|
Об авторе | Михаил Тяжев родился в городе Горьком в 1974 году. Окончил Литературный институт им. Горького, курс Сергея Есина. Член Союза писателей Москвы. Автор сборника рассказов «Фейерверк» (издательство «ЭКСМО»). Лауреат премий «О’Генри» 2017 и 2019 года за короткий рассказ; премии журнала «Новый мир» 2019 года, Бунинской премия за 2013 год.
Предыдущая публикация в журнале — рассказы «Люди» (№ 9 за 2022 год).
Михаил Тяжев
Карате
рассказ
Занятия по карате проходили в обычной школе вечером после уроков. В это же время на доме, который стоит против широкого спортзального окна, вспыхивают неоновые буквы «Мир Труд Май».
«Мир! Труд! Май!» — повторял про себя Ромка Кареткин, пухлый паренек лет пятнадцати, и пропускает маваши гери от худого жилистого Сани Гейнца, которого все называют немцем.
— Спишь? — рявкнул Саня. Кареткин в это время медленно опускался на пол. И видел перед собой перевернутое, как если бы все происходило в замедленном темпе, лицо немца, который теребил его. — С тобой все нормально? Алле, гараж!
Ромку отвели в раздевалку. Тренер уложил его на кушетку, откуда-то принес засаленную подушку-думку.
— Приляг, Ром. Надо. Давай, — и повернулся к немцу. — Ты чего наделал?
— Я думал, он блок поставит.
— Ты мне всех ребят искалечишь.
Через какое-то время Ромка пришел в себя, в голове его мутилось, он сунул вещи в рюкзак и вышел на улицу.
Темнело. Кареткин плелся к дому, у его подъезда два знакомых парня ломают ветки сирени, а старуха-татарка ругается на них.
— Миңгерәү, — шипела она своим беззубым ртом, по-татарски. — Глупец.
— Не ругайся, мать! — сказал паренек по прозвищу Бычок, он недавно откинулся с зоны. — На то она и сирень, чтобы рвать! Кто тебя так, Ром?
На лице у Ромки приличный синяк.
— Да это он карате занимается, — почти пропел, ударяя на последний слог, второй паренек, невысокий, с хитрыми глазками. Он проходил с Бычком по одному делу, но как свидетель, и все время, пока тот чалился, «грел» его.
— Как Брюс, значит, будешь.
Ромка молчал, что говорить, когда нечего говорить.
— Может, на озеро с нами? Там девчонки.
— Да он еще никогда, — ухмыльнулся второй.
— Пойду. Почему не пойти, — отвечает Кареткин. — Шмотки только закину.
Дома Ромка переоделся, взял полотенце.
— Таких девки любят, — сказал его отец, который бухал за столом. — Главное, не забывай бить в ответку!
По асфальту, который потрескался и пророс травой, шли гурьбой ребята с Ромкиного двора. Впереди Бычок. Он специально снял майку, чтобы показать свой синий вытатуированный гусарский эполет. Прохожие пугались их и шарахались в сторону.
Солнце опускалось ниже, но все так же по-летнему жгло. Из динамиков орал «Сектор газа»:
«Мне на днях исполнилось 16 лет,
Захотел я двухколёсный драндулет.
Я к батяне подошёл, сказал: «Купи,
Мне на «Яву» ты кусочек накопи».
Мой папаша был хронический алкаш,
Но, на счастье, на него напала блажь.
Он в квартире все бутылки пособрал
И на пару тысяч он посуду сдал.
«Яву», «Яву» взял я на халяву!
«Яву», «Яву» взял я на халяву!»
«Тону! Помогите!» — донеслось с середины озера. Люди сбились к берегу. Показывали пальцем, искали тонущую.
«Вон она!» — услышал Ромка, увидел всплеск на середине, скинул кроссовки, штаны и майку и бросился в воду.
Он плыл что было силы. Рядом с ним еще двое.
— Короче, парни! — проговорил один. — Кто первый, того и телка!
— Вроде она здесь была.
Они кружат на одном месте, девочки нигде нет. С берега им машут и показывают, где искать. Приближается лодка со спасателями.
