|
УСТНАЯ РЕЧЬ
Об авторе | Галина Смоленская — театровед, журналист. Работала в литературной редакции Гостелерадио, главный редактор журнала «Культура и время». Публикации в журналах: «Знамя», «Иностранная литература», «Сноб», «Культура и время».
Галина Смоленская
Несвоевременный современник
Документальное кино на бумаге.
В ролях: Борис Поюровский, Ярослав Барышев, Игорь Кваша, Галина Бескина
Никто не дорожит мной на земле,
И сам себе я в тягость, как другим;
Тоска блуждает на моем челе.
Я холоден и горд; и даже злым
Толпе кажуся…
Михаил Лермонтов
Олег Даль… Всегда знала, что напишу о нем.
Но что ж напишешь, если он уже главные роли играл, а я еще в школу не ходила? Он умер, когда я готовилась к экзаменам — собиралась поступать в ГИТИС. Чтобы научиться понимать Театр. Чтобы написать об Актере.
Я беседовала с теми, кто знал его. Я пыталась его разгадать. Мне хотелось его уберечь. Сохранить.
Никогда не видела его на сцене. Просто не успела. Не выросла. Только фильмы смотрела. Их много. Повторяют часто.
И вот решила — напишу фильм. Документальное кино на бумаге. Современники Актера будут о нем рассуждать, вспоминать. И у каждого — будет свой Даль. И каждый будет объяснять свою правоту.
А я — только слушать. Голос свой приглушу. Уберу свои вопросы, оставлю лишь ответы собеседников. Так слышнее интонация.
Олег Даль… Всегда знала, что напишу о нем. Сорок лет собиралась. Как раз столько, сколько он прожил.
Вместо начальных титров
Современники-собеседники:
Борис Поюровский, историк театра, критик:«Поймите, он был несвоевременный современник! Не в свое время родился. Вот я думаю, в этом его беда…».
Ярослав Барышев, народный артист Российской Федерации, актер Академического Малого театра:«Как объяснить характер Олега? Он нигде не уживался. Когда ему на Бронной дали играть Гамлета и он случайно в очереди в буфете вдруг узнал, что кого-то еще назначили, он подал заявление об уходе!»
Игорь Кваша, народный артист РСФСР, актер театра «Современник»:«Мы все его называли Далёна, Далёнок. Сначала с ним все возились! Очень талантливый! Очень разный! Спросил Ефремова, когда тот уходил из “Современника”: “Олег Николаевич, почему вы не застрелились?”».
Галина Бескина, театровед, старший научный сотрудник Дома-музея М.С. Щепкина — филиала Бахрушинского музея:«Был настолько независим, что ему совершенно неважно, кто что думает о нем. И люди очень по-разному о нем говорят…».
* * *
Борис Поюровский: Когда человек уходит из жизни, не дожив до сорока лет, говорят: кончина безвременная… Что — правда. Но когда это касается Пушкина, Лермонтова, мы говорим: в этом повинно общество, оно обрекло их на раннюю смерть. А если речь идет о наших современниках — например, Даль, Высоцкий, Гена Шпаликов, — мы говорим: повинны субъективные обстоятельства: чрезмерное увлечение Бахусом, трудный, неуживчивый характер, максимализм, неудачная любовь… А я думаю, и в первом, и во втором случае причина одна и та же — несвоевременность появления на свет. Они не вписывались во время. Даль, если посмотрите его дневники, не был способен не только к конформизму, он вообще не хотел приспосабливаться! Его это до такой степени угнетало… Кстати, как и лучшего, талантливейшего поэта нашей эпохи — Маяковского. Или Есенина. Они уходили из жизни по той же причине — не могли смириться. А иного пути не было.
Даль не кончал жизнь самоубийством. Он умер в кровати, ночью, в гостинице. Но, судя по его записям, дневникам, совершенно очевидно: он понимал, что уходит из жизни. И я даже думаю, вернее, не я, так Лиза думала (жена Даля), что он пошел в Малый театр работать в последние месяцы жизни, потому что понимал: скоро умрет, — и не хотел осложнять ситуацию для ближнего круга, связанную с погребением, проводами… Он знал: в Малом театре это дело отлажено испокон веку, там это умеют… Там все готово и «декорация» готова. И он был прав — Царёв все сделал за счет ВТО, за счет театра. Царёв к нему, кстати сказать, очень хорошо относился. И понимал: Даль — человек очень талантливый, незаурядный…
Из дневника Олега Даля:
«Все, что со мной произошло, страшно!!!
Нет, это не болезнь. Это распущенность.
Дикая, буйная, безобразная. Еще не поздно…
Одуматься или задуматься — мало…
Борьба с собой, не на жизнь, но на смерть!
Это не фигурально».
Конец декабря 1980
Борис Поюровский: Да, он действительно страдал алкоголизмом, несколько раз «подшивался», и это не секрет, не сплетни и не выдумки — это и в его дневниках, и в воспоминаниях близких… Но понимаете, можно, не принимая действительность, выходить на баррикады, на Красную площадь с лозунгами, протестами, а можно вот так заливать водкой… Что он и пытался сделать.
