МЕМУАРЫ

Об авторах | Елена Борисовна Левина родилась в Москве в литературно-художественной семье. По профессии геолог. Работала в основном в пустынях и предгорьях Средней Азии, на Аральском море, а также на севере Русской равнины и в Поволжье. Автор воспоминаний о художниках, литераторах, о военном детстве и экспедиции, опубликованных в разных сборниках и журналах. Составитель и один из авторов альбомов о творчестве художницы Е.П. Левиной-Розенгольц.

Наталья Владимировна Нассонова — искусствовед, занимается исследованием искусства русского авангарда, один из создателей постоянной экспозиции Музея петербургского авангарда (Дом М.В. Матюшина), куратор выставок и автор статей о художниках. На протяжении многих лет изучает творчество Е.П. Левиной-Розенгольц.

От авторов | Этот материал подготовлен Е.Б. Левиной («О бабушке и маме») и Н.В. Нассоновой («О творчестве») на основании писем и документов из семейного архива, над которыми они вместе работали и передали в отдел рукописей ГМИИ им. А.С. Пушкина.

Елена Левина, Наталья Нассонова

«…а то не хватит у тебя сил дожить до хорошего времени…»

О бабушке и маме

Моя бабушка Клара Абрамовна Розенгольц запомнилась мне с раннего детства. Она была для меня самым близким человеком, растила меня (это ее выражение). Когда я впервые приехала в Ленинград к своим родственникам, старуха с пронзительными голубыми глазками спросила меня запальчиво: «Ну что, Клара все еще любит эту советскую власть?» — «Любит, любит, — ответила я и добавила не без иронии: — Голосовать ходит одной из первых». Я понимала, что ходит для того, чтобы не думали: если ее дети — «враги народа», то она против советской власти. Бабушка и вправду была советским человеком. Хотя ее лишили даже крохотной пенсии, которую получала за других сыновей, погибших еще в гражданскую войну в 1919 году в Крыму. До сих пор неизвестно, как и почему они погибли. Можно только гадать. Говорили, что их убили или татары, или белые, или красные. Самому младшему всего 16 лет, а старшему 21. Известно, что они не были никакими революционерами. В справке, найденной среди бабушкиных документов, сказано, что один из них работал в советское время в клубе. Бабушка предполагала, что, может быть, отомстили за их старшего брата Аркадия Павловича Розенгольца, который в те годы был членом революционного совета фронта.

«Какая же она глупая была, — сказала та самая старуха, — радовалась происходящему». Бабушка в 1917 году во время октябрьских событий из-за операции остановилась в Питере в семье родного брата. «Вот дедушка, тот был умница, все понимал и огорчался за старшего сына. Ах, какие мальчики, какие мальчики погибли неизвестно за что и про что! Каким математиком мог бы стать Павлуша!» — продолжила она.

Разговор происходил на кухне старой петербургской квартиры в семье бабушкиного племянника Георгия Николаевича Ростовского (Юры) зимой 1951 года. Им посчастливилось жить в ней с 1905-го, правда, в несколько уменьшенной за счет уплотнения. Его отец Николай Ростовский был знаменитым певцом, артистом Мариинского театра. Ростовский — сценический псевдоним, а настоящая фамилия, как и бабушкина, Фрумсон. В дореволюционных телефонных справочниках указывалось: «Ростовский (Фрумсон)». А эта безумная голубоглазая старуха — его вдова, скрипачка из бывшего квартета сестер Гурвич.

Бабушка родилась в Ростове-на-Дону в 1870 году. Ее отец Абрам Нахимович Фрумсон 1839 года рождения принадлежал к купцам второй гильдии, имел собственный дом в центре города и галантерейный магазин в доходном доме на углу Садовой, известном как «Дом с коньком». Всем заправляла мать, ее звали Евгения (Геня), 1840 года рождения. На фото она выглядит очень представительной. В Ростове славилась как большая умница, сам казачий атаман с ней советовался. Как-то бабушка сказала: «У нас в роду все женщины умные, а мужчины высокие, красивые и дураки». Все пятеро детей, кроме бабушки и Николая, имели проблемы со слухом. Две сестры — настоящие глухонемые, не слышащие и не говорящие.

Бабушка и ее сестры объясняли проблему случайными совпадениями и приобретенными недугами, вопросы на эту тему их раздражали. Интересно, что все они и их дети, внуки, а сейчас уже и правнуки оказались творчески одаренными. Все рисовали, большинство стали профессиональными художниками, архитекторами и музыкантами. Относясь к среднему сословию, родители старались дать детям приличное образование. У них в доме жил учитель русского языка и литературы, студент — сын украинской писательницы Марко Вовчок. Он находился в Ростове под надзором полиции за революционную деятельность. Бабушка окончила шесть классов пансиона, о чем указано в анкете в «Списке учеников Художест­венно-практического института» в Витебске. Ее сестра Леля училась в Арнольдовском пансионе для глухонемых в Москве, где обучали рисованию. Николай учился пению в Ла Скала. Сама купчиха — их мать — следила за модой на одежду и галантерейные товары и по этому поводу ездила в Европу каждый год.

И вот бабушку, в отличие от сестер самодостаточную, выдали замуж за вдовца Павла (Файвеля) Нахимовича Розенгольца из далекого от них города Витебска. Мама считала, что он происходил из очень хорошего рода, уважаемый человек, к тому же красивый. Свадьбу справляли в Ростове-на-Дону. Сохранилось свидетельство из синагоги, где сказано: «Это событие произошло в 1893 году».

На руках у дедушки после смерти первой жены осталось двое детей: Аркадий семи лет и новорожденный Миля с затруднениями в развитии. Бабушка вынянчила Милю и постоянно с ним занималась. Впоследствии он даже окончил Киевский финансовый институт и работал экономистом. Старший сын рос в семье своих теток — социал-демократок, где приобщился к революционным делам. Он считал отца умным и любил его, а также младших братьев и сестру, постоянно приходил к ним.

