ОБЩЕСТВО

Сергей Чупринин

Явление Горбачева. Начало

Из рассказов о перестройке

1.

С чего все началось?

С того, что к Александру Николаевичу Яковлеву, недавно назначенному директором Института мировой экономики и международных отношений АН СССР, приехал вдруг директор Института Африки АН СССР Анатолий Андреевич Громыко и сказал: «Александр Николаевич, чтобы не наводить тень на плетень, я изложу то, что сам думаю по этому поводу. Если это покажется неприемлемым, то будем считать, что я говорил только от своего имени и по своей инициативе. Мой отец уверен, что возглавить партию в сложившихся условиях может только Горбачёв. Он, Громыко, готов поддержать эту идею и сыграть инициативную роль на предстоящем заседании Политбюро. В то же время отцу надоело работать в МИДе, он хотел бы изменить обстановку. Речь идет о Верховном Совете СССР».

Заманчивое предложение было незамедлительно доведено до адресата, и — продолжает вспоминать будущий архитектор перестройки — Михаил Сергеевич Горбачёв, самый молодой тогда из членов Политбюро, после некоторого раздумья ответил принесшему добрую весть: «Передай Андрею Андреевичу, что мне всегда было приятно работать с ним. С удовольствием буду делать это и дальше, независимо от того, в каком качестве оба окажемся. Добавь также, что я умею выполнять свои обещания».

«Ответ был осторожным, но ясным», — говорит Яковлев. Надо, следовательно, готовить почву, и, хотя о подробностях переговоров в узком, предельно узком кругу принимавших решение мы, конечно, уже никогда не узнаем, но известно, что, — сошлемся на свидетельство Виктора Васильевича Гришина, проигравшего тайное соперничество, — «самой активной фигурой в этом деле был Лигачёв — секретарь ЦК КПСС по кадрам. В течение 1983–1984 годов ему удалось расставить на ключевые посты первых секретарей обкомов и крайкомов КПСС около 70 процентов своих людей, которые готовы были выполнить любое его указание, обеспечить арифметическое большинство при голосовании на Пленумах ЦК по любому вопросу».

Да, — подтверждает Валерий Болдин, — «в ту пору кадры партии были в его руках, и он беседовал не с одним десятком членов ЦК, секретарей обкомов и крайкомов, прося их о поддержке при избрании Горбачёва генсеком на внеочередном Пленуме в 1985 году». «Егор Лигачёв встречался в эти дни с ведущими периферийными членами ЦК, убеждая их поддержать Горбачёва», — свидетельствует Александр Яковлев. И Борису Ельцину, сидевшему еще первым в Свердловске, вспоминается то же самое: «Большая группа первых секретарей сошлась во мнении, что из состава Политбюро на должность Генсека необходимо выдвинуть Горбачёва — человека наиболее энергичного, эрудированного и вполне подходящего по возрасту. Решили, что будем делать ставку на него. Побывали у некоторых членов Политбюро, в том числе у Лигачёва».

Оставалось только ждать.

Недолго, впрочем. В 19 часов 20 минут 10 марта 1985 года Константин Устинович Черненко, правивший шестой частью суши всего год с маленьким, и правивший, как все шутили, не приходя в сознание, наконец-то скончался. И уже в 22 часа все бывшие в Москве члены и кандидаты в члены Политбюро, все секретари ЦК были собраны на экстренное заседание. Чтобы решить, как пройдут траурные мероприятия, а главное — назначить председателя похоронной комиссии.

Проголосовали, тут-то как раз почин подал старейший среди вождей Громыко, за Горбачёва. И по традиции, успевшей сложиться за пятилетку гонок на лафетах, это означало, что дело сделано: кто хоронит, тот и всходит на опустевший трон.

Все причастные к судьбоносному событию могли выдохнуть. И вожди, и Александр Николаевич Яковлев. Он, в ту пору всего-навсего директор академического института, успел подружиться с заместителем председателя КГБ Владимиром Александровичем Крючковым (доверительно беседовали, ходили вместе в сауну…), и этот поздний вечер провел в крючковском кабинете на Лубянке: ждали, пока с известием, кому быть живым и хвалимым, позвонит «свой человечек» из приемной Политбюро.

И вот он позвонил. А дальше все по протоколу — ночными и утренними рейсами вызвали в Москву иногородних членов ЦК, не стали даже дожидаться задержавшегося в Штатах Владимира Васильевича Щербицкого, еще одного потенциального претендента на высший пост, чтобы уже в 17:00 на следующий день собраться на свой внеочередной пленум.

«По предварительной договоренности с Громыко, — вспоминает Михаил Сергеевич, — мы встретились минут на двадцать раньше назначенного времени.

Привожу по памяти состоявшийся тогда диалог.

— Андрей Андреевич, надо объединять усилия: момент очень ответственный.

— Я думаю, все ясно.

— Я исхожу из того, что мы с вами сейчас должны взаимодействовать».

Так оно и вышло. Первым, как и было условлено, на пленуме взял слово Громыко: «Когда думаешь о кандидатуре на пост Генерального секретаря ЦК КПСС, то, конечно, думаешь о Михаиле Сергеевиче Горбачёве. Это был бы, на мой взгляд, абсолютно правильный выбор <…> Думаю, что мы, не колеблясь, можем сказать, что не ошибемся, если изберем его Генеральным секретарем ЦК КПСС».

Его тут же поддержали все, все, все — от проигравшего Гришина до председателя КГБ Чебрикова, который еще на предшествовавшем пленуму заседании Политбюро заявил: «Чекисты поручили мне назвать кандидатуру т. Горбачёва на пост генерального секретаря ЦК КПСС».

Естественно, что и участники пленума отдали свои голоса Горбачёву тоже единодушно. И не только потому, что со сталинских еще времен знали: слушаться начальство надо беспрекословно. Но еще и потому, что, выступая с тронной речью, Горбачёв их заверил: «Нам не нужно менять политику. Она верная, правильная, подлинно ленинская. Нам надо набирать темпы, двигаться вперед, выявлять недостатки и преодолевать их, видеть наше светлое будущее».