Вы считаете, он был похож на Высоцкого? Думаю, их не надо сравнивать. Высоцкий все-таки был певец протеста. Даль не был певцом протеста, он просто не принимал окружающую действительность. У них не было, мне кажется, близких личных отношений, но была внутренняя близость. И на похоронах Высоцкого Олег несколько раз разным людям сказал, что следующим будет он. Так оно и случилось. Высоцкого хоронили в августе, Даль умер через семь месяцев.
Поймите, он был несвоевременный современник! Он не в свое время родился. Я думаю, в этом его беда. А что он был необыкновенно талантлив — это все знали. И я даже не представляю, каких ролей он не смог бы сыграть: мог и Гольдони, скажем, в «Слуге двух господ», но мог и Гамлета, и Чацкого…
Он уходил из театра в театр.
Прекрасно закончил Щепкинское училище и мог остаться в Малом театре, но предпочел «Современник», пошел туда и сразу получил роли. И вы подумайте — за шесть лет он сыграл 11 ролей — это очень много, все, кто работает в театре, знают, как это много! И, тем не менее, к концу своего пребывания там, судя по дневникам, возненавидел этот театр. И ушел. Ушел из «Современника»! И поехал в Ленинград. Работал в ленинградском театре Ленинского комсомола, успел сыграть в арбузовской пьесе, и оттуда тоже ушел. Снимался. Много. Больше 40 фильмов в кино и на телевидении.
Он был актером без амплуа. Мог сыграть и Гамлета, и Хлестакова в один сезон. Был наделен удивительными от природы данными: отличной фигурой, необыкновенным обаянием, пластичностью, голосом, выразительными глазами. Вы обратите внимание, когда смотрите фильмы, на крупных планах, в этих глазах — целое произведение! Когда он молчит, за ним наблюдать ничуть не менее интересно, чем когда он говорит.
В спектакле «Современника» «Вечно живые» он сперва играл Бориса — замечательная его работа! Я вообще не знаю ни одной его роли неудавшейся, все, что он делал, все удивительно! А то, чего не мог делать, за это и не брался. Отказывался. Не хотел играть чеховского Петю Трофимова, ему было неинтересно. Пожалуй, единственная его роль, сыгранная вопреки желанию, — «Месяц в деревне» у Эфроса. Он не хотел идти и в этом на компромисс.
Из воспоминаний Анатолия Эфроса:
«В Театре на Малой Бронной он сыграл Беляева в “Месяце в деревне” и, конечно, был идеальным Беляевым. Даже внешность трудно было лучше подобрать. У него были такие удивительные, редкие внешние данные — тонкая фигура, жесткое, резкое лицо, невероятные по выразительности глаза. Он очень хорошо понимал, когда в кино снимали крупный план, что ничего не надо делать — только чуть-чуть изменить выражение глаз. Он был прирожденным киноартистом. Он мог быть неподвижным, но при том невероятно активным внутренне. Я очень люблю такие моменты — когда актер неподвижен и только слегка повернется, а уже динамичен, уже — огромный смысл».
Из дневника Олега Даля:
«Премьера “Месяца в деревне”.
Мне спектакль не нравится. Но я в нем. А что со стороны? Послушаем тех, кому доверяю… Им спектакль понравился. А мне? В чем дело? Я неудовлетворен?! Почему? Беляев — примитивен. Роль не моя… Уже довольно давно мои чувства спят… Я не испытываю в своих работах ни радости, ни удовлетворения. Могу больше — а не в чем».
1977 год
Борис Поюровский: Знаете, каждому в жизни отпущен свой срок. Если бы Даль прожил больше… Но он сделал столько, сколько смог, за то время, какое было ему отпущено.
Почитайте его дневники и книги воспоминаний о нем. Очень достойные люди очень по-разному говорят удивительно интересные вещи.
Он ведь был человек абсолютно закрытый. Настолько, что, когда бывал в актерском доме отдыха, не хотел ни с кем контактировать. Они приходили с Лизой, садились за стол, вежливо кланялись, завтракали, обедали и уходили. Он не был тусовочный человек. Очень узкий круг людей, с которыми он хотел общаться. Это не от высокомерия. Вот говорят о ком-то: «У него звездная болезнь…». Какая у Даля была звездная болезнь? Даль был по-настоящему интеллигентным человеком. Бесспорно! Никогда ничего не мог просить. За два года до смерти впервые обрел свое жилье. Впервые в жизни! И счастлив был, когда выделил часть коридора и образовал там свой крошечный кабинет. Там были магнитофон, книги и даже дверь, которая закрывалась! И для него это было невероятное счастье. Он не имел машин, дач. У него была очень небольшая ставка и в кино, и в театре. У него не было никаких званий, кроме имени и всенародной любви.