С 1894 по 1903 год бабушка родила четырех мальчиков и одну девочку. Дедушка редко посещал синагогу, играл в карты, причем азартно, и часто проигрывал. Бабушку все это мало интересовало. Всякие пороки она не любила и презирала.

В Витебск в конце XIX века приехал художник Юдель Пэн и открыл свою школу. Как известно, он окончил Петербургскую академию художеств, писал портреты местных жителей и жанровые сценки из их жизни. В центре города висела завлекательная реклама. На ярко-синем фоне белыми буквами выделялась надпись: «Художественное училище Пэна». Туда тянулась молодежь. В 1910 году бабушка, несмотря на то, что ей уже было 40 лет и на руках она имела нескольких детей, пошла учиться рисованию. Ее ничто не остановило: ни возраст, ни подтрунивания дедушки. Бабушка не обращала внимания и продолжала обучаться живописи. В группе, где она была старостой, учился Марк Шагал. На стенах комнаты, уже в Москве, висели ее натюрморты, написанные в голландском духе, с фруктами и золотистой воблой. А над сундуком — холстина с кубистическими аппликациями и вышитыми на них зигзагами. Кроме живописи, бабушка всю жизнь занималась рукоделием — особенно вышиванием ришелье скатертей. Некоторые до сих пор сохранились, но ими редко пользовались и, к сожалению, не очень ценили.

В 1918 году в Витебске открылось народное художественное училище, где работали Мстислав Добужинский, Александр Ромм, Казимир Малевич и Вера Ермолаева — зачинатели нового в искусстве. Оно пользовалось большим успехом. Бабушка продолжила художественное образование там.

После окончания курса она стала преподавать рисование в средней школе I–III ступени. Но продолжала ходить в училище вместе с совсем молодыми учениками. Принимала участие в выставках и даже поощрялась. Очевидно, бабушка увлеклась новым искусством. Позднее, когда оно оказалось под запретом, а над ней висела угроза ареста, бабушка сберегла два своих небольших учебных альбома с кубистическими рисунками. Так высоко она ценила занятия в училище! Мне совсем не понятно, как в ней могли сочетаться любовь к реализму и почтение к Малевичу, казалось бы, такому чуждому. Интересно, что, если в этих альбомах сопоставить рисунки с натуры и кубистические, первые окажутся гораздо слабее. А рисунки в альбомах сами по себе говорят о внутренней свободе бабушки. Мне рассказывали, что художник Моисей Хазанов, будучи молодым человеком, при поступлении в народное училище встретил бабушку, сидящую за мольбертом, и стал у нее расспрашивать подробности: кто преподает, какие отделения. Тогда она спросила его не без юмора: «А как вы хотите учиться рисовать — со сходством или без сходства?»

Гибель сыновей в семье трудно переживалась, дедушка тяжело заболел. Из-за этого в 1922 году они переехали в Москву, где в то время учились и работали другие дети. В начале 1923 года дедушка умер.

Единственная дочь Ева, моя мама, стала профессиональной художницей. С 17 лет, окончив гимназию, она вела самостоятельную жизнь. В это время началась Первая мировая война. Ушла волонтеркой в полевой госпиталь: санитаркой, сестрой милосердия. По настоянию отца в конце 1916 года поступила на зубоврачебные курсы, а в апреле 1917-го сдала экзамены при Томском университете и получила диплом со знаком отличия. Она удивлялась, как это получилось, поскольку быть зубным врачом совершенно не хотела. Мама мечтала стать художницей. Уехала в Москву, познакомилась со Степаном Эрьзей (Нефедовым) и начала учиться работе с мрамором. А в 1919 году возвратилась в Витебск, поступила сестрой милосердия в Крестовоздвиженский госпиталь. Шла Гражданская война, эпидемия сыпняка. В 1920-м она вернулась в Москву и продолжила обучаться скульптуре в мастерской Анны Голубкиной, входящей в ГСХМ. Там определились ее способности к живописи. С 1921 по 1925 год училась во ВХУТЕМАСе, в мастерской Роберта Фалька.

Чем занималась бабушка после смерти деда и до конца 1928 года, я толком не знаю. Сохранилась фотография, на которой она, моя мама и художница Мелита Николадзе среди детей трудовой колонии в Малаховке под Москвой, где проводили занятия по рисованию. Какое-то время она чертила карты на географическом отделении МГУ. Но живописью не занималась.

Одно из первых моих воспоминаний о бабушке: зима, улица, много людей. Звон трамвая, бабушка поднимает руку, чтобы его остановить. Я в коляске-корзине. Колесо зацепилось за рельс. Я вытягиваюсь и смотрю, что делают люди. Они помогают бабушке вытащить колесо. Наверное, из-за этого я всегда вздрагивала от трамвайного звона.

Еще одно раннее воспоминание: просторная деревенская изба и чистый пол, открытая дверь на зеленую пологую лужайку, на ней справа белая коза щиплет травку. Я помню ошейник, веревку и колышек. Где-то бабушка в прямом светлом платье в серенькую мелкую клетку, и еще рядом какая-то простая женщина. Это видение связано с деревней, где вырос папа, в Белоруссии.

Каждое лето бабушка проводила со мной. Зимой она жила отдельно от нас, но часто приходила или мы ездили к ней на Покровку по Бульварному кольцу на трамвае. Я обычно сидела у окна и смотрела в оттаявшее пятно заиндевелого стекла.

Помню зиму, мы идем с бабушкой по левой стороне Гагаринского переулка в гору, очень-очень скользко, и встречаем нищих баб в рыжих полушубках, серых платках с детьми на руках. Теперь известно, что в это время был голод. Значит, зима 1932 года. Как раз мы в том году переехали на новую квартиру, вообще с этого времени я себя хорошо помню.

Я очень удивилась и никак не могла поверить, что зиму вижу всего четвертый раз в жизни. Это мне объясняла бабушка. Как же так, а что же было раньше?..

