ГИПОТЕЗА

Об авторе | Константин Григорьевич Фрумкин — журналист, философ, культуролог. Предыдущая публикация в «Знамени» — «Кризис текста: культура в условиях избытка информации» (№ 12, 2025).

Константин Фрумкин

Равенство против славы: человеческое достоинство перед лицом деконструкции

Деконструкция заслуг

Человеческое достоинство подвергается суровым испытаниям со стороны последних достижений науки и философии. У человека нет ничего своего, нет и свободы воли, все его поведение — равнодействующее биологической наследственности, внешних влияний и других подобных факторов. Частным — но очень важным — случаем подобной деконструкции человека является деконструкция заслуг, которая поддерживается не только позитивистским взглядам на индивида как на «часть природы», но и политическим требованием равенства.

Вообще, идее равенства приходится вести борьбу на два фронта: с одной стороны, против царящего в реальном обществе неравенства, которое легко объявить несправедливым, и, с другой стороны, против идеала справедливого неравенства, основанного на истинных заслугах, труде и таланте — идеале, связанном с политической концепцией меритократии. И тут важной линией защиты эгалитаризма становится деконструкция индивида: поскольку она разлагает автономную личность, она разлагает ее и как субъекта заслуг. Успехи человека порождены его талантом и трудолюбием, но талант и трудолюбие являются производными прежде всего от биологической наследственности и воспитания: и то и другое можно назвать скорее удачей, а не заслугой талантливого индивида.

Таким образом, истинный капитал человека — его удача, то есть совокупность благоприятствующих ему, но не зависящих от него обстоятельств, начиная с обстоятельств рождения, с того, что он родился именно в этой стране, в этом сословии, у этих родителей, с этой расой, с этой генетикой, с прочими врожденными качествами — с тем, что сегодня в США становится предметом так называемого чекинга привилегий; кстати, «чекинг наоборот», фиксация подобной удачи, содержится в известной еврейской (мужской) молитве с благодарностью, что Всевышний не сделал тебя женщиной, язычником или рабом.

Конечно, удача не исчерпывается обстоятельствами рождения. Все называемое «человеческим капиталом» и в еще большей степени «социальным капиталом», да и просто капиталом, регулярно пополняется благодаря тому, что человек находился в нужное время в нужном месте, угадал тренд, случайно встретился с нужным человеком, вообще благодаря всевозможным счастливым случайностям. Разумеется, несчастливые случайности способствуют вычитанию из капитала.

Нет спора — удачей надо уметь воспользоваться. Есть такие факторы, как сознательное попадание в пространство, где удачи (например, встречи с нужными людьми) более вероятны, поэтому люди специально приходят на важные приемы или конференции. Есть навыки и способности, позволяющие воспользоваться выпавшим счастливым случаем, это умеют не многие и не всегда, но ведь и способности, и умение ориентироваться среди случайностей во многом определены предыдущими случайностями (например, случайностями рождения). Таким образом, механизм судьбы заключается в том, что случайности влияют друг на друга, счастливые и несчастливые случаи влияют на то, как другие случайности будут влиять на вашу жизнь. Например, благодаря тому, что в вашем районе была хорошая школа, вы смогли поддержать беседу с нужным человеком. Полезное действие способен оказать и несчастный случай — как урок, из которого сделали выводы. Если абсолютизировать эти соображения, то конечным выводом может стать фатализм, который (кажется, не вполне достоверно) Макс Вебер считал неотъемлемой частью протестантской этики: Бог заранее распределил всех на счастливцев и неудачников, но это (по мнению Вебера) не отменяет усердия счастливцев.

Всем, кроме Макса Вебера, очевидно, что фатализм и человеческие старания антагонистичны друг другу. Важный аргумент против деконструкции за­слуг, который всплывает прежде всего в спорах по экономическим вопросам и противопоставляется любым формам борьбы за равенство, заключается в том, что, отрицая право людей на социальный успех, мы убиваем мотивацию труда и вообще усилий людей на достижение общественного блага. Парадокс, однако, заключается в том, что если мы, с одной стороны, признаем необходимость такого стимулирования, а с другой стороны, признаем истинность идей деконструкции, то идеология справедливого вознаграждения заслуг, на которой базируется стимулирование, оказывается не более чем полезной иллюзией, способом манипулировать людьми, чтобы побуждать их к труду.