Своей жене, вернувшись на дачу после того самого полуночного заседания Политбюро, где все решилось, он, однако же, сказал совсем другое: «Так жить нельзя».

И возникает вопрос, сознательно ли обманывал Михаил Сергеевич своих товарищей по партии, обещая им, что ничто не переменится? Или сам еще не знал, как оно дальше пойдет? Или все-таки прав Александр Николаевич Яковлев, и действительно «в конкретных условиях 1985 года было бы политическим мальчишеством, губительным авантюризмом предложить правящей номенклатуре некий “план” коренной реформации общественного строя, включающий в себя ликвидацию моновласти, моноидеологии и монособствености»?

2.

«Страна, — процитируем дневниковую запись Игоря Дедкова, — замерла в ожидании».

А Горбачёв произнес, разумеется, ритуальную речь на похоронах своего предшественника, но, как всеми было отмечено, без особой скорби, так что в народ тут же пошел анекдот: «Черненко посмертно награжден медалью “За освобождение Кремля”».

Тут пора бы новому вождю и за дело браться. «Чем он занят? Все ждут от него двух вещей — Афганистана и освобождения Сахарова», — уже через две недели после восшествия Горбачёва на трон записывает в дневник журналистка Татьяна Юрьева. «Окончательно я ему поверю, если: 1. он вернет Сахарова, 2. разрушит Берлинскую стену и 3. закончит войну в Афганистане», — говорит друзьям историк Натан Эйдельман. «Для меня было два кардинальных условия для того, чтобы я поверил в то, что действительно начинается какая-то новая пора, — это конец Афганской войны и возвращение Сахарова», — свидетельствует критик Игорь Виноградов. И тот же набор «реперных точек, прохождение которых должно было подтвердить серьезность намерений нового руководства», фиксирует экономист Виктор Шейнис: «Во внешней политике — уход из Афганистана, во внутренней — возвращение из ссылки Сахарова, в идеологии — возобновление разговора о сталинизме». И ведь не только советские интеллигенты, но и эмигранты в Кельне готовы были тогда поверить Горбачёву, но, — сошлемся на Льва Копелева, — опять-таки «при трех условиях: прекращение войны в Афганистане, возвращение Сахарова в Москву и освобождение всех узников совести».

Это еще случится, но позже, позже. А пока молодой, 54-летний властитель полумира будто следует совету неведомого ему поэта: «Не волноваться. Нетерпенье — роскошь, / Я постепенно скорость разовью…»

И, твердо зная, что даже в насквозь прогнившей системе, по замечанию товарища Сталина, «кадры решают всё», начинает, как, впрочем, положено новой метле, с чисток.

Первым лишился насиженного места заведующий общим, то есть главным, отделом ЦК Клавдий Боголюбов — он действительно зарвался: не только хапал все, до чего руки дотягивались, но и «назначил» себя Героем Социалистического Труда, лауреатом Ленинской и Государственной премий, даже выбил себе орден Отечественной войны, на которой ни дня не был.

И понеслось. Прогнали скалозуба Алексея Епишева, начальствовавшего в Главном политическом управлении Советской армии и Военно-морского флота. Освободили от должности министра внутренних дел Виталия Федорчука — он вроде бы собирал компромат на Горбачёва в бытность того первым секретарем Ставропольского крайкома партии. Удалили главного редактора журнала «Коммунист» Ричарда Косолапова — он готовил программу для неудачливого горбачёвского конкурента Виктора Гришина. И вообще всех, кто своей непотопляемостью вызывал всеобщую ненависть, — председателя Гостелерадио Сергея Лапина, председателя Госкино Филиппа Ермаша, заведующего отделом пропаганды ЦК Бориса Стукалина, заведующего отделом культуры Василия Шауро и курировавшего литературу его бессменного зама Альберта Беляева…

И это только самые заметные персоны. Вообще же, — сказано в постановлении «Некоторые итоги деятельности Политбюро и Секретариата ЦК КПСС за 1985 год», — «в 1985 году произошло заметное обновление состава руководящих кадров в партийных, советских, государственных органах, на многих участ­ках хозяйственного строительства, в том числе на постах: первых секретарей ЦК компартий союзных республик, крайкомов, обкомов партии — 48; заместителей председателя Совета министров, министров, председателей государственных комитетов СССР — 30, председателей Президиумов Верховных Советов, председателей Советов министров республик, председателей крайисполкомов и облисполкомов — 59. Сменилось 8 заведующих отделами ЦК КПСС».

Дальше — больше. В конце февраля — начале марта 1986 года проходит XXVII партийный съезд, и состав Центрального Комитета обновляется почти на- половину. Горбачёвские назначенцы в ведомствах и на местах, стремясь выслужиться, тоже лютуют, равняясь свирепостью на специально выписанного из Свердловска в Москву Бориса Ельцина. Из тридцати трех первых секретарей райкомов партии он в первые же недели заменил двадцать три. И, — как рассказывает отрешенный от власти в столице Виктор Гришин, — «подвергнувшиеся гонениям и унижениям работники, естественно, глубоко переживали невзгоды. Бывшие первые секретари Киевского и Перовского райкомов партии, не выдержав гонений и унижений, выбросились один с седьмого этажа административного здания и разбился насмерть, другой — с четвертого этажа строящегося здания, отделавшись травмами. Некоторые изгнанные секретари райкомов партии, председатели райисполкомов, хозяйственных и общественных организаций серьезно заболели (инфаркты миокарда, нарушение кровообращения и т.д.), оказались в больницах. Естественно, пострадали семьи, близкие изгнанных работников».

Вообразите себе страх и трепет правящего класса, когда заменяют даже самых незаменимых, а печать, и «Правда» здесь застрельщиком, неистовствует: гнать прозаседавшихся, лишить их спецпайков и привилегий, разрушить их корпоративное единство. «Всякое видал, но такой озлобленности центрального органа партии против кадров партии не помню, — записывает в дневник второй секретарь Пензенского обкома Георг Мясников. — Это — разбой и демагогия, рассчитанные на самые дешевые обывательские настроения. Читать противно и работать не хочется. Дождались перемен! Но к лучшему ли они?»