Ярослав Барышев: В Малый его не взяли… Тогда брали большую группу актеров: Виталий Соломин, Таня Рыжова, Рита Фомина, я… Витя Павлов пришел позже, его тоже не взяли сразу.
В «Щепку» мы поступали к Николаю Александровичу Анненкову — это был первый год, когда он набирал курс. Так случилось, совпали место и время… Из нашего курса можно было сделать театр. Мы хорошо, весело жили. Молодость была, был курс, который очень дружил, мы все время были вместе.
После второго курса мы поехали на целину с концертами. Играли отрывки и стихи читали. И с нами был еще тенор из Гнесинки. Вот мы хулиганили-то! Очень хорошо помню. Олег был такой юморной парень. Мы все время разыгрывали этого тенора. Он был влюблен в Риту, и мы все время над ним подшучивали. А Витя Павлов заводной был! Мы могли встать на четвереньки и на спор друг за дружкой перейти улицу! Вся улица останавливалась… Ну, ненормальные, ненормальные, конечно! (Смеется.) С целины Олег уехал сниматься в фильме «Мой младший брат» — первый с нашего курса! Анненков его отпустил.
Анненков так с нами возился… И с нами же получил инфаркт… Миша Кононов его довел. Они только начинали репетировать, начинался хохот, Мишу остановить было нельзя, он смеялся так заразительно, невозможно не подхватить! Анненков один раз запустил в него стулом, потом еще раз, в щепки его разнес! Ему лет 60, наверное, было. Он ходил, и в руке у него было зажато лекарство. Но репетировал с нами даже по воскресеньям.
Олег после первых съемок приехал расстроенный, не понравился себе в этом фильме. Но получил деньги, явился первого сентября, пиджак купил в Риге. Он худой такой был, длинный…
Я сейчас вспомнил все и подумал: Олег был, как земляника, такая ветка длинная, и ее венчает головка. Ему бы еще красную шапочку, он у Гоголя в «Ревизоре» мог бы сыграть Землянику. Сейчас играют толстые, а он был бы такой стебелечек! И в красной шапочке… Я его сейчас таким представил, вспомнил, как он приехал весь элегантный, длинноногий — Олег Даль. Он всегда одевался очень здорово.
Потом мы играли «Коллег» Аксенова, еще нигде не шел этот спектакль, а мы играли! Виталий Соломин, я, Олег и Витя Павлов. У Олега небольшая роль, он говорил: «Мавр сделал свое дело, мавр может уходить». И уходил в кулису. На этом спектакле Инна Чурикова (она училась на первом курсе, а мы уже на третьем) у нас играла занавес. Да, Инна Чурикова! Я помню, у нее были такие очень полные ноги и очень коротенькая юбочка, и она проходила из одной кулисы в другую — это обозначало смену картины. Было так здорово! Представляете, Инна Чурикова — сама непосредственность! Это был студенческий спектакль, который долго-долго помнили в Москве.
А то, что Олега не взяли в театр… Наверное, не могли всех взять. Но я бы взял всех! Это было бы правильно! Решал все Михал Иваныч Царёв. Тогда еще Гоголева была, Пашенная…
Но потом-то, в конце-то они вернулись все! Пришли в Малый театр! Олег пришел, ввелся в спектакль, я помню его недовольство. Это был «Берег» Бондарева, и Даль играл какого-то Алекса. Я даже и не видел. Но мне говорили, он был расстроен, что-то было не то, не легло, понимаете?
Олег чем интересен? Он был очень достоверный! Мог проникнуть в суть явления, в суть отношений, в суть характера. И в то же время оставался самим собой. Редкое качество в актере — подлинность! А у него был такой внутренний стержень. Этим он отличался, это его вело по жизни.
У него из-за характера были трудности, с начальством он не ладил всегда. Был очень замкнут. Дома я у него бывал редко. Один или два раза. Об этом ничего сказать не могу. Маму его видел…
Говорят, он был закрытый. Так это очень здорово! Закрытость — это значит самодостаточность. Мы как-то с ним встретились, он вдруг: «А я знаю, как Пушкин разговаривал!» И так это произнес, будто с пушкинскими интонациями, чуть отрывисто, чуть педалируя звук. Резко так воскликнул и стал показывать… Хотя, казалось бы, Пушкин, он совершенно другой, но Олег Даль вдруг представил себя Пушкиным… Он и Лермонтова очень любил!
Наша последняя встреча была здесь, в Малом. Он должен был репетировать у Львова-Анохина в «Фоме Гордееве». Но этого не случилось. Он ввелся в спектакль и уехал в Киев на пробы. И не вернулся оттуда.
Пришел в Малый, чтоб «достойно похоронили»? Не думаю, что это так. Он много поменял театров. Из «Современника» ушел. Сломал ногу, а там за ночь ввели другого актера, он разозлился. Самолюбивый человек! Вот эта его скрытность и самолюбивость вместе…
Из дневника Олега Даля:
«Получил страшной силы заряд ненависти к театру “Современник”.