Это, конечно, в меньшей степени затрагивает собственно материальные стимулы вроде денежного вознаграждения — материальными (пищевыми) стимулами легко воздействовать и на не знающих никаких идеологий дрессируемых животных, но применительно к людям, существам, обладающим развитой нервной системой и внутренним миром, материальные стимулы в современной цивилизации далеко не всегда — и, пожалуй, даже скорее редко — действуют в своем чистом виде, они, как правило, сопровождаются моральным стимулированием, то есть некоторым осмыслением, интерпретацией, льстящей чувству собственного достоинства человека, его гордости — говоря языком христианства, его гордыне. Как говорит Лев Толстой в романе «Воскресение», «каково бы ни было положение человека, он непременно составит себе такой взгляд на людскую жизнь вообще, при котором его деятельность будет казаться ему важною и хорошею».

И тут деконструкция, стоя за спиной стимулирования, отравляет праздник всех добившихся успеха, как бы говоря им: да, можешь есть свой усиленный паек и получать свою удвоенную зарплату, если только так тебя можно заставить работать, но не гордись — нечем!

Поводы для гордости

С этой стороны вопрос о заслугах и их деконструкции является частью более общего вопроса, который можно было бы назвать вопросом о «поводах для гордости». Исторически достоинства человека неотделимы от его нахождения в социальных иерархиях, в системе дискриминируемых и привилегированных категорий людей, то есть исторически достоинство было тем, что Фред Хирш называл «позиционным благом». Да, заслуги, то есть совершенные людьми полезные или хотя бы славные действия, издавна считались поводом для гордо­сти, но наряду с ними была еще гордость своим положением по праву рождения, вхождение в число привилегированных сословий или высших каст, гордость славными предками и пышными титулами. Отдаленным потомком этого типа гордости можно назвать попытки — на уровне риторики и пропаганды — провозглашать гордость и даже чувство привилегированности от принадлежности к определенным сообществам — к стране, к профессии, к политической партии, к числу сотрудников «славной» компании. «Читайте, завидуйте, я — гражданин Советского Союза».

В истории рядом с аристократической, сословно-родовой гордостью сущест­вовала также концепция достоинства в силу избранности высшими силами, которая началась с того, что власть государей (начиная с царей древнего Востока) легитимизировалась решением богов, тем, что в переводе с китайского называют «небесным мандатом». Некоторым сходством с этим типом легитимизации обладали концепции святых, чудотворцев и других почитаемых лиц в различных религиях, а совсем уже отдаленным потомком концепции избранничества стало понятие «избранный» в фэнтези. И один из основателей этого жанра Джон Толкин во «Властелине колец» специально подчеркивает, что избранничество не связано с достоинствами человека: на вопрос Фродо, почему именно он должен заботиться о кольце всевластья, Гэндальф отвечает: «Что ты не за доблесть избран? Нет, не за доблесть. Ни силы в тебе нет, ни мудрости. Однако же избран ты, а значит, придется тебе стать сильным, мудрым и доблестным». Если верить Максу Веберу, в рамках протестантизма даже в успехе, добытом трудами и проявлением лучших качеств, можно усматривать не собственные заслуги, но именно избранничество высшими силами.

То, что знатность рода, дворянская родовая гордость есть весьма иллюзорное достоинство, — идея очень старая; рядом с ней появилась мысль, что вообще любые врожденные достоинства не являются заслугами и поводом для гордости. О том, что эта идея старая, свидетельствует, например, следующий отрывок из «Записок охотника» Тургенева, написанных, как известно, в 1840-х годах: «Удивительная женщина Татьяна Борисовна, а никто ей не удивляется: ее здравый смысл, твердость и свобода, горячее участие в чужих бедах и радостях, словом, все ее достоинства точно родились с ней, никаких трудов и хлопот ей не стоили... Ее иначе и вообразить невозможно; стало быть, и не за что ее благодарить».

Тем не менее, логичным представляется вопрос, что, если деконструкция уничтожает заслуги, а с ними и все виды морального стимулирования, и фактически все главные современные виды интенсификации чувства собственного достоинства, то не должны ли на этом фоне возродиться и получить большее распространение другие типы «поводов для гордости»: гордость своим рождением, принадлежностью к сообществу и даже удачей — ведь можно быть гордым и за выигрыш в лотерее? Это соображение, конечно, является чисто умозрительным, поскольку в реальности, в той степени, в какой идея деконструкции личности прямо или через множество опосредований связана с идеей равенства, она прежде всего предполагает идею всеобщего, равного и, главное, безусловного — то есть не обусловленного почти никакими критериями — человеческого достоинства.