Это второй, третий, четвертый уровень номенклатуры. Но горько пожалеть о своем опрометчивом выборе пришлось и тем, кто единогласно проголосовал за Горбачёва поздним вечером 10 марта.

Новый генсек отплатил им самой черной неблагодарностью: последовательно смещены Григорий Романов и Виктор Гришин, пали Николай Тихонов, Динмухаммед Кунаев, Василий Кузнецов, Владимир Чебриков, Пётр Демичев, Михаил Зимянин, Борис Пономарёв, Михаил Соломенцев, Иван Капитонов, Константин Русаков, не сразу, но будут выброшены из круга вождей Гейдар Алиев и Владимир Щербицкий — всё по сути Политбюро, весь Секретариат ЦК.

Никакого снисхождения не было проявлено даже к Громыко. Титул номинального главы государства Андрей Андреевич на три года, правда, получил, но обживаться был вынужден в странной роли. «Он, — свидетельствует Ельцин, — как бы существовал, что-то делал, с кем-то встречался, произносил речи, но на самом деле вроде бы и не нужен был никому». Словом, «оказался выключенным из реальной политической жизни». Так мало того, на заседаниях Политбюро Горбачёв его еще и унижал всяко, к советам старейшины партийного ареопага демонстративно не прислушивался, а отобрав себе в 1988 году вопреки договоренностям пост председателя Президиума Верховного Совета, еще и похоронил не по-людски. Не у Кремлевской стены, как того требовал партийный этикет, но — будто бы «по просьбе родственников» — на Новодевичьем кладбище, и даже на прощании Горбачёв не присутствовал, отправившись за день до похорон в Париж…

Среди власть имущих и власть теряющих зашелестели шепотки, что неизменно улыбчивый (на публике), охотно (вроде бы) откликающийся на чужие мнения новый генсек на самом-то деле «человек с ледяным сердцем». Но в политике, видимо, действительно не до сантиментов. Так что доверившихся ему сподвижников выбивал Горбачёв и по одному, и кучно. Выбил чуть ли не всех до единого, и удивительно, что бюрократы, хотя бы даже из инстинкта самосохранения, не попытались объединиться, чтобы свергнуть смертельно опасного самодержца на манер того, как, поднатужась, свалили Хрущёва в октябре 1964 года.

Паралич воли? Блатной закон: умри ты сегодня, а я завтра? «Большинство членов Политбюро, — рассказывает бессменный горбачевский помощник Валерий Болдин, — просто не знали, кого изберут, а кого освободят. Эта тайна — основа великой власти лидера — позволяла ему решать судьбу ЦК и Политбюро волевым путем. И мало кто знал, что это важнейшее решение — плод личных размышлений».

Как бы там ни было, в первые же год-два пространство для реформ было расчищено, горбачевские назначенцы рады стараться: дерзай.

И он дерзнул.

3.

Уже в мае 1985 года было принято давно откладывавшееся постановление «О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма», в мае 1986-го — «О мерах по усилению борьбы с нетрудовыми доходами».

Горбачёв, кажется, не был их инициатором — пошел будто бы в тактических целях навстречу ханжеским призывам самых закоснелых и не добитых пока еще идеологов коммунистической морали, но ведь пошел же!..

И тут взвыл уже не аппарат, взвыло население, которое ждало от нового вождя послаблений, а отнюдь не очередных запретов.

Да и как не взвыть, если, — вспоминает Александр Яковлев, — «началось невообразимое преследование частной торговли овощами, картошкой, фруктами, цветами. Началась охота за огородниками, за владельцами тех крохотных ферм в четверть гектара, развитие которых вширь определило бы всю дальнейшую судьбу Перестройки. <…> Партийные организации, милиция, другие советские органы охотно и свирепо выполняли запретные постановления».

И с той же, хотя, пожалуй, даже большей свирепостью стали насаждать в стране сухой закон, будто не ведая, — еще раз процитируем размышления Яковлева, — что «у нашего народа все можно отнять, даже землю, даже самого Господа Бога, но только не водку».

Обе пилюли власти постарались подсластить, приняв тогда же, в апреле 1986-го, постановление «об ускорении решения жилищной проблемы в стране», в котором самонадеянно утверждалось, что к 2000 году каждая семья получит отдельную квартиру или дом.

Эти посулы, что называется, приняли к сведению, но им, разумеется, ни один вменяемый советский человек не поверил. И запись в дневнике драматурга Виктора Славкина: «Я понял, кто наш начальник, — наш начальник Манилов», — очень выразительна. А вот на вылавливание злополучных частников, на хищническую вырубку виноградников и удар по бюджету, как личному, так и государственному, народ отреагировал дружно и незамедлительно — ползучим саботажем, оскорбительными анекдотами о «пятнистом Мишке» или разудалыми частушками:

               Ты пропой нам, Пугачёва,

               Как прогнать нам Горбачёва.

               Откопать бы Брежнева

               И зажить по-прежнему.

Так что, придя к власти на волне едва не единодушного доверия и больших ожиданий, Горбачёв это доверие тут же утратил. Да и к следующим его реформам — типа предложения демократически выбирать бригадиров, мастеров, директоров социалистических предприятий — отнеслись, мягко говоря, скептически, а над идеями ускорения попросту посмеялись.

Власть, конечно, изо дня в день заполняла газеты, радио- и телеэфир рапортами о все новых и новых победах курса на перестройку, и многое исторически значимое в первые же годы было действительно сделано: академик Сахаров получил разрешение вернуться в Москву, диссиденты освобождены из лагерей и тюрем, ограниченный контингент советских войск выведен из Афганистана. Ну и, что говорить, безусловны колоссальные усилия Горбачёва и ассистировавшего ему Шеварднадзе в сфере внешней политики, благодаря которым железный занавес прохудился, угроза третьей мировой войны оказалась отдалена, если не вовсе снята, Советский Союз перестал пребывать осажденной крепостью и всем миром восприниматься как «империя зла», умножились контакты наших граждан с иностранцами и т.д. и т.п.