С этим вонючим гадюшником взаимоотношения закончились — начались счеты! Глупо!
Началось безразличие!
Началась моя ненависть!
Ненависть действенная.
Борьба на уничтожение.
И величайшее презрение и безразличие!»
19 февраля 1974 года
Ярослав Барышев: Как объяснить характер Олега? Он нигде не уживался. Когда ему на Бронной дали играть Гамлета и он случайно в очереди в буфете вдруг узнал, что кого-то еще назначили, он подал заявление об уходе!
А знаете, они на курсе придумали такое… не декабристы, конечно, но решили: кровью подпишемся, будем делать то-то и то-то… Такое в нем было! Он был романтик! Очень хорошо пел! Я много его слушал. Очень здорово! «Музыкант в лесу под деревом наигрывает вальс…» Окуджавские песни.
И снимался очень много. И ему везло. В картине «Плохой хороший человек» с Высоцким и Папановым блестяще он снялся! Он это прожил! Такое впечатление — себя играл!
Можно ли сравнивать Высоцкого и Даля? Даль лучше был как актер. По-моему.
Что еще про Олега?.. Вспоминается в основном студенчество. Какие-то мелочи. Помню, деньги поменяли. И я получил монеты — рубли огромные, металлические! А тут рядом балетное училище, и мы ходили с балеринами в кафе, кофе пили. Олег увидел у меня монеты и с такой жадностью, горячностью говорил: «Отдай мне, отдай!» Эти новые, только что поменянные деньги… Смешные воспоминания, оттуда, из молодости, тогда было здорово все! А потом мы расстались. И встречались иногда в метро, он ездил по этой ветке, и несколько раз я с ним виделся…
Мы не общались. Он играл, снимался, я иногда приходил в «Современник», смотрел его спектакли, но близки мы не были.
Трагическое мировосприятие? С самого начала? Вы думаете? Знаете, он странный был человек. С самого начала. Когда у меня погибли родители в одну секунду — и отец, и мать… я тоже попал в ту катастрофу... а когда отлежался, вернулся на курс, у Олега странная фраза была, он так смотрел на меня и так говорил, что, казалось, он завидовал. Что я пережил это, а ему такие переживания пока недоступны, он такого не испытал.
Игорь Кваша: Это неправда, что его не взяли в Малый! Он хотел в «Современник»! Они пришли показываться всем курсом, тогда было принято — ходили по театрам, показывались. И с ними пришел кто-то из педагогов, и, указывая на Даля, говорил: «Вот этот мальчик самый талантливый на курсе. Обратите на него внимание, потрясающий мальчик!» А у нас смотрела вся труппа, и решала труппа. И он не понравился. И его не взяли. Он понравился мне, Нинке Дорошиной и Покровской. И Олегу (Ефремову. — Прим. авт.) слегка… Но я Олега уговорил. Да его особенно и уговаривать не пришлось, Даль ему все-таки глянулся. Я стал говорить, что мы ошиблись, что не берем его, что надо дать возможность второй раз показаться (хотя обычно этого не делали).
Короче говоря, Далю устроили второй показ. И Нинка Дорошина взялась с ним порепетировать в «Голом короле», она играла принцессу, и Витя Павлов там тоже был занят. И мы их взяли — второй раз оба понравились, и труппа проголосовала «за». И более того, они сразу вошли в спектакль. И Олег очень быстро пошел в театре. Очень быстро! Он стал играть в «Голом короле» и чуть позже замечательно играл «На дне». Мы вместе играли, я — Луку, а он — Ваську Пепла.
Он, конечно, был очень необычный актер. Разные люди говорят про него разное… А я сейчас подумал, ведь очень многие актеры ему подражали! Он оказал влияние на молодых, на манеру игры. Он, во-первых, рефлексирующий был человек и очень нервный актер. И очень современный! Новое поколение, совершенно! Нес совсем другую ноту, в игре, в интонациях своих, в манере говорить, в манере двигаться. В мыслях, главное! Олег очень думающий актер был! И в нем всегда, всегда главная черта — неудовлетворенность. Он был и собой вечно недоволен, и театром. Режиссурой, начальством! Ему все время чего-то не хватало! Что-то было не так, как ему хотелось. Именно это заставляло его ходить из театра в театр.
От нас его в первый раз выгнали, потому что… не люблю об этом говорить, но это уже настолько широко известно… из-за выпивки, из-за пьянки. Его просто выгнали из театра. Хотя обожали и считали, что он из молодежи самый талантливый. Не помню, сколько лет он у нас проработал… Два раза приходил, уходил. В первый раз выгнали — он вернулся. Пришел к Гале (Волчек. — Прим. авт.), просил… И Галя с ним возилась безумно!
Он удивительный был! Парадоксальный! Понимаешь, ведь недаром он жил на даче у Шкловского. И Шкловский к нему очень хорошо относился. Я это знаю, бывал у него на этой даче. У них был гостевой домик, Олег там с женой жил. В Переделкине. Дружба со Шкловским — это недаром. Его неуемность, неудовлетворенность воплощались в большие раздумья, а не просто в эмоциональные всплески. Олег очень думающий был человек. Он же сделал свою программу лермонтовскую, записал ее.