Она знала много пословиц и поговорок. Язык у нее был легкий, красочный, да применяла она их к месту. Еще любила записывать понравившиеся ей умные высказывания из книг в телефонную книжку. Бабушка дала мне Пушкина — однотомник в темно-бордовом матерчатом переплете, довольно большого размера, с портретом Натальи Гончаровой на отдельной странице, прикрытой папиросной бумагой. Она мне много читала вслух. Особенно запомнились летние вечера на даче, где я жила с бабушкой с начала 1930-х годов и до школы. Это было счастливое время.

В 1931 году Илья Ильф, Евгений Петров, мой отец — писатель Борис Левин и художник Константин Ротов купили дачу на станции Клязьма по Ярославской дороге. Почти у всех были маленькие дети: Ирка Ротова, Петька Петров и я — Ёлка Левина.

Дача отличалась от соседних стенами голубого цвета, синими наличниками и подпорками большой террасы. Участок просторный, светлый, в основном с соснами. Дача двухэтажная, точнее, с мансардой. На первом этаже жили Ротовы, Ильфы и Петровы. А на втором — мы, где казалось романтичнее и уютнее.

Мы с Иркой — ровесники: я родилась в конце августа, она — в середине октября, а Петька — на полтора года моложе. Ирка была худющая и зеленая, потому что ела колбасу, а я плотненькая и розовенькая, потому что ела морковку — так считала бабушка. Ирка любила дразниться и гримасничать, а Петька,  наоборот, был очень покладистый. С раннего утра мы начинали носиться. Ильф жаловался: «Они топочут, как пони, и мешают мне работать». Мы много проказничали: то мазались сажей от кастрюль, и, как негритята, выбегали за пределы участка, смеша прохожих, то дразнили коров красными коробками, то кормили козу папиросами. Бабушка приговаривала: «Шлепка им надо, шлепка!» Из игрушек у нас были лопатки, папиросные коробки и куклы. Когда чуть подросли, нам подарили чудесные велосипеды, которые мы обожали. Бегали по лужам под дождем. Сорились, дрались и мирились. Взрослые никогда не вмешивались в наши дела. Много ходили гулять по окрестностям и купаться на речку с Иркиным папой, с моей и Петькиной бабушками.

Как-то заблудились в лесу. Никак не могли сориентироваться. Искали, где растет мох на стволах деревьев — значит, север. Шли, шли и никак не могли выбраться из леса. Наконец, увидели просвет и вышли на незнакомую опушку, где встретили слепых, которые привели нас домой. Это было невероятно, все над нами смеялись. Помню, ходили вместе смотреть кино про Гулливера у лилипутов и «Трех поросят», а также на то, как проезжал мимо нашей станции поезд с челюскинцами.

Я жила с бабушкой и няней, часто к нам приезжал папа. У нас была большая комната со скошенным потолком. Из нее двери вели в три маленькие комнатки и кухню. Каждая комната имела свое название. Одна из них — моя — находилась в башенке. Над кроватью висел белый полотняный коврик с вышитыми красными нитками мельницами на фоне голландского пейзажа. Еще в комнате стоял в углу сундучок. Особенно запомнились вечера, когда я, уже угомонившись, лежала в кровати, а бабушка мне читала сказки Андерсена и «Рыжика» Свирского. Мы даже посадили в ящичке под окном душистый горошек.

Окна папиной и бабушкиной комнат выходили на север, где не хватало солн­ца. Из них можно было вылезать на крышу. В папиной комнате стояли железная кровать, накрытая сероватым одеялом, письменный стол у окна и корзинка для бумаг. На стене висела полка с книжками. Когда папа появлялся, мы все очень радовались, а я особенно. Я даже собирала стеклышки на дорожке перед домом, чтобы он, когда ходит «босичком», не поранился.

Когда папа приезжал, я, на зависть Петьке и Ирке, выбиралась с ним на крышу, но папа их сразу же звал. Они мчались как угорелые к нам наверх.

Мама приезжала реже. Она дачу не любила. Ездила к своим друзьям под Рязань писать. Ей нужен был простор.

Днем нас укладывали спать, рядом ставились раскладушки, обычно около огорода, в тени. Одно время мы заладили удирать: делали вид, что уснули, и вскоре вскакивали. И вот бабушка поставила мою раскладушку рядом с крапивой. Я забыла про это, вскочила и прыгнула. На мой крик прибежали Ильф и бабушка. Бабушка обрадовалась, что ей удалось меня проучить, а Ильф очень сочувствовал, взял на руки и обдувал.

Про бабушку Ильф говорил, что «она в ногу с эпохой». Бабушка и вправду обладала «активной жизненной позицией». Недаром она все-таки училась в УНОВИСе у самого Малевича. А внешне и не подумаешь — бабушка как бабушка.

Ее все интересовало: и в области науки, и в политике. Новости она слушала по радио. Жила по режиму: вставала, ложилась спать, ела в одно и то же время, знала, что полезно и ей можно. Делала зарядку, обтиралась холодной водой, гуляла. Не любила пустых разговоров. Некоторых подруг мамы называла «кекелками». Недавно я узнала, что это грузинское сленговое слово, означающее жеманных и напыщенных особ. Бабушка, скорее всего, имела в виду пустых особ и пустые разговоры. У нее был свой круг знакомых. Среди них большинство относительно молодых. Она всегда угощала. Мне кажется, что все было вкусно. Иногда у нее останавливались родственники по «ростовской» линии. Большинство из них жили в Ленинграде.

Осенью 1937 года арестовали маминого старшего брата Аркадия Павловича по делу правотроцкистского блока. Мама взяла к нам его дочек шести и четырех лет. Не испугалась. Затем в Перми, чуть позже, осенью постигла та же участь другого брата — ученого-микробиолога, профессора, директора Бактериологического института Германа Павловича. Обвинили в желании отравить воду на Урале. Аркадия Павловича и его жену Зою Александровну расстреляли ранней весной 1938-го. Герман Павлович получил срок 10 лет лагерей по 58-й статье и затем — ссылку.

После ареста Германа Павловича его жена Лотта привезла в Москву к бабушке двух дочек — четырех месяцев и семи лет, а сама вернулась в Пермь, где оставалась средняя дочь с надежной няней. Лотта ждала ареста. Через год старшая девочка вернулась в Пермь, а младшая, ее звали Ирина, так и осталась на руках у бабушки. В начале войны они уехали в эвакуацию в Краснокамск, куда переехали жить Лотта с детьми.