Такому подходу комплементарны различные формы либерального универсализма — естественного права, концепции прав человека и так далее. Однако именно потому, что исторически достоинство считается позиционным преимуществом, и потому, что сама человеческая природа — видимо, в силу эволюционных факторов — порождает потребность в «гордыне», всеобщее достоинство вряд ли может удовлетворить эту потребность. Стоит сказать, что идея равенства является скорее компромиссом и страховкой на случай проигрыша в борьбе за позиционные блага. Следовательно, стремление к привилегиям и исключительности — с одной стороны, и к равенству — с другой можно назвать двумя хотя и противоположными, но равно свойственными человеку и человечеству склонностями. И именно поэтому исторически гражданский универсализм не просто идет на смену сословным иерархиям, но и пытается присвоить некоторые свойственные им источники моральных благ.

Приведем одну любопытную иллюстрацию этого. В начале 1970-х в СССР из печати вышел адресованный детям сборник рассказов Сергея Алексеева и Вениамина Лосина «Из истории нашей Родины» — книга откровенно пропагандистская, призванная приобщить детей младшего возраста к некоторым совет­ским идеологемам. В одном из рассказов говорится о мальчике, который накануне революции 1917 года жил в подвале дома, чьи верхние этажи были населены обладателями принятых в Российской империи высоких званий — таких как тайный советник, граф и князь. После революции мальчик с радостью узнает, что ему присвоено звание гражданина республики, позволяющее вознестись выше всех обитателей верхних этажей. Мальчик бегает по улицам и всем рассказывает: «А у меня звание высокое-высокое, важное-важное, важнее, чем статский советник, важнее, чем тайный, больше, чем граф, выше, чем князь! Я — гражданин Российской республики! Сам Владимир Ульянов-Ленин декрет подписал!». Однако эта радость — просто результат ошибки: персонаж рассказа думает, что новое звание обладает такой же выделяющей его среди других силой, как дворянские титулы и гражданские чины. Когда же ему разъясняют, что звание гражданина присвоено всем, первая реакция героя рассказа — разочарование: «Поначалу, конечно, Данилке было обидно, что декрет написан для всех, а не только для него одного». Разумеется, только поначалу, поскольку авторы пропагандировали эгалитарную социалистическую идеологию. В то же время представляется несомненным, что первичная радость новоявленного гражданина России от получения «высокого звания» связана еще и с некоторым злорадством или облегчением, порожденным ниспровержением прежних импер­ских чинов и титулов, чье высокое достоинство было унизительно для тех, кто находится внизу — буквально и метафорически в подвале здания. Однако радость от освобождения проходит, и встает вопрос о том, как «поводы для гордости» могут сочетаться со всеобщим равенством.

Миллиарды исключительных

Очевидно, что воображаемое звание, поднимающее любого гражданина выше князей и тайных советников, — это наивный ход, который даже и на ребенка будет действовать недолго, хотя известный фантаст Кир Булычев в пове­сти «Сто лет тому вперед» пытается прямолинейно реализовать такое решение. В финале повести главная героиня, девочка из светлого будущего, предсказывает всем ученикам одного московского класса советского времени выдающиеся артистические, спортивные, научные и прочие карьеры, а на вопрос, как могут все сразу быть выдающимися, отвечает: «В будущем не станет обыкновенных людей. На Земле будет жить пять миллиардов исключительных, знаменитых, одаренных людей».

Конечно, перед нами лишь детская сказка, но и в сказке трудно преодолеть бремя логики и понять, как позиционное благо, которое сладко именно тем, что достается не всем, сделать всеобщим достоянием, с помощью каких заведомо парадоксальных средств сладость исключительности можно сделать неисключительной?

Если в сфере материальных ресурсов сторонники равенства могли хотя бы в воображении, но достаточно реалистично представить справедливый раздел богатств между всеми членами общества, то куда труднее решить аналогичную задачу в области нематериальных составляющих благосостояния — почета и славы, их ведь невозможно делить между всеми; важнейшее социальное открытие нашей эпохи — в том, что человеческое внимание является самым важным и самым дефицитным ресурсом.

Именно ХХ век поставил неразрешимый на первый взгляд вопрос о массовой славе. Прежде всего, источником этой проблематизации стали мировые войны. Как воздать должное миллионам солдат, каждый из которых достоин звания героя? В советское время понимание этой проблемы применительно к солдатам Второй мировой войны породило лозунг «Никто не забыт» — но исполнить его буквально было чрезвычайно трудно.

Конечно, эта массовая слава прежде всего оказалась распределена по семьям; все семьи хранили память о своих сыновьях, мужьях, отцах, дедах или прадедах — таким образом, для каждого из миллионов участников войны находились люди, которые его поминали, так что многие из них могли бы повторить слова Пушкина: «Есть в мире сердце, где живу я». Но семейная слава была, с одной стороны, ненадежна, она могла пресечься, заглохнуть, охватить не всех, а с другой стороны, оказывалась непубличной и, значит, в некотором смысле «ненастоящей», не той, что воздавалась маршалам.