— Эй, пацанва! Брысь отсюда. Сами еще утонете!.. — командует спасатель и стаскивает с себя тельняшку.
— Так поздно будет. Потом не достать! — сказал Ромка и нырнул.
Кареткин уходил на дно, в уши давило, и, не выдержав давления, вынырнул.
— Глубоко! — крикнул он, хватанув ртом воздух, точно рыба. — Яма!
Как только он это произнес, рядом с ним, точно поплавок, показалась голова девочки и тут же пошла на дно. Он за ней. Схватил ее за волосы, потащил наверх, а она тяжелая, тянет вниз.
С лодки прыгнул спасатель…
Девочку достали из воды. Ей было лет пятнадцать. Щуплая, с квадратными коленками. Спасатель положил ее животом на свое колено, перегнул, правильно надавил — и из нее хлынула вода.
Прибежала полная женщина с потекшей тушью под глазами.
— Где она? Оля! Доченька! Она жива?
«Ничего с ней, мамаша, не будет. Смотрели бы лучше. Следить надо за ребенком!» — неслось со всех сторон.
— Пацану спасибо! — сказал спасатель. — Если бы не он.
Девочка поднялась, поискала глазами кого-то, а затем, поджав ноги и скрестив руки на груди, начала дрожать. Ее знобило, как в жуткую простуду. Ей принесли и накинули на плечи одеяло.
— Спасибо вам, молодой человек! Как вас зовут? — обнимала Ромку мама девочки. — В какой школе ты учишься? Обязательно сообщу директору!..
Кареткин смутился и, улучив момент, ушел.
Познакомился он с немцем так. В первых числах сентября в их школу-интернат, где учился Ромка, приехали с показательным выступлением каратисты, или, как их тогда называли, рукопашники.
Воспитатели нагнали ребят в спортзал. А физрук объявил, что любой желающий может записаться в секцию.
Сначала спортсмены в белоснежных кимоно, на белых поясах которых красовались черные иероглифы, демонстрировали ката. Затем проходила имитация боя. После чего вышел Гейнц. У него был черный пояс. Перед ним поставили кирпичи, и он разбил их ребром ладони.
Кареткин как завороженный следил за его ударами. Ему хотелось так же. Но он был толст. Заметив его взгляд, Гейнц сказал:
— Парень, идите сюда!
— Я?
— Ну не я же!
— Иди, иди, Кареткин! — подтолкнул его физрук.
Гейнц дал ему в руки прямоугольный брусок сухой доски.
— Держите над собой.
Ромка поднял деревяшку.
— Так?
Гейнц крутанул эффектную вертушку и разбил доску надвое. Зал взорвался аплодисментами. Ребята обступили каратиста, трогали его за черный пояс, как если бы это придало им силу.
— Кто на запись? Построились! — проорал физрук. И его басовитый, годами выверенный голос, чтобы было слышно далеко, огласил огромный с высокими потолками спортзал.
Кареткин хотел протиснуться к каратисту. Но его без злобы оттеснили, и он, вздохнув обреченно, ушел.
Уже на выходе из школы Гейнц, закидывая рюкзак за спину, узнает его:
— Записался?
— Нет.
— Почему? Не хочешь, что ли?
— Я толстый.
— А я немец! Зато сейчас никто так не скажет. Запомни, парень! Бойцами не рождаются, ими становятся. А ты боец. Не испугался. Даже глазом не моргнул, когда я ногой бил. Моя фамилия Гейнц. Мы в двадцать седьмой школе занимаемся. Вечером, давай, приходи.
В свой первый тренировочный день Ромка разбил костяшки указательного и среднего пальцев, которые называются «кентос». Но домой шел счастливый. Ему хотелось показать всем: смотрите на мои кулаки, я честно занимался.
Было поздно. Отец сидел на кухне мрачный и пил водку. Закусывал луком и ржаным хлебом.
— Ты время видел? — стукнул он по столу кулаком.
— Я уроки сделал.
— Иди-ка сюда.
Ромка подошел к нему. Отец взял его руки в свои.
— Дрался? — спросил он.
— Нет. Я в карате записался.
— Значит, всех бить хочешь?
