|
Об авторе | Наталия Александровна Кочелаева (27.06.1974), Саратов, — поэт, прозаик, редактор отдела прозы нового литературного журнала «Саратовское метро». Окончила филологический факультет Саратовского государственного университета. Работала редактором, журналистом, копирайтером. Стихи и рассказы печатались в журналах «Сибирские огни», «Степные просторы», «Дети Ра», «Кольцо «А», в газете «Российский писатель», в «Независимой газете», романы выходили в издательствах «Центрполиграф» и «Эксмо». Живет в Саратове.
Наталия Кочелаева
Прикинься бумагой
* * *
За магазином где мы покупаем
ромашковый чай и тофу
сегодня часу в девятом
дети играли в голгофу
были распяты монстр лабубу
дохлая крыса
барби с одной рукой
не отворачивайся, голуба,
выбирай кто ты будешь такой
* * *
Вот и вымыла окна а фиг ли то толку
всё летит и летит эта серая пыль
да на что там смотреть, лоскуты и осколки
утомлённое солнце, империи штиль
говорила мне мама, а впрочем не надо
нас не нужно жалеть, ведь и мы никогда
расписная резная калиточка ада
в певчем горле клокочет живая вода
наливай до краёв, наполняйся печалью
добавляй туда уксус, и оцет, и желчь
слишком мало мы пели и много молчали
(если хочешь, подую, когда будет жечь)
снова вымой окно и тебе станет легче
расставаясь с собой обретаешь скрижаль
я тебе говорю что сегодня же вечером
ты увидишь стрижа
Романс
когда любовь моя вставала
над тёмным садом как луна
когда душа моя не знала
что жизнь как правило одна
и пили ангелы в беседке
ах, не сносить им головы
и спали дети и соседки
и спали лилии и львы
тогда в окне звенел будильник
и падал коршуном рассвет
скамья истлела, сад срубили
дом продали и денег нет
и вот, слегка хмельной и сонный
как принц из королевства грёз
сын возвратился с выпускного
и ветвь акации принёс
* * *
Моя любовь по улице проходит,
Моя любовь глаз золотых не сводит
С птиц в вышине, но на исходе дня
Моя любовь не смотрит на меня.
О, обернись! Хотя бы на закате
Продли одно случайное объятье.
На площади Республики танцуют,
Кафе полны, в подземке толкотня,
Покуда губы есть, они целуют...
Но не меня, не ты, и не меня.
Хэппи Валентайн
Человек на восемьдесят процентов
состоит из любви.
Разумеется, есть люди
устроенные иначе
я знала деревянных мальчиков
девочек из папье-маше,
но в контексте этого разговора
они ничего не значат
у меня были возлюбленные
из мёда и мела
из сахарной ваты и стали
у меня было сердце которое не болело
а уж что я вытворяла устами...
Товарищи! неуклонно повышайте
выработку любви
достигнете ста процентов
(хотя бы девяноста семи)
и мы все сольёмся в огромной вспышке света
с грандиозным бумммм
Вселенную тряханёт
растает Коцит, обмелеет Лета
Свалится с дерева Один
Шива станцует на бис
и мы сможем
коснуться друг друга
кончиками
ресниц
* * *
Тут луковый чад, и свечение плит,
И мама ругает:
— Хозяйка, на кухне чего-то горит!
Горит, не сгорает.
Там Каин воюет, а Авель убит —
Лежит, отдыхает.
Над ними звезда в чёрном небе горит,
Горит, не сгорает.
Вот Марфа хлопочет, и пляшет Лилит —
Мария съезжает…
Смотри, как любовь в моём сердце горит,
Горит, не сгорает.
