТЕЛЬ

рецензии

«Жить не для себя…»

Василий Гроссман. «Обо мне не беспокойся...» Из переписки / Сост., ред., предисловие, комментарии Ю. Волоховой и А. Красниковой. СПб.: Азбука, 2026.

Приходит время, и письма писателей, десятилетиями лежавшие в домашних архивах, становятся достоянием всех. Пришло время и для личной переписки Василия Гроссмана: его письма к отцу, ко второй жене Ольге Губер и к любимой женщине, Екатерине Заболоцкой, впервые полностью опубликованы в сборнике «Обо мне не беспокойся».

Письма Гроссмана к отцу, Семёну Осиповичу — ими открывается сборник — сохранились чудом. В 1963 году, ложась на операцию по удалению почки, Гроссман передал сверток Екатерине Заболоцкой, сказав, что это письма его матери к отцу — и просил после его смерти уничтожить. Заболоцкой было восемьдесят с лишним лет, когда она решилась выполнить обещание. Но, открыв сверток, увидела «знакомый почерк» — это были письма самого Гроссмана, которые сохранил отец. Уничтожить их она не могла. В 1990 году, передавая более двухсот писем в РГАЛИ, она рассказала эту историю, добавив, что обещала Гроссману «сжечь письма Екатерины Савельевны, а оказались в пачке письма его». Из этой записи, знакомой исследователям, работавшим в архиве с материалами писателя, было понятно, что Гроссман писал и Заболоцкой — ведь она сразу узнала его почерк.

Письма к отцу бесценны тем, что охватывают с перерывами три десятилетия в жизни и творчестве писателя. С отцом Гроссман был предельно откровенен, мнением его дорожил, и в этих письмах он раскрывается как человек. Семён Осипович ушел из семьи, когда сын был ребенком, и Гроссман вырос в доме дяди, известного врача в Бердичеве. У матери, Екатерины Савельевны, был вывих тазобедренного сустава, и она преподавала французский, не выходя из дома. В двадцать два года Гроссман писал отцу с глубоким сочувствием к матери, восхищаясь ее стойкостью, способностью сохранить «бодрость, живую душу, регулярно заниматься с учениками, массу читать...». С отцом, инженером-химиком, ездившим по стране, он виделся редко и в основном общался с ним в письмах. Унаследовав любовь к точным наукам, Гроссман учился «на химика» в Московском университете. Но еще студентом понял, что призвание его в другом и по-настоящему его интересуют «два вида деятельности: политическая и литературная (их можно совместить)». Письма отца не сохранились, но именно эти письма побудили Гроссмана поехать в Донбасс, где, как и отец, он измерял в шахтах концентрацию газа. Как он писал отцу в 1941 году, «...ведь стали эти донбассовские годы основными в моей жизни и надолго определили и интересы мои, и литературную работу». В первом его романе, «Глюкауф», о жизни шахтеров рассказано без прикрас.

По этим письмам прослеживается путь Гроссмана в литературу. Первый большой успех в 1934 году принесла публикация рассказа «В городе Бердичеве». О том, как чествовали его писатели, об интересе к нему Пильняка, о встрече с Горьким («такие встречи не забываются») известно из этих писем. В дальнейшем ни одна из его вещей не проходила без борьбы, и все же Гроссману удавалось протащить жизненную правду.

С лета 1941 года, по здоровью освобожденный от военной службы, Гроссман работает военным корреспондентом в газете «Красная звезда». (Его не «призывают в армию», как сказано в комментарии.) Он следует за фронтом, оказываясь на самых опасных участках, переправляется в осажденный Сталинград, чтобы достоверно рассказать о его защитниках; сталинградские очерки прочитает вся страна. Его главная боль — мысли о матери, оставшейся в оккупированном Бердичеве: «Снится мне часто мама, что с ней, жива ли?» В январе 1944 года, перед отъездом в освобожденный Бердичев, он пишет отцу: «Говорят, что все еврейское население города убито... На душе у меня очень тяжело».

