|
ПРИСТАЛЬНОЕ ПРОЧТЕНИЕ
Наталья Иванова
Скудельница
К 70-летию стихотворения Бориса Пастернака «Душа»
«Написать памяти погибших и убиенных наподобие ектеньи
в панихиде».
Борис Пастернак. Памятка 1956 года самому себе
Скудельница — место массовых захоронений1.
В конце августа — начале сентября 1956 года Борис Пастернак написал стихотворение «Душа». Напомню его текст.
Душа моя, печальница
О всех в кругу моем,
Ты стала усыпальницей
Замученных живьем.
Тела их бальзамируя,
Им посвящая стих,
Рыдающею лирою
Оплакивая их,
Ты в наше время шкурное
За совесть и за страх
Стоишь могильной урною,
Покоящей их прах.
Их муки совокупные
Тебя склонили ниц.
Ты пахнешь пылью трупною
Мертвецких и гробниц.
Душа моя, скудельница,
Все виденное здесь
Перемолов, как мельница,
Ты превратила в смесь.
И дальше перемалывай
Все бывшее со мной,
Как сорок лет без малого,
В погостный перегной.
Последнему прижизненному стихотворному сборнику, остановленному в отечестве в 1956-м, а в 1959-м вышедшему в Париже под названием «Когда разгуляется» (куда вошла и «Душа»), Пастернак предпослал эпиграф из Марселя Пруста (парижский сборник вышел без него), — в переводе он звучит так: «Книга — это большое кладбище, где на многих плитах уже не прочесть стершиеся имена».
Двадцать одно стихотворение для книги было написано буквально за две-три недели. В письме к М.К. Баранович-Поливановой, помогавшей в перепечатке романа и стихов, от 18 сентября 1956 года Пастернак пишет: «Посылаю Вам статью («Люди и положения». — Н.И.) и часть стихотворений, которых Вы не знаете, по случайности переписанных. Стихи потребуются мне назад к субботе, 22-го, — может быть, кто-нибудь принесет их к этому дню на квартиру». В постскриптуме добавляет: «есть еще стихи, менее цензурные, но и менее интересные»2. «Не знаю, зачем я порчу впечатление от ранее переданных». Во второй приложенной для перепечатки порции была и «Душа».
С перепечаткой статьи Пастернак не торопит, но стихи нужны срочно, к субботе. Ответ найдем в письме к Элен Пельтье-Замойской, — еще 9 сентября, когда она посетила поэта на даче вместе со своим другом Андреем Синявским, Пастернак дал ей для прочтения (и предполагаемой работы над диссертацией о русской литературе ХХ века) рукопись романа «Доктор Живаго». Теперь он хочет показать стихи.
19 сентября 1956 года, тогда же, когда Пастернак отсылает стихи для перепечатки М.К. Баранович, в письме к Элен Пельтье он подтверждает свое приглашение на обед 23 сентября. На этот же обед были позваны и ближайшие соседи — Тамара Владимировна и Всеволод Вячеславович Ивановы (записка от 20 сентября воспроизведена в воспоминаниях Т.В. Ивановой) и Константин Александрович Федин (письмом от 20 сентября), при том что Пастернак уже получил развернутое негативное письмо из «Нового мира» о представленном им романе (с подписью, разумеется, и Федина как члена редколлегии). Вот что он пишет Федину в приглашении: «Дома ничего не знают о судьбах романа, о редакционном послании и т.д. и т.д., я от всего живого и важного их оберегаю, чтобы не беспокоить, — поэтому не проговорись на эти темы в их присутствии, да это и не темы. Целую и жду тебя. Твой Б.»3. Это не помешало Пастернаку 13 сентября упомянуть ситуацию с Фединым как «щекотливую» навестившему его на даче оксфордскому профессору Г.М. Каткову.
Но вернемся к стихотворению «Душа», отданному в срочную перепечатку, и в отличие от прочих впервые опубликованному на родине только в 1987 году, и не в самом заметном издании, журнале «В мире книг», — если не считать оратории Георгия Свиридова, 1975-й, где оно помещено со смысловой правкой: эпитет «шкурное» изменен на «трудное» («шкурное» — это уже характеристика времени написания, то есть 1956-го).
В строке «сорок лет без малого» поэт обозначил то, сколько на самом деле лет скудельнице-душе, где собрана память — прах «замученных живьем». Совершив простое арифметическое действие, вычтем из года написания, 1956, эти тридцать девять лет (сорок без малого) и получим цифру — 1917. Вот с какого года Пастернак повел отсчет жертв.
Между 1917–1956-м и располагается поле исторических событий, свидетелем и хранителем памяти о которых он был.