Еще одним решением стало создание абстрактных обобщенных знаков славы, которые касались сразу всех — например, памятников не конкретному солдату, но солдату вообще, символическому солдату. Большое значение тут получили памятники и мемориалы неизвестному солдату, которые в известной мере появились в результате важного совпадения: на полях сражений находились неопознанные тела воинов, но была потребность в том, чтобы почет, обычно воздаваемый могилам героев, воздать сразу миллионам погибших. И имя неизвестного солдата «отступало», оставляя лакуну для любого имени — неизвестный становился символом всех. Как сказал о могиле неизвестного солдата в Лондоне Владислав Ходасевич, «Лежит безвестный, общий всем / Отец, и муж, и сын».

В известной мере памятники неизвестному солдату можно сравнить с упоминаемым в Новом завете алтарем неведомому богу, установленному в Афинах. Святой Иероним объяснял, что этот алтарь был на всякий случай установлен в честь всех неизвестных и чужих богов, в честь, можно сказать, открытого перечня божеств — сходна функция у мемориалов неизвестному солдату: почтить всех воинов, кого мы даже еще пока и не знаем.

Другим решением проблемы массовой славы стало создание публичных и общедоступных баз данных — прежде всего, перечней имен. В России старинным и в полном смысле сакральным вариантом таких баз данных можно назвать списки погибших, выбитые на стенах храмов. На стене Морского собора в Кронштадте начертаны имена тысячи русских моряков, погибших в морских сражениях с конца XVII по начало XX века, на стене храма Христа Спасителя в Москве — имена всех русских офицеров, погибших в Наполеоновских войнах. Более поздним вариантом такой базы данных являются многочисленные брат­ские могилы и мемориальные доски, на которых указаны имена погибших уроженцев этого населенного пункта, сотрудников этого учреждения или просто погибших в этой местности. Но, конечно, куда более эффективными подобные хранилища информации стали с появлением компьютеров и интернета. Имена и другие сведения об участниках Второй мировой войны в России можно найти в таких базах данных, как «Память народа» и «Подвиг народа». Разумеется, нужны они не только для славы и почета, но с этой проблематикой все же связаны, пусть и косвенным образом: база данных не способна пробудить действие прославления как таковое, однако она порождает в отношении всех, кто в ней зафиксирован, возможность обретения потенциальной славы — каждый из упомянутых может попасть в поле внимания неограниченного числа людей, стать предметом интереса историка будущего.

При всем том проблема прославления участников мировых войн не релевантна теме равенства. Хотя на фронтах двух мировых войн сражались многие миллионы людей, они составляли все-таки меньшинство населения своих стран, и они как участники ужасных и масштабных войн попали в исключительные обстоятельства, были выделены войной — а именно выделение, исключительность и составляет основу того, что называется славой и почетом.

Поэтому идеологически статус героя войны, конечно, радикально отличается от принадлежащего любому человеческого достоинства — хотя технически, возможно, именно на участниках масштабных войн отрабатываются подходы к тому, чтобы всякий человек чувствовал, что занимает в обществе достойное и почетное место.

Что же получится, если опыт прославления героев путем включения их имен в списки на мемориальных досках, на стенах храмов, в специальные базы данных спроецировать на всех?

Частичный ответ на этот вопрос (точнее запрос) может прийти с неожиданной стороны — например, со стороны концепции «надзорного капитализма» (surveillance capitalism): если слава есть «всеобщее внимание» к твоей персоне и твоей личности, то развитие систем сбора информации обо всех людях помещает каждого человека в центр внимания, под телекамеры; оруэлловский Большой Брат, который постоянно наблюдает за тобой, может быть интерпретирован не только как враждебный контроль со стороны власти, но и как преодоление одиночества, признак востребованности другими людьми, возможность того, что твои действия и слова вызывают какой-то интерес со стороны окружающих, как некий эрзац славы, на чем, в значительной степени, держится популярность социальных сетей. Принудительный «Большой Брат» — он же электронный Паноптикон Бентама — еще не построен или, по крайней мере, построен не до конца, но миллионы людей, не дожидаясь, когда же за ними наконец начнется действительно тотальная слежка, усиленно выкладывают в соцсети все обстоятельства своей жизни на обозрение друзей или даже на обозрение всех желающих.

Но на что им смотреть?

«Я это знаю лучше всех на свете»

Если в условиях торжествующего равенства и деконструкции заслуг человек и не может быть выше других, то он, по крайней мере, способен стать непохожим на других. Исключительность имеет смысл толковать именно как возможность не отличиться, но отличаться; качественная уникальность всякой личности не противоречит идее равенства, и недаром один из самых влиятельных мыслителей в истории либерализма Джон Стюарт Милль в своем знаменитом эссе «О свободе» важнейшей задачей свободного общества считал развитие индивидуальности каждого.