У нас были две случайные встречи. Уже близко к его концу. Обе в поезде Ленинград — Москва. Олег снимался в Ленинграде, ему же запретили сниматься на «Мосфильме». А в Питере — можно было. И первый раз мы с ним встретились, он ехал со съемок или на съемки, не помню — один раз туда, один раз обратно, мы ехали и всю ночь болтали. Один раз со мной Таня была (жена Кваши. — Прим. авт.), и поэтому мы с Олегом в коридоре сидели, в старых вагонах были откидные стульчики. Таня заснула, мы вышли в коридор и всю ночь до шести утра трепались. И второй раз — тоже в поезде. И оба раза были разговоры о том, что он хочет сделать свой театр. Олег говорил, есть вроде какие-то связи, может что-то получиться… Он очень хотел свой театр! Вот это жило в нем…
Умер Высоцкий. И мы встретились с Олегом на похоронах. У него лицо было серого цвета совершенно, вот знаешь, землистое. Он ходил такой даже испуганный и повторял: «Сволочь, обманул, говорил, что зашился, что зашился в Париже… Обманул, сволочь…». Совершенно был убитый этой смертью, испуган был. И потом очень скоро умер. Да, он говорил: «Наверное, я следующий…». Повторяю тебе, испуган был очень!
Был ли он неудовлетворен советской властью? Думаю, что был. Мы с ним эту тему не обсуждали. Хотя я об этом говорил, кажется, со всеми. Но судя по тому, что Шкловский его привечал… не могло быть иначе!
Из дневника Олега Даля:
«Соцреализм — сжирание искусства хамами, бездарями, мещанами, дельцами, тупицами на высоких должностях…
Соцреализм предполагает различные награды и звания!..
Звания не заслуживаются. Они назначаются, а потом выдаются, как охранные грамоты. Выдаются по степени “правильности” существования в соцреализме.
НАКИПЕЛО!!!
Покой и воля…
Ах, Александр Сергеевич, сам-то ты что же?
В последнее время дохожу до физиологического состояния тошноты…
Это уж слишком!
Куда податься?
Где чистого воздуха хлебнуть?»
Август 1977 года
Игорь Кваша: Почему пил? Глупые вопросы задаешь! Почему актеры пьют? Потому что перенапряжение и нужен разряд. А так как часто угощают после спектакля, банкеты… А ты не можешь заснуть… до четырех часов утра не спишь иногда после спектакля! Перевозбуждение на сцене, ты туда все отдаешь и не можешь успокоиться! И поэтому надо пойти выпить! Тогда вдруг все спадает, и ты можешь лечь спать. А потом человек интуитивно чувствует: это дает освобождение от нервов, от перенапряжения. И он начинает пить. Понимаешь? Необязательно от недовольства советской властью.
О его ролях? У меня одно сожаление — «Утиная охота»! Это очень его роль! Вот точно его роль! И Олег мечтал ее играть. А фильм не очень, по-моему, получился. Не до конца, не то, что он мог бы сделать. Был способен на гораздо большее. Мне так жалко! Я так ждал, когда он сказал, что снимается в «Утиной охоте»… И лучше бы это было в театре. В кино слишком большая зависимость от режиссера! И потом это производство — маленькие кусочки снимают по кадрику, здесь крупные планы, здесь дубли… А в спектакле он был бы хозяином! Мог изменения в человеке проследить и показать. Всю его жизнь! Он бы находил новое из спектакля в спектакль. Добавлял бы. Я уверен в этом! Он вообще много сыграл, и удачно, и поэтому так его помнят и знают, но то, что ему полагалось бы сыграть — здесь он не до конца раскрылся.
Печорин? Тоже его тема, конечно! И Лермонтов — это его. Его любимец! Его любовь.
Даль не мог играть в ансамбле?! Солист? Откуда ты это взяла?! Кто сказал? Мне просто хочется понять! Гафт?! А он играл с ним? Не знаю… Не помню… Нет, нет, это неправда, абсолютная неправда! У Гафта же бывает — он скажет так, а завтра по-другому…
И вообще Даль разный человек в голове у каждого. В зависимости от того, в каких обстоятельствах человек с ним сталкивался. Я думаю, у нас в театре он был одним, у Эфроса другим, а в Малом — третьим. Кажется, он везде по-разному вел себя. Уверен, актеры Эфроса думают о нем не так, как актеры «Современника». А Малый театр вообще не знаю, думает ли о нем…
С Эфросом почему не сложилось? Я не знаю! Я не служил у Эфроса. Но знакомых же очень много и товарищей, и все сходились в одном — его не устраивал никто! Его не устраивал и Эфрос тоже! Его ничто не устраивало! Его все немножко корежило… А ты его дневники читала? Говорят, книгу издали… Я не читал, к сожалению.