Бабушке, как и всей семье, жилось во время войны тяжело — холодно и голодно. Она работала уборщицей на фабрике «Гознак» и кастеляншей в детском интернате в поселке Плешкари.

В конце 1942 года я с мамой вернулась из эвакуации в Москву. Летом 1943-го мама поехала за бабушкой и привезла домой.

Бабушка никогда не сидела без дела. Для заработка она устроилась в артель инвалидов. Последние годы делала дед-морозов, точнее, дед-морозиков высотой сантиметров 20 в голубых фланелевых шубах и с кульком подарков. Они ей нравились. Когда к ней обращались с портняжной работой, то она выполняла все очень хорошо. В последние годы увлеченно мастерила кукол разных народов и с радостью дарила друзьям. Из них сохранились только «Кармен» и «Багдадский вор». Сейчас они в музее кукол. В детстве к первой елке бабушка сделала мне большого дед-мороза, а еще, когда я была совсем маленькая, бархатистого мишку.

После войны народ как бы раскрепостился, так как чувствовал себя причаст­ным к Победе. Надеялись, что жизнь станет лучше. В 1947 году вернулся из лагеря Герман Павлович. Заезжал в Москву и получил назначение на работу в город Чкалов (ныне Оренбург) по своей специальности в научный институт. Вся его семья собралась там, и он приступил к работе. Наконец-то все хорошо. Но не тут-то было. 1949 год! Только у них наладилась жизнь, как его снова арестовали (повторно), и до самой зимы родные не знали, где он находится.

У мамы было на душе неспокойно. Большую часть лета я провела в экспедиции на Урале. От него осталась в восторге. Маршруты проходили по Предуралью, Среднему и Южному Уралу. Сразу по возвращении меня встретила мама, растревоженная какими-то хулиганскими звонками, да еще с угрозами. Я ее пыталась успокоить, бабушке она тоже жаловалась. Та ей говорила, что она никому не нужна, она же художница. Предчувствие перекрывало все доводы. Так оно и случилось. 26 августа 1949 года, когда все уже легли спать, раздался стук в дверь и звонок. Груня, наша старая «домработница», открыла. Вошло несколько человек с винтовками в форме МГБ и один в черном пальто. С ними перепуганная тетя Маша, дворничиха. Ее посадили на табуретку — понятая. Я как вскочила в ночной рубашке, так в ней и проходила. Они пришли за мамой. Мы, конечно, были ошарашены и убиты. Особенно бабушка. Пыталась ее успокоить, но та твердила: «Она же художница, она даже газет не читает...». Наконец, собрали узелок с вещами, как нам сказали, присели. Мы с бабушкой напротив мамы. Около нее стояли охранники. Она сказала: «Вот теперь закурю на дорожку», но ее грубо прервали: «Не положено!» Мама встряхнула головой, посмотрела на нас ободряюще и сказала: «Может, оно и к лучшему, брошу курить». А во взгляде ее голубых глаз так много было поддержки: «Держитесь, не унывайте, все будет хорошо!»

Первое письмо — с этапа, «доплатное» — треугольник из Свердловска. Фразы короткие, почерк неровный — буквы прыгают, тревожит оторванность от нас и что с нами — неужели, навсегда: «…обо мне больше нечего волноваться. Я жива, здорова, сейчас пишу с дороги, отправляюсь…». Куда отправляется — густо зачеркнуто чернильным карандашом (цензура). Но, к нашему изумлению, на отвороте письма чужим почерком подписано: Красноярский край. Кто-то посочувствовал. В следующей открытке: «…не волнуйтесь обо мне… Ёлочка, а ты занимайся хорошо…». И штамп «Свердловск»: Урал, значит, правда, везут дальше, в Сибирь.

Ее выслали в стоящую на правом берегу Енисея деревню Момотово Казачинского района Красноярского края. Кругом глухая тайга. Леспромхоз. Другой работы нет. Поселили в бараке. Теплая одежда отсутствует. Работала на лесоповале, колола дрова. Сбивчиво писала нам:

15.01.1950

«Чтоб заработать, еще надо краски. <…> не забудь карандаши разные, резинку, кальку, полуватм. бумагу сложи лист на 4 — получу какой-либо портрет на заказ — ручку, чернильницу <…> Я пока сплю на полу, грязная <…> Только стала кушать — надо набирать вес; не голодаю, без простыни. <…> Тут очень красиво <…> По утрам я встречаю собак, похожих на волков, и желтых лисиц, а когда оборачиваюсь, то за мной идет корова. Снег, тайга и красивое небо, какого нигде не видела».

Узнала, что в одном селе нужны портреты вождей: «Это деревня на берегу Енисея, кругом тайга, тут леспромхоз, сплав леса. Ночи белые от снега. Морозы доходят до -60°, климат изумительно здоровый. В -40° я бываю целые дни на воздухе, работаю среди лесорубов. Колю дрова — откуда силы?! — воздух легкий, в -30° мне жарко бывает. <…> Красиво очень. Народ разный, много культурных людей. Вчера предложили уехать в колхоз за 20 килом. <…> писать портреты вождей <…> Необходимо мне в первую очередь выслать <…> портрет Сталина, Ленина, на них заказы уже имею <…>, а также посмотри у меня припарки в кальке <…> мне переслать: Сталин и Горький — калька у меня есть и, может, цветная репродукция где-либо, на золотую осень репродукция у меня дома есть и калька. Также мои кисти посмотри — колонковая, если есть <…>».

В поисках заработка и жилья ходила от деревни к деревне. Они стояли друг от друга на расстоянии в среднем 10–15 километров, в стороне от реки, в глубине водораздела на склонах Енисейского кряжа. Транспорта никакого. Подошло село Ново-Троицкое. Для оформления разрешения на переезд едет в райцентр Казачинское.