Конечно, индивидуальность тоже формируется внешними факторами (начиная с генетической наследственности), а значит, ценность моей уникальной личности во многом означает ценность того уникального пути, той уникальной траектории, которой я (и только я) двигался и которая сформировала меня именно таким. В некотором смысле эта гордость своей уникальностью — отдаленный потомок гордости аристократов своим рождением от славных и знатных предков в их родовом замке.

Иногда — скорее редко — человеческая уникальность истолковывается как ценный актив и для экономики, об этом, например, писал известный немецкий специалист по менеджменту Райнхард Шпренгер, считавший, что в основу управления компанией должен быть положен не типичный образец человека, а «уникальность, которая — если захочет достигнуть высоких результатов, — сможет это сделать только своим собственным способом», и более того: «Индивидуальность в мире, где господствуют системы, аппараты и организации, драгоценна и находится в опасности»¹. Однако Шпренгер, призывая «строить предприятие вокруг личности», не объясняет, что делать с той «уникальностью», которая не может «достигнуть высоких результатов» никаким — ни своим собственным, ни чужим способом. Там, где есть момент результативности, равенство отступает; между тем, как учит нас самый авторитетный специалист по справедливости Джон Ролз, по-настоящему справедливое общество должно начинаться с обеспечения благополучия наименее благополучных своих членов, а это значит, что и наиболее бесславных. Странное сатирическое предчувствие этой теории справедливости можно обнаружить в романе Леонида Леонова «Пирамида», в котором один из персонажей, финансовый инспектор, предлагает вознаграждать не талантливых, а посредственных людей, причем именно для компенсации их униженного положения: «Гаврилов исходил из положения, что гениальность, как и добродетель, сама по себе является вознагражденьем за приносимую ими общественную пользу, и потому все, от рождения обделенные свыше, имеют право даже на повышенную долю при распределении благ, чем хоть частично возместилась бы их вынужденная неполноценность: только так, по его убежденью, и могли практически осуществиться столь напыщенные, в своей гуманитарной документации, заветы всемогущего равенства и братства».

Вряд ли защиту уникальности человека, какой бы она ни была, стоит искать в сфере экономики и менеджмента. Но философ мог бы сказать, что уникальность человека ценна тем, что через человека, через его жизнь, через его опыт проявляется уникальность того региона бытия, того узла обстоятельств пространства и времени, где находился только этот человек и никто другой. Интересным выражением такой «ценности уникальности» служит стихотворение Александра Твардовского:

               Вся суть в одном-единственном завете:

               То, что скажу, до времени тая,

               Я это знаю лучше всех на свете —

               Живых и мертвых, — знаю только я.

               Сказать то слово никому другому,

               Я никогда бы ни за что не мог

               Передоверить. Даже Льву Толстому —

               Нельзя. Не скажет, пусть себе он бог.

               А я лишь смертный. За свое в ответе,

               Я об одном при жизни хлопочу:

               О том, что знаю лучше всех на свете,

               Сказать хочу. И так, как я хочу.

Стихотворение это прекрасно по глубине поднятых в нем вопросов и по той актуальности, которая в нем спрятана. Твардовский в приведенных строках не отрицает традиционную литературную иерархию, в рамках которой он находится неизмеримо ниже Льва Толстого, но фактически говорит, что кроме этой вертикальной иерархии есть некоторое горизонтальное измерение, где каждый обладает преимуществом над всеми остальными, независимо от вертикального ранга — поскольку люди качественно несопоставимы и поскольку никакой великий гений не может вникнуть в чужой опыт лучше носителя этого опыта. Хорошим подтверждением данной идеи служит известный факт из истории литературы: огромному количеству не обладавших выдающимся талантом литераторов удавалось написать одну хорошую книгу, причем это была их первая книга, и хороша она была именно потому, что им удавалось выразить в ней свой уникальный жизненный опыт — жалко лишь, что на вторую книгу его уже не хватало.

В то же время невозможно не предполагать, что сам Александр Твардов­ский говорил о своем праве высказываться лишь постольку, поскольку все-таки считал себя поэтом, занимавшим пусть не самое высокое, но почетное место в той самой вертикальной иерархии талантов и гениев. Вряд ли он мог представить, что в наше время его стихотворение может зазвучать как оправдание права миллионов блогеров рассказывать городу и миру о своем завтраке — хотя, строго говоря, любой из них действительно знает о своем завтраке лучше всех живых и мертвых.

