НАБЛЮДАТЕЛЬ

рецензии

Можешь не писать — не пиши…

Евгения Лавут. Тупые и острые предметы. — Тель-Авив: Издательство книжного магазина «Бабель», 2025.

На придуманной художником Иваном Лунгиным строгой черно-белой обложке нового сборника стихов Евгении Лавут — пирамида из кубиков. Но «кубики», из которых строится книга, разноцветные. В книгу вошли как новые, так и старые стихи, «которые сегодня звучат по-новому»; пятый раздел (всего их шесть) так и называется: «Из старых книг».

Открывает книгу подборка стихотворений недавнего времени «Варкетили» (так называется одна из станций метро в Тбилиси).

Рассредоточася

По городам и весям

По другим поясам

Снега уже не месим

Больше почти не весим

Чем каждый сам

Куколки вместо нас

Пуговки вместо глаз

Меняется место проживания, часовой пояс, «не работает» приобретенный ранее статус, нужно жить здесь и сейчас… А почему «куколки»? Возможно, сейчас — период окукливания перед тем, как превратиться в бабочку? А может быть, это чувство подменной жизни — здесь и сейчас действует куколка? (Считываются и Гофман, и Салтыков-Щедрин.)

Лавут начинает стихотворение деепричастием (просторечие «рассредоточася»). Использование этой части речи не новость — сам Пушкин с деепричастия начинает стихотворение «Дон» (1829): «Блеща средь полей широких, / Вот он льется! Здравствуй, Дон!» Лавут вводит идиомы («по городам и весям»), использует литоты, что тоже вполне традиционно. Но ведь всегда интересно, как из кубиков строится здание, как монтируется текст.

Во многих текстах — цитаты из песен и стихов, отсылки к сказкам. Конечно, Лавут не первая и не последняя, кто строит свои тексты на интертекстуальности, — так, Тимур Кибиров нередко использует травестию. Вот Пушкин: «Латынь из моды вышла ныне» («Евгений Онегин»), а вот Кибиров: «Мораль из моды вышла ныне» («Три поэмы», «Вступительный центон»). Активно работали с чужими текстами и поэты группы «Московское время».

Какие же предпочтения у Лавут? Как использует она уже опробованные приемы?

В стихотворении «Листья ржавеют как там где вроде больше не жить» (звучит мотив печали по оставленным местам) — отсылка к «Грузинской песне» Булата Окуджавы: «Мы поем про то как Дали в скале рожала / в темно-красном своем и белой была скала». В другом стихотворении прямо цитируется «Тараканище» Корнея Чуковского: «В каждой берлоге и в каждой пещере» и «Да здравствует мыло душистое / И полотенце пушистое» («Мойдодыр»). Автор разговаривает с читателем, хорошо знающим историю создания «Тараканища», подбадривает его, как может, и заканчивает так: «Хорошо еще, помним стишок». Первый раздел полон размышлений «о времени и о себе»; перечитывание старых книг помогает найти формулы для отрефлексированного «сейчас».

Вслед за Блоком Лавут обращается к городскому романсу: «Не слышно шума городского», а затем (императив, не частый в этой книге) заклинает: «Не навещай уже поля…» Какие поля? Ну да, как у Пушкина в «Зимнем утре», — пустые. Но как можно призывать, просить, уговаривать, «не уколов, не укоряя…»? Многое уходит в подтекст, принцип айсберга приходит на помощь. И, конечно, надежда на то, что сохраняется круг чтения (как было сказано, «хорошо, что помним стишок» — и стишки…).