09.03.1950

«Я сейчас в Казачинске, куда приехала оформить мое новое жительство в Ново-Троицком. <…> Тут можно заработать при сельсовете и за яички могу сделать коврик. Хочу попутно сделать образцы для промкомбината Казачин­ского и работать там. Ну пока так: кругом тайга, реки нет — это плохо. У хозяйки двое маленьких близнецов. Она веселая, и все время они у нее на ручках орут. Тогда я закрываю дверь. Я пробую делать все, нет красок. Эти краски, что послала, ерунда. Потом и не буду так нервничать и смогу собраться с мыслями, а то снимала угол, где жило 8 человек, трудно было. Сейчас хорошо очень с комнатой. Надо наладить работу. Я уже заработала 100 р. На жизнь заработаю, вам сразу легче. Мне нужно для этого купить красок и клея столярного. Я получила 200 р. за прошлый месяц. Денег пошли рублей 100 на жизнь и на 100 р. купи красок. В следующий месяц денег не надо будет, а купишь рублей на 100 красок опять. Когда заработаю и тебе пошлю, и на них купишь краски, на жизнь, надеюсь, не надо будет. Начинаю, наконец, налаживать <…>. Потом картинки птичек и цветы на абажуры — красиво, из чего хочешь. Любая картинка мне нравится, я этот трафарет, который прислала, использовала. Целую тебя, родная, любимая. Может, стану работать по живописи и еще напишу какую-нибудь хорошую картину, что-либо серьезное. Тут такой пейзаж красивый…».

Конец марта 1950

«Я должна приступить к работе и боюсь задержки. Для сельсовета левитановскую копию, для сельпо картинки вроде козлика и цветы больше всего нравятся. Для коврика хороша царевна на сером волке. Эту репродукцию достань. Как занятия? Надо бы репродукцию Богданова-Бельского “У дверей школы”».

04.04.1950

«Я целый день одна, только приходит собачка, то свинья. Я столько нахожусь на природе, и так порой тоскливо — все о вас, о вас <…> если б могла устроиться иначе, то пошла бы на любую работу, но не физическую: колоть дрова и мыть полы нет сил. Я работала почти месяц, не справилась, уволили меня. Тут другие условия. <…> Вот пойду в Казачинск, надо образцы, а мне нечем сделать там Промкомбинат. <…> Или красок, или мне нечем жить. Тут производства нет — только леспромхоз».

Я ей в посылку положила теплый свитер, который передали знакомые. Считая одним из самых больших грехов кого-нибудь подвести, она написала: «Свитер меня тронул до слез <…>, и учти, когда пишешь, не называй, кто, и так чувствую, пойму как-нибудь…».

В другом письме сообщает о своем увлечении работой и надежде на будущее:

18.04.1950

«Пишу из Ново-Троицкого. <…> Собираю свои мысли и нервы. Начинаю акварелью работать. Пока еще очень трудно собрать себя. Получила 2 коврика, денег нет. Я на хлеб себе заработаю, а когда получу краски, то хочу для сельсовета сделать “Золотую осень”. Я придумала тут веера и вот уже третий день как увлекаюсь и пробую краски, хочу, чтобы получилось красиво, а когда добьюсь этого, тогда хочу сделать красивые образцы для ковриков. <…> Хочу создать себе условия, чтоб быть сытой, и, по возможности, помочь, чтоб вам легче было, а остальное время уделить живописи. Тут красиво. Неизвестно, может, еще в жизни сделаю что-либо настоящее».

25.04.1950

«За окном снег, Енисей не тронулся. Днем солнце. От бабушки получила письмо на новый адрес. Я не жалею, что переехала. Сделала один коврик и еще на два есть краски. Это первый заработок. Сельсовет хочет заказать “Трех богатырей”, надо цветную репродукцию достать и выслать, потом хорошо бы “У дверей школы”».

22.05.1950

«Жду красок с нетерпением. Хочу найти работу такую, чтоб не зависеть от красок. Как найду и какую, не знаю еще. При сельсовете обещали, вот подожду ответа, а тогда посмотрим. Постепенно, надеюсь, налажу хорошо. Вчера ходила по тайге — красиво кругом. Леса, горы невысокие и птицы поют, кое-где ручеек. Здесь нет Енисея, это жаль, но тут своя прелесть».

Часто присылала нежные перышки птиц.

28.05.1950

«Завтра день моего рождения, так хочется знать, что с вами, пойду завтра в Казачинск. Как экзамены? Я полна тревоги в мыслях о вас. Что я могу сделать и что сказать, вы сами все понимаете. Как у меня все сложится, не знаю, пока трудно, красок нет и зависеть от них очень сложно, а здесь в колхозе нет работы, кроме физической не под силу. Хоть бы переехать. Я в Казачинске буду искать, может, найду что-либо подходящее, хочу по медицинской части, но это тоже трудно, хоть в санитарки, но тоже сложно. В Казачинск повезу образцы на коврики, если подойдут, то буду для комбината работать. Я не унываю, сейчас лето и надо найти что-либо. Сейчас лучше, чем в Момотово, а дальше, может, еще лучше будет. Сейчас большой холст сделала — тигра, красиво получилось. Следующий хочу охоту писать, только надо оленя картинку и тигра хорошо бы. Если б удалось работать по специальности, то я бы большой опыт в работе приобрела. Это меня увлекает».

Много пишет о природе, почти в каждом письме, и о людях, которые окружают:

20.06.1950

«…Тут хорошее лето, и цветы изумительные, но мошка заедает, ходят в сетках, я мажусь дегтем, но это очень досадно. Я не представляла, что это за мошка. Теперь знаю. И комары тоже большие, злые. Хозяйка — хорошая, добрая женщина, и поросенок, который меня слушается. Целые дни одна и дружу с детьми. Тут девочка Верочка меня развлекает, а так мои думы день и ночь о тебе и о вас. Пока хватит, нервы у меня намного лучше, и я тоже как будто окрепла. Кругом природа, начинаю привыкать. Видишь, даже про поросенка написала. Делаю коврики, если с тигром, то даже увлекаюсь, а так надо, чтобы были бы лебеди, скучно очень, хочется, по возможности, отойти от лубочности».