Не смерть, но ничтожность автора

Твардовский жил в обществе, в котором само звание поэта обладало достаточно высоким публичным престижем. В наше время на проблему «массовой исключительности» несомненно накладывается понижение статуса лиц, в прошлом традиционно пользовавшихся почетом — например, статуса деятелей литературы и искусства.

Конечно, уже много веков в артистических профессиях наблюдался избыток претендентов на лидерство, страшная конкуренция и ситуация, когда огромное количество представителей профессии, не добившихся успеха, влачили жалкое существование, так что фигура «нищего художника» или «нищего литератора» стала стереотипной для самых разных стран и эпох. Однако при всем том на само звание «писателя» или «художника» бросало отблеск почетное положение наиболее выдающихся и успешных представителей этой сферы. Но к настоящему времени развитие креативных индустрий, сочетающееся со взрывным развитием информационных технологий, успешно доламывает привычную социальную схему.

Здесь играют роль сразу несколько взаимосвязанных факторов.

Резко возрастает количество производимого контента всех видов, от романов до кинофильмов, искусство коммодифицируется, так что значение отдельных авторов уменьшается. Даже имея доходы от креативных занятий, авторы превращаются из властителей дум в работников артистического конвейера.

Происходит мозаизация (кластеризация) культуры: читатели книг даже известного писателя и поклонники даже популярного певца образуют кластер, чьи размеры сравнительно невелики на фоне совокупной аудитории. Популярный певец может, допустим, иметь пять миллионов поклонников, но пять миллионов первый человек даже не будет знать его фамилии и никогда его не слышать.

Резко уменьшился порог входа для публикации — если раньше автор, чтобы получить шанс познакомить достаточно большую аудиторию со своими творениями, должен был убедить в их качестве редактора журнала, издателя, хозяина художественной галереи, то теперь он может публиковать их в интернете практически без всяких издержек. Разумеется, в этих условиях сам факт публикации начинает значить все меньше, но это приводит к тому, что сообщество профессионалов (особенно профессиональных писателей, журналистов и прочих авторов текстов) подпирают «снизу» многие миллионы любителей, вливающих свои ручьи в океан контента.

Легкость копирования и публикации информации в электронном виде приводит к регулярным нарушениям прав интеллектуальной собственности, к массовому «пиратству», к тому, что произведения, призванные давать доход их авторам и издателям, испытывают жесточайшую конкуренцию с произведениями, на законных или незаконных основаниях достающимися аудитории бесплатно.

Наконец, самой последней тенденцией в этой связи стало появление искусственного интеллекта, способного создавать тексты, картинки, музыкальные композиции вместо людей. Это еще более обесценивает труд отдельного автора и еще более увеличивает масштабы совокупного производства контента. Еще недавно казалось, что способность к творчеству — та область, которую человек не отдаст роботам и компьютерам. Теперь это уже не кажется безусловной истиной. Между тем, еще в 1960-х годах врач и кибернетик Николай Амосов вы­сказывал опасение: когда искусственный разум научится творить, это ослабит стимулы к творчеству у людей². Глядя на то, что происходит в современных социальных сетях, эту мысль Амосова стоит уточнить: стимулы к творчеству у людей ослабляются благодаря возможности присвоения людьми результатов псевдотворчества искусственного интеллекта.

Появление креативного ИИ более выпукло показало: в таких понятиях, как «художественный талант» или «художественное мастерство», имеются две составляющие или две интерпретации. Одна сводится к тому, что талант и мастерство позволяют получать произведения — романы, полотна, симфонии — высокого качества. С этой точки зрения искусственный интеллект может заменить художника-творца, если научится творить не хуже него. Вторая интерпретация рассматривает талант как возможность преодоления косной человеческой природы. Это, в некотором смысле, спортивный момент в искусстве. Спортсмен-бегун интересен не тем, что он бегает быстрее антилопы или автомобиля, но тем, что он бегает быстрее других людей; в его лице мы видим экстремальное проявление возможностей человеческой природы. Точно так же с этой точки зрения художник достоин восхищения не потому, что его картины лучше фотографий или картин, сгенерированных ИИ, а потому, что он научился рисовать лучше других людей; это его художественно-спортивное достижение. Понимаемый так успех в искусстве может сохраниться сколь угодно долго, имея привкус спортивного рекорда.

Но как относиться к тем же картинам, которые люди заказывают сгенерировать ИИ, а затем публикуют — является ли эта деятельность абсолютно ничтожной?

Что здесь мое?

Коллизию эту рассматривал еще римский философ Сенека, который в «Нравственных письмах к Луцилию» рассказывал о богаче Кальвизии Сабине, желавшем слыть знатоком поэзии, но обладавшем плохой памятью и потому купившем рабов, которые знали все великие произведения античной поэзии и могли ему подсказывать.