До нас дошло единственное письмо Семёна Осиповича. В сентябре 1945 года он писал Гроссману о глубоком чувстве вины перед Екатериной Савельевной: «...Я должен был поехать к ней и вымолить у нее для себя прощение за все содеянное. Мне нужно было... когда она осталась совершенно одна, сделать все, чтобы быть с ней вместе и погибнуть вместе с ней». Составители справедливо считают это письмо своей «важнейшей находкой».

Ольга Губер (письма к ней опубликованы с ответными) была человеком аполитичным и по характеру — противоположностью Гроссману. В ее письмах на фронт не чувствуется тревоги за него (беспокоится он о ней). Поражают ее постоянные просьбы о деньгах — хотя помимо аттестата Ольга получала немалые заработки Гроссмана (он помогал и отцу, и первой жене, Гале, с дочерью Катей). Из этой переписки раньше публиковались лишь отрывки, относящиеся к работе Гроссмана. Ольга (Люся) рассказывала о быте семьи, сообщала новости о знакомых; после войны она регулярно ездила в Коктебель, где пополняла свою коллекцию камней. Гроссман был влюблен в Ольгу, заботился о ее здоровье. Их многое связывало. В 1935 году, оставив мужа, писателя Бориса Губера, и двоих сыновей, Ольга ушла к Гроссману, восходящей литературной звезде. В 1937 году арестовали Губера, посещавшего с другими писателями литературный салон Евгении Хаютиной, жены Ежова. Когда в феврале 1938-го арестовали и Ольгу, Гроссман взял мальчиков под опеку и написал редкое по смелости письмо Ежову. Ольгу освободили через два месяца после ареста — случай необычайно редкий — тем более что она была из семьи раскулаченных. Когда в 1942 году погиб старший сын Ольги, Миша, она целиком ушла в свое горе. Гроссман перестал читать ей написанное за день.

Из писем к Екатерине Заболоцкой (эти письма хранились у искусствоведа и галериста Ильдара Галеева) читатель впервые узнает, что этот роман Гроссмана не был кратковременным и что последняя его любовь стала едва ли не самой сильной и значительной. После войны Заболоцкие и семья Гроссмана были соседями на Беговой улице. Работая над романом «Жизнь и судьба», Гроссман расспрашивал Николая Алексеевича о его аресте. В эти годы с Екатериной установилась духовная связь. Осенью 1956 года они поселились отдельно. И хотя оба были вынуждены вернуться в свои семьи, они продолжали встречаться — теперь уже тайно. В ноябре 1960 года, передав роман в «Знамя», с тревогой ожидая ответа из редакции, Гроссман писал Екатерине: «Боже, как было бы хорошо, легко, естественно, просто если б всегда, каждый день, каждый час мы могли бы с тобой говорить о том, что нужно, важно и не важно словами, взглядом, шепотом, кивком головы, движением руки, были бы всегда рядом, всегда вместе и не нужны б нам стали письма и телефоны».

Гроссман понимал, что не увидит свою главную книгу опубликованной — он работал, чтобы оставить важное свидетельство времени. Как он писал Екатерине, «ведь то, что я сейчас делаю, могу сделать я один». После ареста романа в феврале 1961 года, вынужденный переводить с подстрочника для заработка, Гроссман на два месяца уезжает в Армению. В письмах к Заболоцкой передана свежесть и острота его впечатлений; эти письма могли послужить основой для замечательного очерка «Добро вам!», опубликованного полностью в 1988 году в «Знамени».

В отдельном разделе сборника помещены и тринадцать писем Гроссмана к жене из той же поездки. Оригиналы их не найдены — они печатаются по публикации 1967 года в сборнике «Глазами друзей». Поскольку в письмах к Заболоцкой полнее и ярче рассказано об Армении, включать эту подборку не стоило.

И еще об одном. В предисловии составители продвигают свои гипотезы и спорят с биографами, упрекая их в «выборочном чтении» писем Гроссмана к отцу. В сборнике, претендующем на академичность, субъективные оценки неуместны. Книга говорит сама за себя, а главное для читателя — ранее недоступные ему письма Гроссмана и подробные комментарии, позволяющие глубже понять жизнь и творчество замечательного, мало оцененного писателя.

Александра Попофф