1917-й для Пастернака — время создания книги «Сестра моя жизнь», сделавшей его знаменитым. Эта книга стихов («тетрадь подставлена — струись») была записана на листах, заклеивших страницы книги предшествующей (экземпляр был утрачен при пожаре, о чем с нескрываемой грустью пишет Елена Дороднова-Виноград Е.Б. и Е.В. Пастернакам). «Почему я не сказала — бросьте все, ищите только эту книгу? Я потеряла голову. Думаю, что мы бы ее не нашли, много книг было изорвано в клочья. Опишу ее: каждая страница “Поверх барьеров” была обклеена с обеих сторон белой бумагой, на которой были написаны чернилами новые стихи, она выглядела очень пухлой. Обложки я не помню, вероятно, тоже была наклеена белая бумага и написано новое название».
Первые строки двух стихотворений — это обращения: «Сестра моя, жизнь» и «Душа моя, скудельница». Синтаксическая, а еще и смысловая перекличка вряд ли случайна; но если стихи лета 1917 года — о любви, о солнечном свете, о бьющей через край энергии, о жизни, то стихотворение «Душа» — об утратах, памяти и смерти.
Это движение двух начал навстречу друг другу и заняло «сорок лет без малого».
Отношение Пастернака к революции, от воодушевления и одобрения, по крайней мере до определенного времени оставалось положительным — исходя из событий, отмеченных его участием, контактов, переписки, поэтических выступлениий и т.д. Пастернак вступает в лермонтовский возраст смерти — в свои двадцать семь плюс — с явной над ней победой и с намерением активного участия в жизни. Воодушевление не покидает, — а горе (лирическое) — это разлука с любимой.
Пастернак — ни разу не активист, говоря современным языком, — не деятель и не делатель. Для него революция и ее последствия — это обстоятельства, возникшие объективно, как гроза или буря. Лето 1917-го — это радость любви, совпавшая с радостью перемен и надеждами. Сестра Жозефина вспоминает: «Это было весной 1917 года в предвечерний час, в столовой нашей квартиры на Волхонке. <…> Мы (с Борисом. — Н.И.) разговаривали… о нашей великой бескровной революции, как мы, русские, называли тогда мартовские дни 1917 года»4. И в воспоминаниях Константина Локса Пастернак радостно возбужден событиями: «Он был счастлив, он был доволен. — Подумайте, — сказал он при первой же встрече, — когда море крови и грязи начинает выделять свет…». Почти аналогично, медицинской метафорой, размышляет со свежим (по описанию судя, 25 октября 1917 года) выпуском газеты в руках — первым декретом советской власти — его герой Юрий Живаго: «Какая великолепная хирургия! Взять и разом артистически вырезать старые вонючие язвы! Простой, без обиняков, приговор вековой несправедливости <…>. Это небывалое, это чудо истории, это откровение ахнуто в самую гущу продолжающейся обыденщины, без внимания к ее ходу. Оно начато не с начала, а с середины <…> в первые подвернувшиеся будни, в самый разгар курсирующих по городу трамваев. Это всего гениальнее. Так неуместно и несвоевременно только самое великое»5.
Весной 1917-го Пастернак задумывает роман из времени французской революции, остались лишь фрагменты воплощения замысла; Константин Локс вспоминает начало одной из глав: «Человек сидит за столом и читает Библию»6.
Однако уже к началу 1918 года наступает отторжение — и в стихотворении «Русская революция» поэт описывает разницу; в отличие от февральской —
Как было хорошо дышать тобою в марте
И слышать на дворе, со снегом и хвоёй
На солнце, поутру, вне лиц, имен и партий
Ломающее лед дыхание твое!
…Что эта, изо всех великих революций
Светлейшая, не станет крови лить… —
— последующая вызывает у него совсем иные чувства.
Пастернак проводит линию от февраля и марта к апрелю через Великий пост, по церковному расписанию — «Казалось, ночь свята… И грудью всей дышал / Социализм Христа» (параллели: ночь «свята» — революция «Светлейшая»). По Пастернаку, через апрель к октябрю все рушилось. «…Меж тем свинец к вагонным дверцам / <…> вдали, в чужих краях / Навешивался вспех ганноверцем <…> Почудилось: вдали курьерский поезд несся, пломбы / Тряслись, и взвод курков мерещился стране» — прямой отсыл к Ленину с соратниками, прибывшими в Петроград из Германии. Несущийся поезд с пломбированным вагоном и Лениным внутри вырастает в метафору:
Он, — «С Богом, — кинул, сев; и стал горланить, — к черту! —
Отчизну увидав: — черт с ней, чего глядеть!
Мы у себя, эй жги, здесь Русь, да будет стерта!
Еще не все сплылось; лей рельсы из людей!
Лети на всех парах! Дыми, дави и мимо!..».