Сенека иронично замечает, что Сабин упорно считал, что знания каждого из его рабов — это его знания. Ирония Сенеки понятна, но ситуация не так проста. Юридически их знания, можно сказать, были действительно его — поскольку сами рабы считались собственностью рабовладельца. Конечно, Сабин не мог стяжать славу знатока поэзии, как не может ее стяжать пользователь поисковика, но поэзия пришла в его дом, он мог ее слушать и ему подсказывали нужные строки, когда он их забывал.

Итак, юридически Сабин обладал и — прагматически — пользовался знаниями поэзии. Почему же это были не его знания — и какие в таком случае знания были бы его?

Ответ на последний вопрос, по-видимому, опирается на два обстоятельства. Первое связано с тем, что человек издавна во всех культурных и религиозных традициях понимается как если не исключительное, то в том числе как телесное существо, в силу чего все его телесные органы, включая мозг, — именно его как обладающие наибольшей степенью близости к «его» существу и сущности.

Второе обстоятельство связано с особенностями субъективного восприятия работы памяти. Воспоминания «всплывают» в человеческом сознании как бы изнутри человека, из его собственного существа, они по внутреннему ощущению появляются из неких «истоков души», чего никогда нельзя сказать об информации, найденной в интернете, или прочитанной в книгах, или услышанной от рабов, поскольку она поступает в сознание через внешние органы чувств, а они ориентированы на восприятие именно внешней, внетелесной, то есть чужой реальности.

Все это так, но чувство интимной близости и родства, которое мы в своем сознании ощущаем по отношению к своим воспоминаниям, своим чувствам, своим желаниям, своим решениям и результатам своих размышлений, маскирует тот факт, что они порождаются работой нервных клеток, нам совершенно неизвестных, не воспринимаемых, а главное, в своей работе подчиненных вовсе не нашим личным, а универсальным, природным законам физики, химии, физиологии и так далее. О порождающем (или, по крайней мере, способствующем порождению) наши решения, размышления и воспоминания нейрофизиологическом механизме мы знаем не больше, чем рядовой пользователь персонального компьютера знает о работе многочисленных серверов, ответственных за появление нужной информации на экране его монитора. И хотя не будет ошибкой сказать, что мой мозг — именно мой и является частью моего существа как человека, но также не будет ошибкой сказать, что он не совсем мой, потому что он мне не виден, потому что его устройство мне неизвестно, потому что его работа подчинена универсальным, а не личностным природным закономерностям, и потому что к этой постигаемой наукой как объективное природное явление биохимической и биофизической машине экзистенциально я не испытываю того чувства интимной близости, какое я испытываю к результатам его работы — чувствам, мыслям и воспоминаниям.

При этом, поскольку работа мозга как материальной системы подчинена универсальным природным закономерностям, мыслимы различные техниче­ские вмешательства в его работу и, в частности, протезирование мозга. В научной фантастике, футурологии и уже в некоторых передовых научных исследованиях фигурирует идея нейрочипа — искусственного образования, которое может быть интегрировано в мозг и либо заменять нейроны, либо преобразовывать и усиливать их деятельность. Вполне мыслима ситуация, когда в человеческий мозг будет вставлен некий квазикомпьютерный сервер, даже с выходом в интернет, который подобно рабам Кальвизия Сабина будет «подсказывать» его хозяину нужную информацию, проводить вычисления, оказывать иное интеллектуальное сопровождение, причем он будет так тонко интегрирован в мозговую деятельность, что субъективно человек будет воспринимать его подсказки как свои собственные мысли, а взятую из интернета информацию — как свои собственные воспоминания.

Оставляя в стороне вопрос, какое поле для злоупотреблений порождает эта ситуация, увидим, что она прежде всего разрушает понятный ответ на вопрос, «что считать своим». Субъективно мысли и воспоминания компьютеризованного человека могут восприниматься как свои, однако технически их источник не будет принципиально отличаться от аналогичного сервера на внешнем носителе, разница будет заключаться в каналах доставки информации — пройдет ли она через внешние органы чувств или изнутри мозга.

Творчество без публикации

В знаменитом эссе «Душа человека при социализме» Оскар Уайльд утверждает, что цель будущего социалистического общества — превращение человека в истинного индивидуалиста, не связанного с другими людьми и занятого выражением собственной индивидуальности. Образцом для гражданина будущего являются великие художники — такие, как Флобер, Гюго или Байрон, которые, обладая некоторой материальной независимостью, могли, не обращая внимания на публику, предаваться самовыражению. В идее превращения фигуры художника-творца в идеал человека Уайльд, разумеется, не был одинок, однако, он, пожалуй, первый придал этому идеалу характер цели социального прогресса и связал его с социализмом (здесь видим странную параллель с учением Николая Михайловского о развитии индивидуальности как критерии прогресса). Впрочем, в советское время тезис о том, что человек при коммунизме будет прежде всего творцом, а творческий труд станет массовым, считался общим местом всех литературных мечтаний о будущем — от фантастической поэзии Семёна Кирсанова до ранних произведений братьев Стругацких.