Все так. Но — как бы помягче выразиться — эти перемены никак напрямую не улучшили жизнь подавляющего народного большинства, его повседневный уклад. Их ни съесть, ни выпить, ни поцеловать… Поэтому аплодировали, конечно, сбрасыванию бояр с царского крыльца, но довольно быстро выяснилось, что новая чиновная рать ничем не лучше опостылевшей. Радовались борьбе с привилегиями и коррупцией, но и она никак не сказалась на росте благосостояния рядовых сограждан. И хуже того — под напором реформ оно, это благосостояние, стало заметно хуже. Инфляцию еще держали в узде, но ценою разраставшегося дефицита, когда из торговли стало вымываться решительно все. Участились невыплаты зарплат. Появились, как и было обещано экономистами, первые безработные, забрезжили, сначала только на окраинах, вспышки недовольства, и часто с национальной окраской…

Тут забеспокоились уже и самые верные сторонники «партии Горбачёва». «Странно, — читаем мы в дневнике журналистки Татьяны Юрьевой, — слышать, как по телевизору говорят о переменах, которых на самом деле пока нет. Или мы их не ощущаем? Переворот сверху явно не получился. Людей меняют, а систему — нет!».

Об обещании дать каждому по квартире власть забыла тотчас же, будто его и не было. Отменили, не вдруг, но отменили и самые идиотские постановления «блаженных придурков», как назвал Яковлев своих товарищей по Политбюро: то, что было направлено против частников, рухнуло в ноябре того же 1986 года, антиалкогольное со скрипом додержалось до 1988-го. Пошли вроде бы структурные преобразования экономики, но тоже как-то через пень-колоду, по испытанной за десятилетия схеме: шаг вперед — два шага назад. Ускорение? Какое уж теперь, помилуйте, ускорение?..

Если что и можно однозначно занести в актив перестройки, то это гласность, понятую как право публично говорить о любых, в том числе и самых мрачных, страницах национальной истории и современной реальности.

4.

Подавляющему большинству населения эта гласность опять-таки ничего не дала, кроме бесплатного развлечения, зато ободрила и вдохновила интеллигенцию.

Не всю, конечно. Самая прикормленная и за десятилетия раскормленная ее часть, почуяв угрозу, тут же, разумеется, ухватилась за «принципы», то есть за свое монопольное право на привилегии и доминирование в культуре, за тиражи, доходы, дачи, ордена и премии, магазины «Березка» и поездки на растленный Запад. И это бы еще ладно, хотя, как показывает хроника, сковырнуть засидевшихся генералов в штатском удалось только кинематографистам и, может быть, театральным деятелям, а вот у писателей, у композиторов и художников это так и не получилось до самого финала перестройки.

Хуже другое — со столпами сталинизма в культуре не сразу, не вдруг, но все заметнее, даже нерасторжимее сомкнулись наши неонародники, заявившие о себе как о ходатаях по делам униженных и оскорбленных или, говоря иначе, по делам тех, кто от декретированных реформ не получил ничего, кроме дополнительных тягот.

Интеллигенция наглядно, до взаимного ожесточения раскололась. Но раскололась и власть: Яковлев, архитектор и идеолог перестройки, при почти всеобщей поддержке средств массовой информации горою стоял за обновление культурного ландшафта в стране, тогда как другой, альтернативный идеолог Лигачёв и послушный ему командный аппарат протежировали тем, кого тогда называли националистами, а позднее назовут коммуно-патриотами или красно-коричневыми. А что же сам Горбачёв? Он, насколько можно понять, то ли испытывал нечто вроде душевной склонности к неонародникам, то ли, как это и положено главе государства, хотел, возвысившись над схваткой, быть «своим» для всех, кто между собою отчаянно воюет: ездил на поклон к Леониду Леонову, признанному патриарху «русской партии», советовался с Юрием Бондаревым, присвоил Егору Исаеву, Петру Проскурину и Валентину Распутину звания Героев Социалистического Труда, защищал Илью Глазунова от Яковлева, отдал, вопреки протестам того же Яковлева, руководство газетой «Советская Россия» сталинисту Валентину Чикину, а неистового жидоборца Станислава Куняева назначил главным редактором журнала «Наш современник» и даже в деятельности пресловутого общества «Память» предлагал найти что-то здоровое…

Помогло это плохо. Вернее, совсем не помогло.

Рубежом стала XIX конференция КПСС в июне 1988 года, на которой Бондарев выступил с пламенной речью, показавшей, что неосталинисты и неонародники уже сомкнулись в противостоянии реформам и что их примирение с «прорабами перестройки» невозможно — во всяком случае, в сфере идеологии.

Что же касается гласности, нацеленной на демонтаж всего советского порядка вещей и мыслей, то она к этому времени уже развернулась во всю мощь. Подстегиваемая не столько публичными декларациями власти, еще загроможденными убаюкивавшей марксистской риторикой, сколько личными инициативами, поддерживаемыми методами ручного управления.

И здесь нельзя переоценить роль Александра Николаевича Яковлева.

Это он уже в начале 1986 года распорядился напечатать крамольную речь Родиона Щедрина на VII съезде композиторов СССР, рекомендовал Элема Климова в руководители Союза кинематографистов, провел хитроумную операцию по допуску на экраны «Покаяния» Тенгиза Абуладзе, это с его подачи Виталий Коротич был назначен главным редактором «Огонька», а Егор Яковлев — «Московских новостей», ставших витриной, трибуной и рупорами перестройки. «Там, — откровенничает Михаил Полторанин, руководивший в ту пору “Московской правдой”, — все совсем на другом уровне было. Егор [Яковлев] брал все статьи очередного номера в папочку и ехал с этой папочкой к Александру Николаевичу Яковлеву, и Яковлев эту папочку смотрел — вот это пропускаем, а это не пропускаем. Даже в “Правде” такого не было, только в “Московских новостях” и в “Огоньке”».