Второй раздел называется «Абрамцево», в него тоже входят стихотворения 2020-х годов. В первом — отсылка к сказке «Три медведя». «Михаил Потапыч покинул Россию / Настасья Петровна покинула Россию… Мишутка сложил / Томик Мандель­штама / Паспорт табак… И покинул…» Теперь в доме Маша. Медведи в курсе. Назад пока никто не вернется… И здесь вспоминается любимое окуджавское («Пане-панове»)…

Лавут ведет диалог с читателем. Читая ее стихи, вспоминаешь прошлое, яснее видишь настоящее. И «кажется что казнь понарошку / подалеку / за тридевять черных туч». Здесь появляются отсылки к песне «Катюша»: «Выходи не хочу, заводи песню про степного орла…», к «Там вдали за рекой загорались огни…» («там вдали за рекой одеяло полей…»). Цитатами можно переговариваться, и не надо объяснять то, чего не надо объяснять. Но (и это примета времени): «…язык тех вещей распухающий метаязык / закрывает гортань и от белого света отвык». Здесь на помощь приходит Высоцкий («Затопи ты мне баньку по-белому…»).

Третий раздел, «Уголок Дурова», предваряет переделка песни Александра Городницкого: «Когда на сердце тяжесть / И холодно в груди / Пристегивай собачек / И на бульвар иди». Здесь много стихотворений московских, посвященных одноклас­сникам и друзьям. Можно выделить, например, «Я человек эпохи мосхозторга / Глядите как ко мне топор щи царь…» Отсылка к Мандельштаму, игра словами (набор существительных отсылает к прошлому, может быть, к Некрасову), и здесь же опять Окуджава («Старый пиджак»: «Забыла… / Что-то было про пиджак…». Осознать себя человеком своего поколения, прожившего часть жизни в определенной среде, в определенном месте, вроде несложно, но выразить это не в лоб, а так, чтобы передать настроение? Такое удается только поэтам.

Четвертый раздел, «Метель», открывается стихотворением «Любовь моя» — длинным, красивым, ироничным, горьким. Любви, горечи, иронии у Лавут достаточно, но вот — любовная лирика. «Я качался на твоем стуле и сломал его. / Я прыгал на нашей с тобой кровати и сломал ее…» Что нужно любимой? Цветы, зонт, носки с пальцами? «Я внезапно понял / Что тебе это не пригодится / Любовь моя…» От лица мужчины. А здесь, возможно, где-то спрятался Иван Бунин: «но для женщины прошлого нет…».

В «Метели» есть присловья/заколдовыванья (стихотворение «Пячусь навстречу зиме»): «была бы радость а печаль найдется / была бы вода а огонь займется». Или: «Можешь не писать не пиши / Правда не писать нелегко / Можешь не роптать не ропщи / Правда не роптать нелегко… / Я могилу милой искал / Можешь не искать не ищи / Но ее найти нелегко / Можешь забывать забывай…». Здесь появляются (нарочито) императивы. Прямое обращение. И заканчивается стихотворение так: «Кто могилу милой искал / Может не найти не найдет…». Дидактично? Но автору нужно высказаться именно так: открыто, без ссылок на кого бы то ни было.

В пятом разделе — стихи, посвященные родным, летним поездкам в Херсон. «У меня там умерли две белые кошки, несколько кур и дворовая собака, / Прабабка и прадед…». Перечисление вроде бы неравноценных событий, но это детская память, там, как в калейдоскопе, свои картинки.

Из детства, из азбуки — вчитыванье, вглядыванье в слово («О языке»): «запинка, запонка на резвом чересчур журчащем рукаве тревожной речи, / проглоченные пуговицы букв… шнурок ли петелька — я все в тебе люблю». Любовь к слову, к конструкциям, к синтаксису наполняет все стихи, от первого до последнего.

Шестой раздел, «Песни и пляски», включает в основном стихи начала 2000-х. В них — и специфический интернетовский язык («Лайвинтернет»): «Прогуляла школу по ходу / Димка мой мч прислал смску», и игра словами: «Роза умерла от мороза / Рита умерла от менингита…», но главное — четко артикулированный призыв: «Но все же сделай шаг / Чтоб точно знать / Что не нужно беречь / Ничего, разве только речь».

Последний раздел можно рассматривать как лабораторию поэта, а можно и как отдельный сборник (тогда, может быть, стоит читать его до «Варкетили»). Главное, что собранная Лавут книга — отклик на вызовы времени и осмысление прошлого. У автора есть своя жизненная позиция и свой поэтический язык.

Наталья Стеркина