Что значит «сам себя извел»? Что значит «все понимали, и никто ничего не делал»? А кто мог что-то сделать?! Галя (Волчек. — Прим. авт.) с ним столько возилась, ты не представляешь! Весь наш театр с ним возился! Мы же его заставляли «зашиться», выгоняли из театра, и он потом приходил проситься, и обратно брали… Сначала брали. А потом уж…
Про сломанную ногу я не помню. Мне казалось, его просто опять что-то не устраивало. Говорят, он очень плохо написал про Галю. Эти его дневники… Если он это сделал, то нехорошо поступил. Она совершенно была в него влюблена как в актера и относилась к нему, как к сыну. Знаешь, снимали фильм о нем и просили Галю рассказать — она отказалась! И я ее понимаю! Ей должно быть очень обидно… Слава богу, кажется, он про меня ничего не писал. Я был бы поражен, если б он написал обо мне что-то нехорошее… Я бы очень удивился… мне казалось, у нас с ним хорошие отношения. Не близкие, нет! Но очень хорошие! Но, говорят, про меня нет никаких ругательных слов. Ты читала? Если увидишь книжку — купи мне.
Галина Бескина: Козинцев, взглянув однажды на Даля, сказал: «У него глаза мальчика из концлагеря. Он не жилец».
Даль отличался, прежде всего, поиском совершенства, поиском глубин психологии человеческой. Он очень скупо оценивал свою работу. Всегда. Иногда сомневался в оценках тех, кто писал о его спектаклях и фильмах. Часто его оценки расходились с мнением и режиссеров, и критики.
Очень доволен был режиссурой Питера Джеймса в «Двенадцатой ночи» Шекспира, в «Современнике». Высоко оценивал свою работу в «Короле Лире». Его Шут в фильме Козинцева — действительно одна из вершин его творчества. Но он не сыграл Ромео, не сыграл Гамлета…
Владимир Заманский говорил: «Для чего тогда играть такому актеру, если он не может сыграть Гамлета?!» Правда! Ощущение такое, что он был в жизни Гамлетом. Перед ним всегда стояли те же вопросы, что ставил Гамлет.
Козинцев прощал ему все! А Даль его очень любил. Когда режиссер умер, Даль пишет в дневнике: «Сегодня черный день — умер Григорий Михайлович Козинцев».
Сравнивать с другими актерами? По-моему, он ближе к Высоцкому. У них общее мироощущение. Была нота трагическая у одного и у другого. Они все время шли будто на грани… Только у Даля был такой тихий протест… Когда он был с чем-то не согласен, просто тихо уходил. Хотя в дневнике есть такая запись: «Надо познать себя, познать мир, а потом уже решать — принять этот мир или не принять». Это он в 1971-м написал. Время показало: он этот мир не принял.
В последние пять лет жизни Даль сыграл и Лаевского в «Плохом хорошем человеке», и Зилова в «Утиной охоте», да и Сергея в фильме «В четверг и больше никогда» — такие роли, где герой чувствует абсолютную опустошенность, становится циником и в результате отрицает вообще жизнь. Не принимает ее. Михаил Козаков о нем верно говорил: в нем был изначальный трагизм. Как, скажем, в Есенине...
Он ведь вначале пришел в театр таким открытым, таким наполненным желанием творить, любовью к режиссерам. К Ефремову и к артистам «Современника». И первые годы, пока еще «Современник» был коллективным, пока не пришел быт, все то, что называют «закулисье», Даль был в восторге. Они дневали и ночевали в театре.
Но дело в том, что еще студентом Щепкинского училища Даль много снимался, стал таким звездным мальчиком, был на особом счету. Анненков говорил, что и не учил его, потому что он все время был на съемках. И вот эта звездность после училища… Ведь когда он пришел в «Современник», ему же роли давали в основном маленькие, вставные — какого-то гномика он играл, еще что-то... И так в течение шести лет. Вот это, я думаю, его подкосило. Ведь Даль привык, что его все хвалят, он так талантлив. А он действительно талантлив был! И у него было огромное желание играть!
И хотя Даль много снимается, и уже известен и популярен, и его любят зрители, но это — в кинематографе. А в театре пока ничего не происходит… И в 1971 году в нем уже зреет агрессия против этой жизни, против этих людей, и он себя настраивает на борьбу. И призывает себя к схватке с этим миром не на жизнь, а на смерть. В дневнике это четко прослеживается.
В нем, кажется, жили два человека! Помните, он сыграл Тень в пьесе Шварца? Там тема двойника. И будто эта тень в нем жила. И в конце концов победила.
Опустошенность, которую все чувствовали в нем, печоринский цинизм, как будто бы нежелание жить… А ведь в его жизни не было особых трагических моментов. Некоторые говорят, он был ушиблен Лермонтовым, в нем жил Лермонтов, его ирония, сарказм, скептическое отношение к жизни. И все это возобладало, победило в нем. Ну и то, что он начал пить, конечно…
Из дневника Олега Даля:
«Я стал чуть-чуть выпивать. Это плохо для работы, но хорошо для души».
