НАБЛЮДАТЕЛЬ

рецензии

Явление чистой воли

Алексей Иванов. Невьянская башня. — М.: Альпина. Проза, 2025.

На первый взгляд новый роман Алексея Иванова — возвращение к пройденному (сама Невьянская башня мелькнула на страницах давнишнего «Золота бунта»), которое, исходя из устоявшихся уже основ и правил заложенного писателем мира (в упомянутом «Золоте бунта»), и не нуждается в усложнениях (точно писатель, устав от едва ли не монументальной, в смысле тематического охвата, «Вегетации», повернул, говоря словами классика, к «неслыханной простоте»).

В самом деле, история, развертываемая в «Невьянской башне», довольно незамысловата, без вывертов и фортелей. Мастер-механик Мишка Цепень, похищенный заводчиком Акинфием Демидовым и приспособленный в неволе к изготовлению фальшивых денег, владея некоторыми алхимическими познаниями, выпускает из серебряного истуканчика, отданного ему на переплавку, Шуртана — духа огня, демона горы Благодать, который начинает утаскивать в огонь жителей Невьянска — для утоления своего голода. Акинфий Никитич «приручает» демона, заключив с ним договор: заводчик поставляет Шуртану пищу, а тот плавит для него руду. Однако Савватий Лычагин, инженер, специалист по гидравлике и сооружению плотин, а по совместительству бывший возлюбленный нынешней содержанки Демидова Невьяны, решается на то, чтобы загнать Шуртана назад в неживую породу, темницу, которой и становится кривая Невьянская башня. Невьяна же, прознав про это и будучи отлученной Демидовым от себя за возобновленную связь с Савватием, пытается помешать последнему, чтобы вернуть себе Акинфия, в результате чего погибает. Савватию удается его замысел, однако Демидова это уже мало беспокоит, так как он получает прекрасную весть: граф Бирон планирует создание второго ведомства горных заводов, которое и предлагается — за некоторую мзду — возглавить ему, что означает получение независимости в своем деле и устранение препятствий в лице недоброжелателей, алчущих его богатства («Акинфий Никитич забыл обо всем — о Невьяне, о демоне, о недоимках и прочих неурядицах. Господи, это какая же силища, какая воля — собственная страна!..»). А сама Невьянская башня, застывшая в падении, в этой констелляции символизирует греховность устремлений семьи заводчиков (как отметила Невьяна в разговоре с племянником Акинфия, «вы лишь гордыне своей служите, потому и нет вам мира ни с собой, ни друг с другом, ни с белым светом»). Вот и все.

Но присмотримся к тексту внимательнее. Первое, что обращает на себя внимание, — совершенная необязательность любовной коллизии. Да, она придает повествованию живость, втягивая читателя в чувственный мир героев, но в плане сюжета не играет заметной роли: с тем же успехом ее могло не быть вовсе. Но функционально-семантически роль ее внушительна: Невьяна — собой и через себя — связывает Акинфия и Савватия в одно семантическое целое, фактически расщепленное на­двое — мастерство и чистую волю, которые при реверсивном синтезе дают фигуру Фауста. Последняя же символизирует в себе не только перезаключение договора между человеком и миром, который до этого познавался/представлялся исключительно в теологических категориях, но и воплощает в себе сам дух научного познания — перехода к главенству знания над волей и к генезису субъекта Просвещения. Иванов вступает в спор с этим положением, оставляя доминанту за волей. По его логике, определяющая фигура, то есть олицетворяющая исторический переход к современности, — не «фаустовский человек», но субъект воли («И великую завод­скую державу на Урале построил не славный Никита Демидов, любимец государя, а наследник Никиты — он, Акинфий. “Зачем?” — спросила Невьяна. Затем, что он не может иначе. Затем, что ненавидит пределы. Затем, что раздвигает границы того мира, где владыка — человек и боле никто»). Мастер же, ученый-пантеист, в этой паре, образованной в результате расщепления/деконструкции исходного мифа, приобретает сугубо служебную функцию (как ни странно, но об этом свидетельствует не только смерть Савватия, тождественная победе над демоном, которая обессмысливается перспективой реализации всех замыслов Акинфия путем создания «второго горного ведомства», но и его нерешительностью в отношениях с Невьяной, которой он некогда предпочитал работу на заводе — в услужении у Демидова).

Эта же диспозиция проявляется и в противопоставлении мира природного и божественного (для Иванова это не одно и то же, хотя четких дефиниций он не дает, оставаясь в рамках противоречия: «Из косной материи мастер извлекает ее скрытый замысел и тем самым доказывает, что этот замысел был, — значит, бог есть. Любой своей работой мастер бога укрепляет. Даже если завод — языческое капище, где камлают со стихиями. Может, на небе все по-другому, а на земле только так: истина — в заблуждениях, воля — в неволе, обретение — в потерях, а бог глядит на людей глазами демонов — как сквозь огонь») миру заводов. Новому миру, в котором и люди — машины и даже демоны. По сути, в фигуре Демодова как субъекта воли и «ницшеанского человека» заключена посылка/потенция к индустриальному и постиндустриальному обществу, а сам механизм перехода — в утверждении Демидовым своей воли как чистой необходимости, то есть не имеющей ни смысла, ни целеполагания вне себя — в деконструкции фаустовского мифа: через расщепление Фауста на два субъекта с вытеснением не только Маргариты из субстанциональных субъектов мифа, но и самого Мефистофеля, который в трактовке Иванова снижается до вогульского божества. Это также указывает на то, что деконструкция эта имеет не столько универсальный характер, как, допустим, в случае с Булгаковым, но осуществляется с поправкой на национальный фактор.

А к чему такой расклад на выхлопе может привести, Иванов демонстрирует в «Вегетации», по отношению к которой «Невьянская башня» — приквел. История братьев Башениных и Марины в своей основе буквально калькирует, если брать художественное время, мифологическую конфигурацию «Невьянской башни». Но деконструкция фаустовского мифа происходит уже в другом ключе, во-первых, оставляя, за Мариной/Маргаритой субстанциальность (она, по сути, становится движущей силой всей истории), а во-вторых, намечая переход уже от воли не просто к знанию, но знанию коллективному (субъектом которого уже становится группа) и симбиотическому (человека и природы). Это символизирует собой финальная сцена романа, когда Серега с Мариной попадают в бункер, где находится научная база «Гринписа». То есть Иванов как бы дает два среза — два поворотных момента: торжества чистой воли, которая и приводит к глобальной катастрофе, данной уже в «Вегетации», и возможный — обращения к знанию, который, в принципе, плохо представим без осознания исходной конъюнктуры, представленной, собственно, в «Невьянской башне».

Алексей Мошков