* * *
Когда безумен наг и боек
Из тьмы больничной восстаёт
Забытый бог железных коек
И льёт на раны чёрный йод
Когда курлычут прибаутки
А остальное промолчи
И крутят ручку мясорубки
Князья владыки палачи
За что скажите уцепиться
Затопчут в грязь замесят в лёд
Я — за изгиб твоей ресницы
Психея дурочка сестрица
Моя немыслимая птица
За твой немыслимый полёт
* * *
мелкий мелкий сыплет снег
в марте-то уже не впору
на скамейке человек
непонятный
незнакомый
может пьян а может болен
весь склонился на бочок
видно, жизнью недоволен
вот и ропщет дурачок
Господи, зачем война
господи, зачем могила
господи, зачем она
разлюбила
разлюбила
плачет бедное созданье
на скамейке у пруда
неизбывное страданье
неизбежная беда
а ещё пурга закрутит
заметая все пути
а потом глядишь отпустит
так что паря не грусти
бог пошлёт тебе синицу
чтобы пела тень да тень
круглолицую девицу
чтоб смеялась целый день
станет всё легко и просто
жизнь одна и смерть одна
знаешь, с нашего погоста
даже ярмарка видна
* * *
Из стен домов,
построенных в прошлом веке
пленными немцами,
из красного кирпича,
из чёрных дыр его,
из дыхания времени
по ночам
выползают черви сомнения.
Три вещи, они шепчут,
мы поняли наверняка,
но четвёртая — непостижима.
Зачем эти милые люди,
эти пушистые звери
снова спешат к обрыву?
* * *
Мне говорили старые люди
Старыми же устами,
Будто в одном цирке
Держали лиса
С девятью хвостами.
Собственно, как ты его удержишь?
Вернее, он сам этот цирк держал.
Две тысячи лет или около этого
Туда ходили казаки и разбойники,
Математики и поэты.
Но однажды лиса утомил балаган.
Он влюбился в птицу Сирин,
Которую привезли из далёких стран.
Она целыми днями пела,
И песня её была так печальна,
Что каждый, кто слышал её,
Впадал в летаргическое отчаяние.
Хорошо, что её никто не слышал —
Клетка не пропускала звук.
Вместе они бежали из этого цирка
Очень недалеко, поскольку цирк был везде вокруг.
Принеси мне горючей и горькой
Летейской воды
В полосатом стакане с зонтиком
И соломинкой,
Сладкое облако на занозистой щепке,
Одну виноградную гроздь,
Две рыбы и пять хлебов.
Как прекрасны двенадцать твоих хвостов,
Возлюбленный мой
* * *
Я тебя не придумала.
Ты в самом деле есть —
И ты можешь сидеть за столом
Говорить, пить и есть,
А при виде меня замолкать и смотреть
Снизу вверх, исподлобья,
Как птицы и дети
С тревогой...
Но скажи, ради Бога —
Почему факт твоего бытия
Для меня подтверждает
Бытие Бога?
На мотив Киплинга
Жил-был дурак. Он молился всерьёз
(Впрочем, как Вы и Я)
Тряпкам, костям и пучку волос —
Р. Киплинг
Жил-был дурак, он влюбился так —
Сам был не рад дурак
Делал что нужно: дарил кольцо,
Мордой валился в снег
Выжег её дорогое лицо
У себя на изнанке век
А она ему не желала зла
Просто не поняла
В космосе холод и тишина,
Хаос случайных планет
Жил-был дурак, он влюбился, на
И тут как раз началась война...
И дурака больше нет.
* * *
Наклонись ко мне со своих высот.
Где попросят сто — мы даём пятьсот.
Где прикажут петь — мы ещё и спляшем.
Подойди-ка ближе, валет марьяжный.
Посмотри, дружок, мы не так, не те…
Ох, и холодно было лететь в пустоте!
То ли вверх, то ли вниз — а всё мимо, мимо.
Без тебя тут было невыносимо.
Вот и прожили мы — или да, или не?
Заходи поскорей и ложись, белый сне...
* * *
Замутился родник — всё со дна поднялось,
И дворянская спесь, и мужицкая кость,
Польский говор — и польский гонор,
Горечь астр, сладость роз,
И прохожий до слёз,
До ломоты — глотал из ковша…
Всё шептал: «А вода хороша».
Из больницы
1
В нашей палате — наши законы,
Стыдно плакать — учись смеяться.