27.06.1950

«…Тут жара, мошка заедает, без сетки ходить нельзя, потом разные пчелы, осы, комары, вообще все кусаются. Цветы изумительные, делаю коврики — казак на лошади объясняется в любви казачке, озеро и лебеди плавают, потом с красивой каймой и орнаментом. В общем, все блестит и все в восторге. Потом тигра злого, настоящего, это мне нравится, но не пользуется успехом. Сейчас питаюсь лучше — пью молоко и ем простоквашу. А как ты там и вы все? Сколько тревоги на сердце моем за вас. Целую всех близких моему сердцу. Скоро будут ягоды. Я надеюсь поправиться».

05.07.1950

«…Я все время среди природы и совсем, совсем одна; хозяйка эта хорошая, у нее мальчик Федя, поросенок, который меня слушается, и чудный котенок. Книг нет, тоскливо, так что понемногу делаю коврики. Этот месяц думаю пропитаться, не волнуйтесь, а дальше не знаю. Хлопочу о переезде. Ищу работу, но не выходит».

В промкомбинат устроиться не удалось. Разрешили переехать в город Енисейск, где взяли на работу санитаркой в больницу.

О дипломе зубного врача напомнила бабушка, предложила восстановить ранее полученные знания, с трудом достала в Москве и переслала учебники по стоматологии, в письмах старалась поддержать маму: «Нет той работы, которую бы не одолеть, при желании, усердии и энергии. Когда мне было 47 лет, я начала совсем новую специальность, пошла в живописную школу и как я ее окончила и как я была счастлива, что получила знание. Много мне пришлось бороться за это, но я успела. Ты тоже не робей и будешь довольна потом, ибо много тебе даст. Всякое знание счастье, оно интересно и к жизни полезно».

Мама начала заниматься, взялась за учебники по стоматологии. В 1951 году переехала в поселок Подтесово на правом берегу Енисея, с затоном, где ремонтировались суда. Стала баржевым маляром. Работа заключалась в том, чтобы написать крупным шрифтом название на борту баржи. Работа не из легких. После в столице она вспоминала, что, когда ее поднимали в люльке над Енисеем, думала: «…это лучше, чем со всеми в Москве кричать: “Ура! Ура!”». В Подтесове продолжала учить зубное дело и по возможности рисовала. Появились друзья. Устроилась снова санитаркой в больницу, где имелся стоматологический кабинет. Главный врач тоже был ссыльным и к тому же — уникальным специали­стом. Под его руководством начала практиковаться. Перешла санитаркой в зубной кабинет, и постепенно ей доверили лечить зубы. Наконец стала лечить самостоятельно. Вскоре случилась неприятность. К ней врач с большим опытом направила пациентку удалить зуб. Он оказался единственным во рту. И мама лихо выдрала его. Пошла порадовать своим достижением главного врача, а он ужаснулся. На этом единственном зубе должен был держаться протез. Ее не предупредили, что удалять надо было корень. Конечно, разразился скандал. К тому же пациентка была женой начальника лагеря. Главврач все уладил. Мама снова ушла красить баржи.

Я не знаю, верила ли бабушка в Бога. Но, в каждом письме она его благодарит. Надеяться на его помощь бабушка не могла, так как жизнь давала такие испытания, что опорой для самых близких ей людей оставалась она одна. И все-таки я думаю, что верила, Бог ей давал силы. К сожалению, мы с бабушкой на эту тему не говорили, и о ее учебе рисованию я не спрашивала, да и о многом тоже. Она часто писала маме, что я замкнутая. Бабушка права, но больше всего такой я была с ней. Иногда расстраивать не хотелось. На первую студенческую практику меня нигде не брали. А мне так хотелось поехать — и подальше. Только в последний момент появилась возможность. Неожиданно взяли на геологиче­ские исследования для строительства Сталинградской ГЭС. А бабушке толком и не рассказала, так как не оставалось времени. Попросила моего товарища, который должен был к нам приехать, позднее позвонить бабушке и узнать, как она живет. Он не только позвонил, но и встретился и рассказал ей, какое важное задание мы выполняем. Тогда это строительство широко освещалось в газетах и по радио. Как же она обрадовалась! А в письме сколько упреков, что я скрытная и не порадовала ее.

Сама бабушка никогда не жаловалась на трудности, но действовала, советовалась с юристами о помощи маме. Весной 1954 года после долгих хлопот маме разрешили переехать в Караганду, к брату, который находился там в ссылке со своей семьей. Первое время жила у него. Пока не устроилась на работу, писала акварелью пейзажи в окрестностях Майкудука, под Карагандой. Степь.

Осенью начала работать в Казахском драматическом театре. Осваивала новую профессию художника-бутафора.

17.10.1954

«Я на работе, сейчас лучше, а то работа новая <…> и я растерялась, а сейчас прихожу в себя и буду хорошо работать. Сейчас новая постановка и я до конца месяца усиленно работаю и с интересом: и бутафорная работа и декорации придется расписывать».

Ей нравился театр, само помещение Дворца культуры горняков, где он размещался. «Редко красивый», — так она писала. Главный художник — Антонин Фёдорович Алмазов. Бывший вхутемасовец. Сами актеры — казахи. Очень эмоциональные. Появились у нее новые друзья. Среди них и художники. Во-первых, она там встретила Владимира Александровича Эйферта, бывшего директора Государственного музея изобразительных искусств имени Пушкина. С ним она была раньше знакома. Эйферт приходил к нам в 1930-е годы еще в Москве и хорошо знал ее работы. Еще подружилась там с Евгенией Семёновной Овощниковой и Сергеем Михайловичем Ивашевым-Мусатовым.

Устроилась с жильем, к сожалению, далеко от театра, в глухом районе Михайловка. Из-за этого, когда задерживалась допоздна на работе, приходилось оставаться до утра.

При первой же возможности, когда выпало свободное время, по памяти «стала писать впервые “Золотую осень”, и так рада, что взялась за кисть, меня сильно успокаивает — не то, что зубы рвать».