Галина Бескина: Я думаю, людям столь насыщенным эмоционально, энергетически взрывным трудно выносить себя, свою внутреннюю наполненность страстями. И тогда люди должны расслабить в себе эту наполненность. И они начинают пить.
Фильм «Мой младший брат». Три актера снимались — Збруев, Миронов и Даль. Молодые совсем. Тогда уже наметилась его двойственность. С одной стороны, тонко чувствующий художник — услышал Баха и плачет, а с другой — современный, интеллектуальный, свободолюбивый, независимый молодой человек. Это время — начало шестидесятых, оттепель, я помню этот период… у всех нас было ощущение неограниченных возможностей, вдруг открывшихся. Эта внезапная свобода! Александр Зархи (режиссер фильма) говорил, что с самого начала Олег словно не умещался в кадр. Глядя на него, думалось — это он и есть, этот герой: человек свободный, не сдерживающий себя в оценке происходящих вокруг событий, людей…
С Далем очень трудно было работать: на репетиции о чем-то договаривались, начинали снимать, и он каждый раз играл по-разному. Даль так чувствовал, он абсолютно предавался своему состоянию в данный момент. Он был абсолютный импровизатор!
Фильм Леонида Аграновича и Владимира Семакова «Человек, который сомневается». Рассказывают, когда они приехали в ярославскую тюрьму, где снимали некоторые сцены, Даль попросил, чтоб его посадили в камеру с уголовниками, как его героя. Хотел почувствовать состояние зека. Он провел там сутки. Потом сказал: «А что, люди как люди».
Глядя на него и в кино, и в театре, думается: там не перевоплощение, а слияние. Абсолютное! В каждой роли он играл, показывал что-то, что есть в нем самом. Очень не любил, небрежно относился к гриму, к любым изменениям внешним.
Вы спросили, можно ли сравнивать Смоктуновского и Даля? В одном они схожи: оба настолько внутренне сливались со своими героями, с их мироощущением, характерами — невозможно было отделить. Но они разные очень! Даль всегда искал болевую точку, в каждом герое, в каждой судьбе. А Смоктуновский создавал высокодуховный, светлый образ, он давал свет, надежду. Была ли у него такая цель — не знаю. Но Иннокентий Михайлович сам был светлый человек. Говорят — он был интеллектуальным актером… Он был высокодуховным человеком, прежде всего! А Даль… он почему-то останавливался на темных сторонах личности. Может быть, в нем это побеждало, и он это чувствовал? И сам понимал. И он ЭТО показывал… «Вот это мой образ», — он говорил.
Сергей в фильме Эфроса «В четверг и больше никогда». Даль его так играет… не играет, а проживает так, что вызывает полное отрицание! Эпизод, когда он плачет — мать умирает, он уезжает — и мы чувствуем: это совершенно одинокий потерянный человек, опустошенный… Мы понимаем. Но не жалеем его! Остается ощущение темного, темного человека, все разрушающего. Там, где он появляется, — сразу ссоры, трагедии, он разрушает, уничтожает любовь… Любовь матери в фильме «В четверг и больше никогда», любовь женщины в «Утиной охоте», да и его Лаевский в «Плохом хорошем человеке».
И не случайно Даль все время хотел сыграть Печорина. Опустошенность, цинизм, одиночество…
Может быть, этому есть оправдание, когда человек что-то пережил? Но вот Смоктуновский столько пережил, а остался светлым, духовным. А Даль ничем особенно не был ранен в жизни… Но в одном побеждает свет, а в другом тьма…
Кстати, Даль говорил, что актер — не для того, чтоб нравиться публике, чтоб была популярность. Его раздражало, когда узнавали, когда с ним заговаривали.
Он однажды ездил с творческими вечерами по городам. И в Пензе, кажется, не помню, так странно себя вел — мог выйти на сцену, сесть, сидеть и молчать, ничего не говорить, погрузиться в себя. Представляете — вышел на сцену, перед ним полный зал, все ждут рассказа, а он сидит и молчит, опустив голову. Минут пять проходит, зрители начинают недоумевать, тогда он небрежно и нехотя бросает в зал: «Ну, давайте свои вопросы…». Начались вопросы о Лермонтове, о «Герое нашего времени», и к концу вечера Даль разошелся, включился, понял: эта аудитория ему близка душевно, вопросы интересны. Но думаю, если бы вопросы ему не понравились, он бы встал и ушел. Он так часто делал.
Моя подруга видела один из последних его спектаклей в Малом театре. Он вышел (была второстепенная роль), не сказал ни слова и ушел со сцены. У него уже было состояние полного отчуждения от жизни. Вы почитайте его дневник…
Из дневника Олега Даля:
«Стал думать часто о смерти.
Удручает никчемность.
Не хочется драться. Жестоко.