Лихо отплясывают паяцы,
Яркий костюмчик изъела моль,
Бред забивает в голову гвозди...
Царь-плотник,
сруби-ка мне в небо мостик!
Господи, на всё Твоя боль.
2
Под окном замерзает тополь по пояс в грязном снегу.
То издаю вопли, то вообще ни гу-гу.
Фрахтуйте меня поскорее, пока я на вас не гляжу —
В чёрное бурое море я на заре выхожу.
Ради сирен, прекратите этот ужасный плач!
Вот маяка смотритель, он же — палатный врач.
Присаживается на койку: что, говорит, котик,
Наше с тобою дело — покой и антибиотик.
Солнца три дня не видно, воет снежный простор,
Я выхожу, качаясь, в качающийся коридор.
Здесь опасный фарватер, плохо видно от слёз.
Клювик ломают ампуле — врезаюсь в подводный утёс.
Амба. Стихает ветер. Шхуна вмерзает в лёд.
Тополь в снегу по пояс небо из горла пьёт.
* * *
Всё малышкой по жизни, всё деточкой,
Всё теряя надежды и кольца...
Ах, стишочки, тетрадка в клеточку!
Подойди-ка сюда. Не бойся.
Уцепившись жадными пальцами,
Расспроси — не вспугни — не дыша,
Кем обласкана, где потаскана
Эта глупенькая душа.
А приглянется — забери совсем,
Без стихов, без надежд, без колец,
Если есть когда, если есть зачем,
Если есть куда, наконец.
* * *
Дремотное вагонное тепло,
ночных соседей трали, скажем, вали...
А нас с тобой такие черти драли,
так нас с тобой таскало и несло!..
Нам порознь было плохо, вместе — плохо,
а всё же и сейчас благословлю
те поезда, прекрасную эпоху
и молодость печальную мою...
* * *
Лети, душа, на все четыре стороны,
Всё разузнай, что в нашем рубеже:
Как долго-долго собирались вороны,
Как прискакали гномы на еже.
Как я лежала под осинкой ржавою,
А надо мной кипела толкотня —
Лесной народец лапками и жвалами
Растаскивал на атомы меня.
Лети, душа, на все четыре стороны
И не зови меня, и не буди.
Пусть будут листья мокрые да вороны
И радостная осень впереди.
* * *
Некогда говорил Якобсон Шкловскому:
Прикинься бумагой, если они придут с обыском
Дай срубить себя, ободрать, размолоть в древесную массу
Дай себя убелить паче снега —
И это не просто фраза
Будь пропущен между валиками и валами
И расплющен, и высушен и заполнен словами
Я возьму тебя на руки в страшном и радостном мае...
И они не поймают тебя, никогда не поймают.
* * *
и вдруг я подумала: что, если смерть — это Киану Ривз
вот я лежу в реанимации, из меня торчат провода и трубки
врачи мрачны: я порчу им статистику и веру в себя
родственники толпятся у дверей, и думают, в сущности:
скорей бы.
и вдруг в палату через окно въезжает мотоцикл
это Киану в белой майке и потёртых джинсах
он улыбается и говорит: не надоело тебе тут валяться?
поехали, говорит он мне и берёт за руку
Вместо больничной рубахи на мне сарафанчик,
который я носила в 88-м
и синие кеды «школьник»
Мы поедем сейчас далеко
сквозь город, мимо рек, лесов и полей
и будем ехать, пока мне не надоест
Мы приедем в единственный дом, который как бы дом детства
и в то же время самый удобный и уютный дом на свете
там вечно тянется вечер июля
я сижу на крыльце, на коленях книга
она не кончается никогда, и всё интереснее с каждой главой
и иногда из дома выходит Киану
приносит мне лимонад в запотевшем стакане.
А в доме звенят бокалы и вилки
там за столом сидят все, кто пришёл сюда раньше
иногда они тихонько поют «Хас-Булат удалой»
или «Группа крови на рукаве».
Опускаются синие сумерки,
пахнет клубничным вареньем,
хрен бы с ним, Киану, родной,
поехали.
| 