«Русская революция» возникла в тот же период, когда Блок написал «Двенадцать», — но по сути это два противоположных восприятия и два разных диагноза (до сих пор идут филологические споры о финале с Христом в белом венчике из роз; Пастернак в том же стихотворении ссылается на «Социализм Христа». На фоне «Двенадцати» Пастернак свидетельски-однозначен:
Теперь ты — бунт. Теперь ты — топки полыханье
И чад в котельной, где на головы котлов
Пред взрывом плещет ад Балтийскою лоханью
Людскую кровь, мозги и пьяный флотский блев.
«Русская революция» окружена стихотворениями, написанными в те же дни против красного террора. «Мутится мозг. Вот так? В палате?..» вызвано потрясением от убийства ворвавшимися в больничную палату матросами министров Временного правительства и депутатов Учредительного собрания Шинкарёва и Кокошкина. «Боже, Ты создал быстрой касатку…» — с вопрошанием и приговором обезбоженной земле и даже ее небу: «Где Ты? На чьи небеса перешел Ты? Здесь, над русскими, здесь тебя нет».
В дальнейшем Пастернак избегал категоричности (вспомним хотя бы явление Ленина в финале поэмы «Высокая болезнь» — «Я думал о происхожденьи / Века связующих тягот. / Предвестьем льгот приходит гений / И гнетом мстит за свой уход» (финальное четверостишие было дописано в 1928 году для книги 1929-го, в сборнике 1933 года эти строки отсутствуют).
Стихотворение «Русская революция» хранилось в архиве Пастернака, нет сведений, что он когда-либо предлагал его к печати, — конечно, «небожитель», но не до самоубийственного же состояния. Колебался ли он в оценке революции? Нет — если вспомнить «1905 год», «Лейтенанта Шмидта» и еще ряд стихов и поэм. После начала 1930-х если и колебался — то затуманивая ее при открытом высказывании своей позиции. Но уже были им написаны слова: «Ампир всех царствований терпел человечность в разработке истории, и должна была прийти революция с ее стилем вампир <…> и своим возвеличиванием бесчеловечности», — оценка, по прямой продолжающая «Русскую революцию». Туманность высказываний по поводу была окончательно преодолена романом. В стихотворении «Душа» поэт подводит итог этих тридцати девяти лет после революции («сорок лет без малого», 1917–1956) памятью, и это память о жертвах, превратившихся в прах, «погостный перегной», то есть кладбищенскую землю.
«Доктор Живаго» открывается двумя смертями: похоронами матери (мальчик на свежей могиле) и самоубийством отца. А заканчивается гробом: «Я в добровольных муках в гроб сойду. / Я в гроб сойду и в третий день восстану», — воскрешение за пределами романа. Все испытания, радости, страдания и смерть Юрия Живаго заключены внутри этих точек — между кладбищем в начале и гробом в конце, он все-таки не Христос. Память автора о жертвах, бережно сохраняемых его душой-скудельницей: «Все виденное здесь… Все бывшее со мной…» превращается в погост. И чем глубже вчитываешься в текст романа и окружающий его контекст поэзии (и писем) Пастернака, тем больше убеждаешься в правоте двух (!) редакций журнала «Новый мир», с интервалом в два года ответивших автору отрицательным разбором: «Дух Вашего романа — дух неприятия социалистической революции. Пафос Вашего романа — пафос утверждения, что Октябрьская революция, гражданская война и связанные с ними социальные перемены не принесли народу ничего, кроме страданий, а русскую интеллигенцию уничтожили или физически, или морально»7. И поэт не мог не согласиться с этими выводами, более того — он их подтверждает: «Оно (письмо. — Н.И.) составлено очень милостиво и мягко, трудолюбиво продумано с точек зрения, ставших привычными и кажущихся неопровержимыми, и только в некоторых местах, где обсуждаются мои мнения наиболее неприемлемые, содержит легко объяснимую иронию и насмешку. Внутренне, то есть под углом зрения советской литературы и сложившихся ее обыкновений, письмо совершенно справедливо»8. В общем, зря он «задал работу товарищам» — и поэтому накануне званого обеда так и не прочел присланного ему из редакции «Нового мира» письма, и со всей сердечностью пригласил на обед принимавшего активное участие в его составлении Федина — места роману в советском издании действительно не было.
1 Из комментариев Е.Б. Пастернака и Е.В. Пастернак к: Борис Пастернак. Полное собрание сочинений в 11-ти томах, т. 2. С. 431. Стихи и письма Пастернака цитируются по этому изданию, том и страница.
2 10, 172.
3 10, 172.
4 11, 30.
5 4, 193–194. Кстати, о трамвае: Юрий Живаго умрет от сердечного приступа, случившегося в московском трамвае.
6 11, 56–57.
7 Борис Пастернак: pro et contra, антология, т. 2. СПб., 2013, с. 91.
8 Из записки Пастернака Т.В. Ивановой 26 сентября 1956 года. — 11, 287.
|