Время уже изменилось, мы хлопотали о реабилитации. Но все затягивалось. Многие возвращались. Она тревожилась, терпения не хватало…

Бабушку это огорчало, и она писала, чтобы поддержать: «…сегодня я получила твое письмо <…> и очень была удручена твоим упадком настроения. Я просто удивляюсь тебе, ты такая энергичная и стойкая — и так теряешься. В жизни всегда бывает разное, но все в конце концов утрамбовывается и приходит в норму. Не надо теряться. Я если бы была такая нюня, то разве бы могла дожить до 80 лет?! Надо все хладнокровнее, а то не хватит у тебя сил дожить до хорошего времени…».

О творчестве

Ева Павловна вернулась из ссылки только в 1956 году. К этому времени дочь Елена окончила университет. Выбрав профессию геолога, она часто уезжала в экспедиции, на долгое время покидая дом, связь с которым поддерживалась письмами. Письма эти представляют собой бесценный источник сведений для исследователей художественного наследия Левиной-Розенгольц, рассказывая о ее жизни, творчестве, интересах, общении с друзьями. В одном из них, написанном вскоре после возвращения в Москву, художница делится своими мыслями о будущем, своими надеждами:

27.08.1956

«Хочу, чтобы скорей у нас наладилась жизнь и охота заниматься живописью. Геле (Ангелина Васильевна Щекин-Кротова, жена Роберта Фалька. — Прим. авт.) кажется, что я буду лучше писать, чем раньше».

«Заниматься живописью» не получилось, не позволяло здоровье и бытовая неустроенность, потому обратилась к графике как наиболее доступной для нее технике. Со временем выработанные ею особые технические приемы полно­стью смогли заменить возможности живописи. Графическими средствами на листах бумаги она творила живописную образность. Первые работы из цикла «Деревья» Ева Павловна создала в том же году. В них ощущается проникновение в жизненные ритмы леса, деревьев, тонко улавливается сложная узорность сплетения ветвей. Мощная природа сибирской тайги дала художнику понимание ритмических закономерностей сосуществования деревьев, ветвей, света и тени. Еще в ссылке она записывала свои наблюдения и размышления в самодельную тетрадь. На сшитой грубой ниткой желтоватой тонкой бумаге зарисовки и краткие, быстрые замечания: «Сперва, как правило, строить на листе схему ритма. Отсюда и разрешай все, в частности, и пейзаж». Теперь, на свободе, прочувствованные, осмысленные, точно понятые новые впечатления стали произрастать в произведениях художественными образами. Она не писала конкретные пейзажи ни с натуры, ни по памяти, хотя провела в тайге несколько лет, не изображала воображаемый ею лес, но это был самый настоящий лес, подлинный, он жил. Пятна, линии, нанесенные кистью и пером на бумагу, дышали воздухом одушевленной природы. Передавалось не мимолетное впечатление, не чувственное переживание, не полученные субъективные представления, а суть явления, глубинное его понимание. «Деревья» положили начало десяти графическим циклам, пять из которых выполнены тушью и пять — в технике пастели. Над циклами художница работала до конца своих дней. И во всех выявлялся основной принцип: стремление к передаче главной сути явления.

В 1957 году Ева Павловна начала следующий цикл — «Люди», которому искусствовед Михаил Владимирович Алпатов позже дал второе название — «Рембрандтовская серия». Первые работы циклов успел посмотреть ее учитель Роберт Рафаилович Фальк. Он был поражен ими, почувствовал большой потенциал начатого. Тогда же Фальк порекомендовал студенту суриковского института Эрику Булатову познакомиться с Розенгольц и ее творчеством. Через много лет в беседе с дочерью художницы Эрик говорил, что Фальк считал Еву Павловну «единственным случаем, когда его ученик состоялся и стал действительно большим художником». Булатов пришел сам, затем привел своих друзей, художников Олега Васильева, Михаила Меженинова, Илью Кабакова и Николая Касаткина. Они подружились, несмотря на значительную разницу в возрасте. Ева Павловна показывала им свои новые работы, очень внимательно относилась к их мнению, прислушивалась, хотя уже тогда была состоявшимся мастером. Ею делалось столь необычайное для того времени искусство, что, пожалуй, именно молодой глаз, еще не замусоренный штампами, ищущий новизны и свежести, как раз и мог по достоинству оценить сложный творческий поиск.

25.10.1963

«Я написала, по-моему, очень серьезную работу. Такая охота тебе показать. Такой не было — первый раз я с радостью подписалась».

01.11.1963

«Были мальчики Эрик и Олег. Смотрели мои работы и сказали, что сильно сдвинулись, а также твои рисунки очень и очень понравились. Я не ошиблась, Леночка, радуюсь, что стала рисовать. Как приедешь, сразу придут, так как хотят тебя видеть. Р.П. (мама Эрика. — Прим. авт.) выздоровела, уже дома, тебе привет».

11.09.1968

«Вчера был Эрик, тебе горячий привет. Смотрел новые работы, говорит, пошла вперед очень и очень нравятся, здорово».

С Булатовым у нее сложились особые, доверительные отношения. Он пригласил к Еве Павловне своего преподавателя Михаила Алпатова, который сразу понял ее замыслы и проникся увиденным, что позволило ей по окончании серии новых работ обращаться к Михаилу Владимировичу с просьбой прийти на очередной просмотр сделанного. Тот никогда не отказывал и, сохраняя неизменную заинтересованность, приходил смотреть. Профессиональное мнение было крайне необходимо художнице, очень ее поддерживало, помогало ощутить верность выбранного пути, придавало уверенности в собственных силах.

16.09.1960

«Понемногу работаю. Жду тебя, а тогда, верно, Алпатову покажу опять. Мне очень интересно самой и тебе тоже. Работаю я очень понемногу, трудно мне, вроде сил нет довести до конца…».