Так ли? В каких-то случаях, нам известных, действительно так. Однако санкционировать, то есть одобрить, можно только то, что предложено, уже написано, поставлено или снято. И, вероятно, без всякой санкции, а благодаря инициативе и неожиданно проснувшейся отваге редакторов великопостная «Литературная Россия» первой (11 апреля 1986 года) печатает подборку стихов Николая Гумилёва («В редакции, — рассказывает ее сотрудник Георгий Елин, — обрывают телефоны: кто разрешил? НИКТО! Просто все вдруг поняли, что так нам и надо действовать — хватит спрашивать, можно или нет: берем и делаем»), на страницах «Знамени» в том же году появляется «Ювенильное море» Андрея Платонова (№ 6), в «Москве» — роман эмигранта Владимира Набокова «Защита Лужина» (№ 12), а в Воронеже издают сборник повестей и рассказов еще одного эмигранта Евгения Замятина.

Окно возможностей — такое царило ощущение — могло вот-вот захлопнуться. Следовательно — процитируем дневник Николая Коняева, — «в Москве самые любимые сейчас слова: “Надо успеть”», и, если удастся, опередить тех, кто мешкает. Ведь и «ЛитРоссия» так расхрабрилась скорее всего потому, что проведала: в высокотиражном «Огоньке» (и там-то с санкции Яковлева!) спустя шесть дней выйдет гораздо более масштабная гумилевская публикация. И вот как — выразительный пример — о судьбе «Печального детектива», нашумевшего на заре перестройки («Октябрь», 1986, № 1), вспоминает Виктор Астафьев: «С романом произошли неведомые мне чудеса: из “Октября”, куда я его и отправил, телеграфируют, чтоб я летел в Москву — редактировать: “Срочно! Сдаем в номер! Время не терпит!” Я, опытный, битый автор, — и не чешусь, знаю, чем все это кончится — обсуждениями, уговорами, разговорами, обращениями в верха».

Однако же в редакцию заглянул: «А там аж все дымится, там почти революция: номер журнала сдан, мой текст дают досылом, вдогонку, и никакая доплата им за типографские расходы не страшна, и ничего-то им не страшно: “Я положу, положу этот роман на сиденья делегатам двадцать седьмого съезда партии вместе с газетой «Правда» и другими органами, прославляющими нашу жизнь!” — горячился главный редактор “Октября” Анатолий Ананьев.

И ведь положил».

«На скользковатых страницах “Огонька”, — изумляется обозреватель парижского “Континента”, — впервые за его долгую нечистоплотную историю появились, пользуясь выражением Пастернака, “куски горячей дымящейся совести”, многолетний страх и умолчание сменились каким-то вызовом бесстрашия и выговариваемости, какой-то подчас доходящей до бравады вседозволенности».

5.

И — будто плотину прорвало. На экраны страны вышли фильмы, годами, а то и десятилетиями томившиеся «на полке». Рокеров из полуподполья выпустили во Дворцы культуры и Дворцы спорта. Художники-нонконформисты поначалу тишком стали устраивать свои выставки в окраинных галереях и клубах. А литераторы поколения дворников и сторожей, которых пока еще не печатали, придумали себе клуб «Поэзия», пустились концертировать везде, где их готовы слушать, и требование «литовать», то есть предварительно пропускать даже устные тексты через цензуру, соблюдалось теперь отнюдь не так строго.

Ведомственные и местные начальники со всем этим безобразием по привычке еще боролись: что-то запрещали, кого-то стращали, а Дмитрия Александровича Пригова так и вовсе арестовали, попытавшись упрятать в психушку, — за то, что он на деревьях в парке развешивал листочки со своими стихотворениями. Общественность, однако, тут же вознегодовала, так что, не продержав и трех дней, Пригова, конечно, выпустили, и этот случай стал единственным в годы перестройки и последним на многие десятилетия вперед примером преследования людей культуры за их политические взгляды и/или эстетические убеждения.

В театрах, сначала в московских и ленинградских, но вскоре и по всей стране, аншлаги. Официальной премьерой еще в июле 1985-го на сцену Ленкома возвращается выброшенный двумя годами ранее из репертуара спектакль «Три девушки в голубом» по пьесе Людмилы Петрушевской, и, по словам Анатолия Смелянского, у публики возникает «ощущение, что она открывает незнакомую страну. В стране этой правили иные законы, был в обиходе иной язык и иная шкала событий. Кошка сбежала из дома — напасть, крыша течет — несчастье, сортира нет на даче и приходится ходить в курятник — кошмар, поважнее съезда партии».

И спектакль отличный, и сигнал для всех понятный: что в искусстве можно, оказывается быть и аполитичным: «Какое, милые, у нас Тысячелетье на дворе?» Хотя, судя по ажитации публики, по реакции СМИ, злоба дня все-таки довлела.

Первой, если продолжать разговор о театре, еще в ноябре 1985-го выскочила «Серебряная свадьба» Александра Мишарина во МХАТе, повествующая о том, как новое поколение энтузиастов с партийными билетами изгоняет замшелых бюрократов со сцены уже не театральной, но исторической. Эту постановку, признав «очернительской», тоже, как рассказывает Рой Медведев, пытались притормозить, но на одном из закрытых просмотров побывал Егор Лигачёв, второй тогда человек в партии, и произнес что-то одобрительное: свежий, мол, ветер. И этого оказалось достаточно, чтобы лишние билетики спрашивали за несколько кварталов до проезда Художественного театра и чтобы спектакль посетил сам Горбачёв с супругой, а за ним почти все делегаты XXVII съезда.

Это МХАТ. Но двумя месяцами позже и в ленинградском БДТ, еще одном из главных театров страны, Георгий Товстоногов выпускает на сцену спектакль «Последний посетитель» по пьесе Владлена Дозорцева, где еще громче звучит требование к «мамонтам пятилеток»: уходите, не мешайте стране перестраиваться!.. И — кто бы мог подумать? — «Правда», «Известия», «Советская культура» буквально соревнуются в похвалах тому, что недавно слыло и было отъявленной крамолой.