В идеале, который рисуется Оскаром Уайльдом, видится только одна по-настоящему серьезная проблема. Когда Уайльд говорит о «выражении» человече­ской индивидуальности, он, само собой, ведет речь о выражении в произведениях искусства. Малореалистичным тут представляется даже не то, что миллиарды художников кто-то должен кормить, — в конце концов, можно представить себе, что работать будут роботы (сам Уайльд говорит о неких резервуарах энергии в каждом доме) — само понятие «произведения искусства» противоречит пропагандируемому писателем принципу индивидуализма, понимаемого, в частности, как предельная независимость каждого человека от всех остальных. Ведь произведение искусства является, по сути, информационным сообщением, актом коммуникации, и, следовательно, предполагает реципиента — другого человека.

Сколь бы ни был независим творец в момент творчества, результаты этого творчества по своему смыслу и структуре рассчитаны на потребление. Создание произведений искусства есть деятельность, призванная удовлетворять особые потребности человеческой массы, и одинокая индивидуальность художника находит свое выражение в формах именно этой предельно социальной деятельности. Но, во-первых, творчество миллиардов художников не может быть востребовано в той же степени, что и творчество всем известного гения, и в этом смысле Байрона или Гюго нельзя назвать образцами для миллиардов людей. Во-вторых — и это еще важнее, — непонятно, зачем вообще выражать свою индивидуальность в формах, существующих не для себя, а для других, если нашим высшим идеалом является индивидуализм и независимость. Самому художнику нужно только творческое горение, а произведение искусства есть лишь результат этого горения, которое можно показать другим, а еще лучше — сменять у них на средства существования. Произведение искусства становится производным от разделения труда, а последнее возникло для наилучшего решения материальных проблем человечества — между тем, решение этих проблем в утопии сваливают на роботов и «резервуары энергии».

Впрочем, можно предположить, что Уайльд не счел бы эти проблемы фатальными, поскольку независимость художника от публики и должна заключаться в том, чтобы не заботиться о судьбе своих произведений. Всякий творческий человек знает, что максимальное удовольствие доставляет сам процесс творчества, и оно несравнимо с теми материальными благами и славой, которые можно выручить от продажи его результатов. На первый взгляд это означает, что художник мог бы переживать все свои вдохновения и горения молча, внутри своей души, не беря в руки перо или кисть — однако, на самом деле, это совсем не так, ибо обогащение и развитие творческой личности не может происходить без воплощения творческих порывов в какие-то произведения. Сам процесс творчества неотделим от выражения. Писатели и мыслители знают, что мысль рождается «под пером». Известен также такой эффект: именно в процессе объяснения своей мысли другим она уясняется и самим автором (этому феномену в свое время было посвящено замечательное эссе Генриха фон Клейста). Творчество не может проявить всех своих возможностей и достичь максимальных масштабов, если не начнет воплощаться, — а воплощаться оно может только в «вещи для других».

Это означает, что эпоха индивидуализма должна создать совсем новый тип самовыражения — самовыражения, порождающего повод и предмет для творческой деятельности, но не ставящего своей целью коммуникацию с другими. Например, — пусть это грубо, зато наглядно — в грядущие времена, когда компьютерные чипы будут вживляться в мозг, человек станет создавать творческие произведения лишь в своей собственной необъятной компьютеризованной памяти.

И творчество с точки зрения творца оказывается, прежде всего, наблюдением того информационного потока, который течет из глубины души наружу. Разумеется, сознание всегда поглощает какую-то информацию — но сколь «отборной», «качественной» является информация, которая возникает перед нашим умственным взором в процессе творчества!

Формулу такого индивидуализма, такого творчества и такой исключительности, технически доступной миллиардам, некогда сформулировал Тютчев в известном стихотворении:

               Лишь жить в себе самом умей —

               Есть целый мир в душе твоей

               Таинственно-волшебных дум;

               Их оглушит наружный шум,

               Дневные разгонят лучи, —

               Внимай их пенью — и молчи!

1 Шпренгер Р. Восстание индивидуума. Почему мы обязаны полностью заново обдумать сущность управления. — Калуга: Духовное познание, 2007. — С. 292.

2 Амосов Н. Искусственный разум. — К.: Наукова думка, 1969. — С. 151.