04.05.1962

«…я вчера была у Гели, передала от тебя все как надо, тебе — горячий привет. Теперь… от мин[истерства] к[ультуры]ры приезжали и отобрали для Третьяк[овской] г[алере]реи — они не ожидали — работ 20 у Фалька, и для Ленин­града тоже, будут ставить вопрос о персональной выставке. Я… довольна, это начало — надеюсь, все будет хорошо. Слушай, смешно очень, Геля просила тебе написать, Алпатов приезжал к ней, она ему работы Фалька показывала для Третьяк[овской] галереи, а он вдруг ей про меня: я потрясен, не могу в себя прийти, это замечательный художник, крупнейший, она идет от классики и традиции Рембрандта своим путем; словом, что я крупнейший художник и что иду еще дальше и дальше, в общем, я плакала, и Геля меня утешала и тоже плакала. Ты была права, но я столько пережила! Оказывается, с Фальком тоже бывало так, как у меня. Сегодня я плохо спала из-за этого, но вдруг успокоилась и захотелось уехать и опять писать, писать. Впервые у меня становится хорошее настроение».

Ева Павловна не состояла в Союзе художников, не принимала участия в официальных выставках. Созданное ею после возвращения из ссылки никогда не показывалось широкой публике. Работы можно было посмотреть только дома, и немногим удавалось это сделать, но те, кто получил возможность познакомиться с творчеством Евы Павловны, рассказывали другим об уникальных графических листах, вызывая желание увидеть их собственными глазами у самых различных людей. К ней в дом приходили: Г. Флеров, А. Габричевский, И. Антонова, В. Вейсберг, Д. Сарабьянов, Е. Мурина, В. Шалабаева, О. Ройтенберг, Е. Винокуров, В. Пушкарёв, А. Капица. Всех перечислить невозможно, со многими из них после знакомства Ева Павловна сохраняла близкие, дружественные связи многие годы.

15.09.1960

«Очень хочет посмотреть мои работы поэт Вознесенский, но я хочу, когда ты приедешь. Сейчас большая статья Алпатова о Рублёве и фильм о Рублёве — тоже он. Очень интересно: “Известия” за 14 сентября и “Советская культура” за 13 сентября — я сохраню».

Повседневная жизнь Евы Павловны была насыщена встречами с друзьями и просто знакомыми, она посещала выставки, концерты, читала книги (пишет: «читаю Мольера»). Сама неплохо игравшая на фортепьяно с детства, за неимением инструмента в зрелые годы оставила это занятие, но всегда любила слушать трансляции классической музыки по радио; когда появился проигрыватель, во время работы над листами ставила пластинки с музыкой Баха, Шопена, Бетховена.

25.04.1966

«Сегодня была на концерте с Эриком. Всех видала: Мишу и Олега».

Летом Ева Павловна уезжала под Калугу, жила в простой деревенской избе, комнату в которой снимала на сезон. Она легко находила общий язык с местными жителями, уважающими ее и относящимися к ней с изрядной долей почтения. Ходила в лес за грибами, гуляла в полях, собирая букеты душистых цветов, с друзьями каталась на лодке по реке. Но главное, не прекращала работать.

19.07.1962

«Работаю, только медленно двигается. Впечатлений от природы очень много или это еще не осело. Одна только работа с людьми очень меня волнует и примерно два пейзажа, а остальное еще не выходит, да и работаю».

01.08.1962

«…пришла в себя и — к работе».

В 1963 году художница возвратилась к технике пастели:

01.11.1963

«Я перешла на пастель — очень интересно, увлекаюсь».

07.05.1965

«Вчера был Миша (Меженинов) с Наташей, тебе привет; представь: принесли мне пастель “Лефранк” — для меня просто праздник! Ты не представляешь: это самое лучшее, что есть, — французская пастель “Лефранк”. Очень трогательно, верно до слез. Стихи забыла, стала живописью заниматься».

17.10.1968

«Завтра придет Леля Сарабьянова. Интересно, понравятся ли ей пейзажи мои. Напишу тебе, мне самой интересно».

08.07.1969

«Эрик тебе шлет привет; такую бумагу подарил, что не верится, что я смогу работать пастелью по-настоящему».

С пастелью в ее произведения пришел цвет и тот особый свет, который в последних циклах «Люди» («Пластические композиции»), «Пейзажи» и «Небо» несет надежду на духовное прозрение, высвечивает бесконечность мира и высшую степень свободы. Свет увиденный, прочувствованный и понятый за годы пережитых лишений и страданий. Свет земной, человеческой мудро­сти и возвышенного, небесного откровенья. «Все есть степень…» — говорила Ева Павловна.

14.08.1966

«Я писала в прошлом письме, что ко мне должны прийти Сарабьянов и еще искусствовед и т.д. Вчера были четыре человека. Можешь радоваться. Они сказали, что такого художника не знают, что я единственная, к[ото]рая отражает современность и идет от Рембрандта и т.д. Что у меня свой путь… и Сарабьянов хочет после Фалька моей выставки. Здорово. Только мне стыдно: все кажется, что плохо. Другой искусствовед очень интересный и серьезный. Ну вот важен факт для меня, что меня считают художником. А я все недовольна…»

01.09.1969

«Я тебе говорила, когда я день не рисую, не могу найти себе места».

В начале 1970-х Государственный музей изобразительных искусств приобрел работы Евы Павловны. Возникли планы устройства выставки, и художница, наконец, сама почувствовала ее необходимость, получив поддержку сотрудников музея В. Шалабаевой и Е. Левитина. В то же время академик Георгий Николаевич Флеров предлагал провести выставку в Институте ядерных исследований в Дубне, хотели показать работы и в Доме литераторов. Алпатов, понимая, как трудно художнику впервые выставить свои произведения, считал, что будет лучше предварительно сделать закрытый просмотр работ с обсуждением в Гравюрном кабинете Государственного музея изобразительных искусств. Выставка при жизни Левиной-Розенгольц так и не состоялась, и широкий зритель увидел все графические циклы на ретроспективной выставке, устроенной совместно Государственным музеем изобразительных искусств и Государственной Третьяковской галереей на Крымском Валу только через четверть века.

Из письма:

«28 августа.

Пишу стихотворение, мне оно нравится:

Мне слава не нужна,

Но утвержденье жизни.

Уж очень горькая моя судьба

И сердце в боли.

Мне радость, как вода, нужна».