Поле гражданской, как и творческой, смелости оказывается разминированным. И пошло-поехало: публицистический спектакль «Говори…» Валерия Фокина по мотивам деревенских очерков Валентина Овечкина в Театре имени Ермоловой, «Цитата» Павла Хомского по сатирической пьесе Леонида Зорина в Театре имени Моссовета, «Квартира Коломбины», поставленная Романом Виктюком в «Современнике» по пьесе Людмилы Петрушевской, «Тамада» Александра Галина и Камы Гинкаса во МХАТе, «Самоубийца» Николая Эрдмана, восстановленная Театром сатиры и идущая в перемену с «Бременем решений» Фёдора Бурлацкого о Карибском кризисе 1962 года. Табу снято и со всегда болезненного для России еврейского вопроса: в телевизионном спектакле «Тевье-молочник» Сергея Евлахишвили по рассказам Шолом-Алейхема и в постановке Александра Товстоногова «Улица Шолом-Алейхема, 40» на сцене Театра имени Станислав­ского показаны уже не пресловутые «лица еврейской национальности», а многострадальный народ, на который власть время от времени натравливает оголтелых черносотенцев.

Приходит пора браться и за Октябрьскую революцию, тревожить сакральные тени Ленина и Сталина. Так что, порадовавшись возобновлению в «Современнике» своих еще вполне правоверных «Большевиков», Михаил Шатров публикует в журнале «Театр» (1986, № 6), а затем и выносит на сцену Ленкома гораздо более крамольную «Диктатуру совести». Разыгранный как суд над Лениным, этот спектакль по отношению к Ильичу еще весьма и весьма комплиментарен, зато по отношению к Сталину неуступчиво строг. И, — говорит Наталья Иванова, — «оппозиция “хороший ленинизм” — “плохой сталинизм” стала официальной идеологической оппозицией года, и пьеса Шатрова оказалась здесь более чем кстати».

Для окончательного развенчания Сталина и сталинистов в общественном сознании не хватало только мощного финального аккорда, и им на следующий уже 1987 год станет публикация романа Анатолия Рыбакова «Дети Арбата».

6.

Тут особая интрига и единственный в своем роде, никогда и никем более не повторявшийся вариант грамотной авторской стратегии.

Первым о том, что роман существует, оповестил «Новый мир» в анонсе на 1967 год.

Напечатать «Детей Арбата» Твардовскому, конечно, не удалось: оттепель к тому времени уже сменилась заморозками, цензурная удавка стягивалась все туже, упоминания о сталинском терроре, как и вообще о Сталине, из советской печати исчезли, и, более того, клеветников Андрея Синявского и Юлия Даниэля совсем недавно отправили в лагеря. Так что писателю оставалось две возможности: либо, вздыхая, упрятать рукопись в дальний ящик, либо, рискуя, и сильно рискуя, все-таки запустить ее в сам- и тамиздат.

Но Рыбакова не устраивали ни амплуа неудачника, ни роль преследуемого властями отщепенца. И он поступил иначе: стал, по его собственному свидетельству, говорить о «Детях Арбата» везде, где это только возможно: «в 70-м — в газете “Труд”, в 71-м — в “Московском комсомольце”, в 72-м — в “Гудке”, в 74-м — в “Литературной газете”, “Литературной России” и “Вечерней Москве”, в 75-м — в “Московской правде” и “Заре Востока”, в 79-м — в “Вечерней Москве” и “Пензенской правде”, в 80-м — в “Литературной газете”, в 81-м — опять в “Вечерней Москве” и в “Московском литераторе”. Упоминал в каждом своем выступлении по радио и на телевидении, на встречах с читателями читал отрывки из романа».

И еще одно рыбаковское ноу-хау (напоминающее, впрочем, распространение «Доктора Живаго» среди «своих», доверенных читателей): с «Детьми Арбата» могли познакомиться все желающие, но с непременным условием — высказать свои впечатления письменно.

Сам Рыбаков в книге воспоминаний говорит о том, что таких отзывов, тоже ни от кого не скрывавшихся, набралось около шестидесяти. Но читателей у рукописи было, безусловно больше, и не все из них были к «Детям Арбата» настроены положительно. Скажем, секретари Союза писателей СССР Владимир Карпов, Юрий Верченко и Генрих Боровик 4 апреля 1984 года вызвали Рыбакова на собеседование в связи с тем, что у жены шведского дипломата, покидавшей Советский Союз, таможенники изъяли рукопись романа.

Были, как вспоминает Рыбаков, вежливы, называли его «мастером литературы», а роман «талантливым», но тут же сказали, что «роман не может быть опубликован. Ни в коем случае…». И вообще: «зачем вам неприятности?»

Так что плохи были бы дела, не будь среди читателей романа еще и либерально настроенных работников ЦК, которые, хоть и не оставляли письменных свидетельств, но могли посодействовать публикации.

И они действительно, как только подул ветер перемен, попытались это сделать. Вот Анатолий Черняев, в ту пору еще не помощник Горбачёва, но цекист с большим стажем, 13 июля 1985 года записывает в дневник: «Нужно добиваться издания книги “во имя нашего нравственного здоровья”. Думаю подсунуть книгу Яковлеву — в его новом качестве зав. отделом пропаганды ЦК. Посмотрим, каков он будет антисталинист, когда придется брать ответственность на себя! У меня ощущение, что Горбачёв пойдет на публикацию. Это было бы чем-то вроде “морального XX съезда” — поставить на Сталине последнюю точку». А вот Юлия Эйдельман комментирует дневниковую запись Натана Эйдельмана от 18 августа того же предперестроечного года: «В эти дни Рыбакова вызвали в ЦК и сообщили, что он может печатать свою книгу “Дети Арбата” с некоторыми небольшими изъятиями. Рыбаков находился в большой эйфории и всюду рассказывал о своем визите, где, по его словам, с ним разговаривали крайне мягко. Он принял предложенные поправки: они и в самом деле незначительные, а мы все ликовали. Никто не верил, что когда-нибудь это произведение будет опубликовано, и теперь, еще раз, мы убедились, что грядут перемены, веют новые ветры, есть  н а д е ж д а».