Если уж уходить, то уходить в неистовой драке.
Изо всех оставшихся сил стараться сказать все, о чем думал и думаю.
Главное — сделать!!!»
1980 год
Галина Бескина: Про Эфроса? Сначала Даль говорил, что он замечательный совершенно, о нем отзывался в самых высоких словах — и как о человеке, и как о режиссере. Это когда они вместе снимали «В четверг и больше никогда». И буквально через несколько лет он пишет о нем полную противоположность… Абсолютно!
Из дневника Олега Даля:
«Эфрос ясен как режиссер и как человек. Просто ларчик открывался. Как человек — неприятен… Как режиссер — терпим, но, боюсь, надоест».
Галина Бескина: И он ушел из Театра на Малой Бронной. Ушел от Эфроса! И как ушел! Они репетировали спектакль, и Эфрос был в совершеннейшем восторге от его Дон Жуана, и Радзинский (автор пьесы) говорил, что его игра гениальна! Это был спектакль «Продолжение Дон Жуана». И с этого спектакля перед самой премьерой Даль ушел! Ушел!
Из воспоминаний Эдварда Радзинского:
«Накануне премьеры он, как гоголевский герой в “Женитьбе”, убежал из театра. Он подал заявление об уходе… Я пришел к нему домой. Я унижался, я его просил… Он говорил о каких-то несогласиях с одним режиссером, но у него было полное согласие с другим… Нет, все было бессмысленно. Но я понял — не хотел понимать, но понял. Он был болен одной из самых прекрасных и трагических болезней — манией совершенства. Он знал, как это играть надо, но нельзя было на этом безумном темпераменте, на этой беспредельной боли и нерве, на этих слезах в горле провести всю роль — так можно было только умереть…».
Галина Бескина: Даль репетировал сразу две пьесы Радзинского: «Продолжение Дон Жуана» и «Лунин, или Смерть Жака» — и обе главные роли. И перед премьерами он уходит! Можно себе представить чувства драматурга, который ждет выход двух своих пьес, репетиции идут блестяще, все получается. Режиссер — великий Эфрос… И вдруг актер, играющий главную роль, все разрушает! И Радзинский находит ему оправдание: «Это мания совершенства»!
Подводил людей?.. Это вы понимаете. Я понимаю. А Далю было совершенно не интересно! Человек абсолютно был в себе, в своих ощущениях. И больше ничего! Только подумайте — работа с таким грандиозным режиссером! И вдруг просто уничтожил все!
Сейчас вспомнила… Может, это и не надо рассказывать? Он плохо отзывался о людях, которые его любили… Мы же говорим об актере Дале, а не о его человеческих качествах… Можете потом вырезать. Эфрос вспоминал, как Даль во время съемок «В четверг и больше никогда» стал вдруг издеваться над Смоктуновским. И Смоктуновский так был обескуражен, что даже не ответил ни слова.
Смоктуновский сыграл Ленина. Пошел на компромисс, как считал Даль. И это была главная тема его издевок! А Смоктуновский, кстати, и не скрывал, где-то писал даже, что ему за эту роль пообещали квартиру, а у него большая семья, и он сыграл Ленина за жилплощадь! (Смеется.)
Даль во время съемки стал издеваться над ним, и Иннокентий Михайлович, очень расстроенный, ушел. На следующее утро Эфрос не мог ему в глаза смотреть, видел, как он расстроился, по-настоящему расстроился! А Даль наутро ничего не помнил. Эфрос это рассказывал.
С «Мосфильмом» я не знаю, что произошло. Это было в конце 1970-х. Даль пошел к какому-то чиновнику (Ильин, кажется) выяснять отношения, а тот начал его унижать ужасно: «Вы не актер, вас никто не знает! Крючков появляется, так его все знают, а вы вообще никому не нужны!» Так он его оскорблял… Даль пришел домой, был в ужасном состоянии, хотел написать письмо чиновнику, не мог ответить ему сразу, когда его так унижали... Но писал и рвал. Так и не написал. А потом в течение трех лет — негласный запрет на «Мосфильме» на съемки Даля. Это его очень подкосило. Очень!
Я думаю, с ним действительно было сложно работать. Он мог уйти со съемок. У него было много таких уходов. Был очень категоричен, независим. Часто повторял: «НЕУДОБЕН — Я!» Ему абсолютно было все равно, что он кого-то подводит, он этого не чувствовал. Гордыня? Мания совершенства…
Из дневника Олега Даля. Последняя запись:
«Бывают такие периоды, когда, долго соприкасаясь с чуждым тебе миром, теряешь ощущение истинной своей реальности, и она растворяется и уходит из твоего сознания, становясь недосягаемой.
Твое “я” истекает из тебя и та, настоящая твоя жизнь становится чьей-то, но не твоей…
Боже мой, нет слов, чтобы описать подобное состояние…
Что это? Фарс? Нереальность?! Но ведь… Конец… Кому же смешно?.. Но ведь кому-то смешно!»
|