Слухи перелетели через океан, и эмигрантское «Новое русское слово» 8 марта 1986 года с радостью сообщило, что «Дети Арбата» действительно разрешены. Но, увы, эйфория и в эти дни, и во многие последующие оказалась преждевременной. Что же до Яковлева, которому рукопись все-таки была «подсунута», то он увлекся рассуждениями, что в книге «мол, много секса, все повсюду трахаются», вопрос же о том, убил ли Сталин Кирова, не выяснен, и вообще «не рано ли нам заниматься психологией Сталина (даже в форме художественного анализа?!)» Поэтому, констатирует Черняев, «я понял, что Яковлев не будет “за” публикацию», «боится, видимо, сорваться на крутом восходящем своем подъеме…, пока не убедился, как может быть воспринята сама “суть”, связанная с книгой Рыбакова».

А тут еще Лигачёв в беседе с руководителями итальянской компартии вы­сказывается, что «нам ни к чему будоражить это прошлое, опять чтоб разгорались страсти и отвлекали нас от насущных проблем». И Яковлев, к которому Рыбаков по совету Черняева обратился с просьбой о встрече, переадресовывает его в Госкомиздат, откуда отвечают формальной отпиской, что «все вопросы, связанные с выпуском литературы, решаются непосредственно издательствами». И еще не отправленный в отставку секретарь ЦК по идеологии Михаил Зимянин — это уже декабрь 1985-го — категорически запрещает Евгению Евтушенко упоминать роман Рыбакова в выступлении на VI съезде писателей РСФСР.

Полная, значит, блокада? Да, однако Черняев, к этому времени принявший на себя обязанности помощника Горбачёва, в одной из первых же служебных записок на высочайшее имя (8 апреля 1986 года) ссылается на то, что роман Рыбакова, «где главные “литературные” герои Сталин и Киров», уже прочло «большинство московских писателей».

Горбачёв, кажется, не отреагировал. Но капля камень точит, так что и в этом, и во многих других эпизодах заслуги Анатолия Сергеевича Черняева, как и других членов горбачевского интеллектуального штаба, несомненны. Хотя решало все, конечно, не это вот «капанье на мозги», решала логика перемен, движение того маховика, который еще после посещения «Серебряной свадьбы» во МХАТе обещал раскрутить новый партийный лидер.

Во всяком случае, уже в мае Яковлев, ставший к этому времени полноправным секретарем ЦК по идеологии, Рыбакова все-таки принимает, с чем-то спорит, с чем-то соглашается, а разговор, как вспоминает писатель, заканчивает предложением: «Прочитайте снова роман, внесите поправки, какие считаете нужными после нашего разговора. Подумайте, подумайте, где можно. <…> И дайте мне. <…> Ведь роман ваш попал ко мне как к частному лицу, а теперь вы дадите мне его официально, значит, надо будет принимать решение».

То есть это решение еще не принято? — досадует Рыбаков. Однако же за работу берется: сокращает 202 страницы из 938-страничной рукописи, снимает или переформулирует самые рискованные фрагменты и спустя месяц, в дни работы VI съезда писателей, по телефону сообщает Яковлеву, что новый вариант романа подготовлен и что его, соответственно, можно публиковать. Однако Яковлев по-прежнему уклончив: «Я читал роман как частное лицо, теперь он должен пройти официально через определенные инстанции. Наш отдел культуры пусть почитает, и Союз писателей пусть обсудит, свое мнение выскажут».

«Обычная цековская манера», — в сердцах восклицает Рыбаков. Да, для власть имущих обычная, поскольку и поднаторевший в кремлевских интригах Яковлев в эти дни еще не до конца знает, чем дело обернется. Ведь на предсъездовской встрече Горбачёва с писателями главный редактор журнала «Молодая гвардия» Анатолий Иванов, обрушившись на разнуздавшихся перестройщиков, потребовал от ЦК, — процитируем дневниковую запись Черняева, — «произвести нечто подобное постановлению ЦК “О журнале “Звезда” и “Ленинград”. Тогда будет порядок». И председатель КГБ Виктор Чебриков аккурат перед писательским съездом подал генеральному многостраничный доклад «О подрывных устремлениях противника в среде советской творческой интеллигенции», где Рыбаков с его «Детьми Арбата» назван первым среди антисоветчиков.

Сам Горбачёв к этому времени роман еще не читал, но на демарш врагов перестройки отреагировал однозначно: Иванова в разговоре с Яковлевым назвал «мокрицей» («откуда у нас такие, говорит, берутся»), да и Чебрикова поставил на место: «Почему литературой по-прежнему занимается КГБ?! Доколе! Это — прерогатива ЦК».

Сигнал для тех, кто понимает, услышан. И вот уже в дни писательского съезда Яковлев прямой команды Сергею Баруздину, главному редактору журнала «Дружба народов», конечно, не отдает, но, — вернемся к воспоминаниям Рыбакова, — «вскользь упоминает: “Есть еще интересный роман Рыбакова”, — и в этом романе “надо кое-что сделать”».

Баруздин — не цекист, но правильно понимать властные сигналы и он приучен. Правда, на всякий случай, требует сократить роман до 18–20 авторских листов, «убрать из него все категорические излишества по части образа Сталина», но делает это — возможно, уже под давлением воодушевившегося редакционного коллектива — как-то не очень настойчиво. Так что победа — 9 сентября редколлегия журнала «Дружба народов» принимает решение о публикации романа Анатолия Рыбакова в полном объеме, начиная с апреля 1987 года, и о размещении анонса об этом на четвертой странице обложки 10-го номера за 1986 год.

И анонс действительно выходит в свет — вызвав ликование общественности, в том числе международной, и… переполох в ЦК. «Ясно, что такой роман публиковать нельзя, хотя Рыбаков и грозит передать его за рубеж. Но я хочу разобраться, кто дал разрешение журналу “Дружба народов” печатать сообщение о том, что роман “Дети Арбата” будет публиковаться в этом журнале. Что стоит за таким разрешением?» — грозно вопрошает Лигачёв¹. И собратья по Политбюро ему поддакивают: «Многие писатели стараются сейчас, как они сами говорят, рассчитаться с советской властью за беды своих родителей» (Э. Шевард­надзе), «Некоторые писатели пытаются смаковать репрессии, всякого рода безобразия и т.д. <…> Разве можно это делать? Мы не можем быть добренькими. Тут сомневаться нечего» (А. Громыко), «Я не за то, чтобы писались оды в честь прошлого или настоящего, но если мы выпустим из-под контроля литературный процесс, то получится, что за 70 лет Советской власти у нас не было ни одного светлого дня» (В. Чебриков).

И Горбачёв, 27 октября дирижировавший этой дискуссией на Политбюро, вроде бы того же мнения: «Если все затеять, как это было на XX съезде партии, начать самим себя разоблачать, уличать в ошибках, то это был бы самый дорогой и самый желанный подарок нашему врагу». Однако — отдадим должное его хитромудрию — итог подводит совсем иной, отнюдь не запретительный: «Нам надо делать так, чтобы большинству вопросов литературного творчества, оценку произведений давали сами художники, их творческие союзы, а не Комитет государственной безопасности или Центральный Комитет».

Это еще, что называется, стратегическая установка. Но вот и конкретная оценка: Рыбаков вспоминает, как Баруздин пересказал ему свой короткий разговор с Горбачёвым на приеме в честь Маргарет Тэтчер: «Я ваш журнал читаю. Я знаю, что вы собираетесь печатать в ближайших номерах, и благодарю вас за это».

Ура! И еще раз ура! Руки у редакторов «Дружбы народов» тем самым развязаны: 24 декабря 1986 года роман уходит в набор, а в начале апреля следующего года рыбаковская мина под сталинизм наконец-то взрывается.

Чему, разумеется, не все рады. Хор дружных похвал разрушают пока еще пристрелочные, но скоро умножившиеся выпады профессиональных патриотов — многоопытных Вадима Кожинова и Дмитрия Урнова, молодого тогда, но борзого Павла Горелова, иных многих: мол, и в художественном отношении роман никуда не годится, и исторической истине отнюдь не соответствует. Неблаго­склонно звучат и голоса из-за кордона. «Роман “Дети Арбата” — беспомощное, с профессиональной точки зрения, произведение, — пишет в «Континенте» (1988, № 57) Ирина Муравьёва. — Обидно, что люди, которые не имели доступа к сам­издату, не познакомились в свое время с произведениями Шаламова и Солженицына, получили теперь, по официальному разрешению свыше, роман “Дети Арбата”, эту неловкую имитацию правды». Георгий Владимов того же мнения: «“Дети Арбата” Анатолия Рыбакова, может быть, и сенсация для советского читателя, но не для эмигранта, располагающего куда более обширной информацией. <…> Роман Рыбакова наводит на грустные размышления, пример того, что книга в СССР может быть обязана своей популярностью лишь затрудненному доступу ко всем сторонам мировой культуры» («Иностранная литература», 1989, № 1).

Пусть так. Но по предновогоднему опросу «Литературной газеты» едва ли не все российские прозаики и критики называют публикацию «Детей Арбата» главным событием 1987 года. И тираж «Дружбы народов» под одно только обещание напечатать продолжение взлетает за двухмиллионную отметку. Книгу переводят едва ли не на все, какие только есть, языки.

Словом, триумф — и личный триумф Анатолия Рыбакова, и триумф перестройки, первый этап которой можно было считать завершенным.

Теперь — все это увидели, кто с радостью, кто с ужасом, — начнется путь дальше, дальше, дальше.

7.

Куда?

Здесь уместно привести признание, которое сделал «архитектор перестройки» Александр Николаевич Яковлев во вступительной статье «Большевизм — социальная болезнь ХХ века» к русскому изданию «Черной книги коммунизма» (1999): «После XX съезда в сверхузком кругу своих ближайших друзей и единомышленников мы часто обсуждали проблемы демократизации страны и общества. Избрали простой, как кувалда, метод пропаганды “идей” позднего Ленина. Надо было ясно, четко и внятно вычленить феномен большевизма, отделив его от марксизма прошлого века. А потому без устали говорили о “гениально­сти” позднего Ленина, о необходимости возврата к ленинскому “плану строительства социализма” через кооперацию, через государственный капитализм и т.д.

Группа истинных, а не мнимых реформаторов разработали (разумеется, устно) следующий план: авторитетом Ленина ударить по Сталину, по сталинизму. А затем, в случае успеха, Плехановым и социал-демократией бить по Ленину, либерализмом и “нравственным социализмом” — по революционаризму вообще.

Начался новый виток разоблачения “культа личности Сталина”. Но не эмоциональным выкриком, как это сделал Хрущёв, а с четким подтекстом: преступник не только Сталин, но и сама система преступна».

1   И здесь пора, наконец, сделать важную оговорку. О том, что участники этого и других исторических сюжетов либо забывчивы, либо вспоминают только то, что хотят вспомнить. Вот Яковлев, которому роман «подсунул» Черняев еще в июле 1985 года, сообщает в книге «Омут памяти», что он с «Детьми Арбата» познакомился будто бы только годом позже, когда ему позвонил и прислал рукопись редактор «Дружбы народов». Вот Горбачёв, вспоминающий, будто Лигачёв «поддержал» публикацию романа, тогда как тот, судя по протоколам Политбюро, совсем наоборот, высказался однозначно: «Такой роман публиковать нельзя». Или вот еще. Прочитав в горбачевских мемуарах фразу, что, мол, «Анатолий Рыбаков прислал мне письмо, а затем и рукопись», автор «Детей Арбата» даже озлился, «позвонил в его Фонд и попросил прислать копию моего письма. Обещали разыскать. Не нашли. “Михаил Сергеевич точно не помнит: было письмо или не было”. Не помнишь, не пиши!».

Это так, конечно. Но и сам Рыбаков, подчеркивая, что он никогда ни с какими просьбами к начальству не обращался, тоже, вероятно, запамятовал, что Яковлеву он все-таки писал и с ним на Старой площади встречался.