— Нет. Просто тренер говорит, что я боец.
— Может, и к лучшему. Слабым быть плохо. Хотя в Евангелии наоборот.
Ромкин отец полез на антресоль, вытянул из дальнего угла запыленный темно-синего цвета фотоальбом.
Раскрыл. Нашел фото, на котором он стоит на сцене концертного зала, над ним сверкающая стеклянная люстра, а вокруг серьезные дяди и тети с музыкальными инструментами.
— Первое мое выступление. Гайдн. Концерт для трубы с оркестром.
Ромка не знал ничего такого о нем и теперь, когда этот молчаливый, надломленный судьбой человек открывался ему, слушал его, затаив дыхание.
— Я играл на трубе, сын! — продолжал он, вытянул перед собой руки, и загудел на воображаемой трубе.
— А почему ты сейчас не играешь, пап?
— Потому что я начал лабать жмура! Играл на похоронах и поминках. Нужны были деньги. Там я встретил твою мать. Родился ты. Я начал играть снова. Меня звали в джаз-банд. Но этот гребаный амбушюр.
— Что это такое, пап?
— Это трагедия для трубача, сынок! Твоя мама считала, что я гений.
Выпал первый снег. Выбежав с перемены, Ромка кидался с одноклассниками снежками. Один попал прямо в лобовое стекло красной вазовской «девятки». Ребята разбежались и попрятались. Боковое окно машины приспустилось, и выглянул Гейнц.
— Ром! — позвал он. Ромка вышел из-за постамента, на котором стояла голова серебристого Ленина. — Ком цу мир! Давай, садись!
— У меня уроки еще.
— Поехали, говорю!
Кареткин забежал в раздевалку за курткой и, одеваясь на ходу, нахлобучивая кроличью шапку, выскочил на улицу, когда прозвенел звонок. Сел в машину.
— У тебя разве права есть? — сказал он.
— Сейчас время такое, что ничего не нужно. У кого сила, у того и права, — ответил немец и усмехнулся.
«Восьмерка» проехала улицу Кораблестроителей и свернула к заводу крупнопанельных деталей. Справа от дороги лежал и блестел миллионами сверкающих бисеринок бескрайний пустырь.
У проходной столпотворение — это рабочие скорее торопятся домой. Саня притормозил у стенда с фотографиями передовиков завода.
— Товарищ один просил помочь, — начал Гейнц. — Его нахлобучили на бабки.
Немец всматривался в толпу, как будто выискивал кого-то. Заметил, что один из рабочих свернул в сторону леса.
— Ты, если что, «на шухере»! — сказал он и вышел из машины.
— Куда мы идем? — Ромка вылез из машины и закрыл за собой дверь.
— Делать большое христианское дело. Да ты не дрейфь, все будет пучком.
— Я не дрейфлю.
— У работяг сегодня подсчет. Получка по-другому. Вот и пусть отдаст должок.
Они топали по снежной тропинке гуськом. Впереди работяга лет тридцати, они за ним. Работяга пошатывался, видно было, что под хмельком. На нем расстегнутый бушлат и пестрый «петушок» с надписью «Спорт». Идет напевает: «Карамболина, карамболетта! Ты королева красоты!»
Кареткин заметил, что за дорогой прохаживаются трое, и один, сутулый, переложил кастет из кармана в варежку.
«Бушлат» свернул к Пятому микрорайону, к нему надо идти через редкий сосняк. Узкая тропинка среди снега запорошена, и он часто оступается, проваливается под наст и чертыхается. Но настроение его от полученной зарплаты приподнято-веселое.
«Карамболина! Кармболетта!» — разносится по лесу.
Гейнц сбил его кулаком, ударив ребром ладони по шее. «Бушлат» упал, как подкошенный, но попытался подняться и, развернувшись на пацанов, зло усмехнулся: «Да я вас, козлы! Попутали чего?!»
Он не успел договорить. Немец взмахнул ногой маваши гери — и работяга вырубился. Ромка оглянулся — все было тихо, кругом ни души. Лишь падал редкий снег, когда испуганная птица вспархивала с ветки.
Гейнц обшарил карманы бушлата и забрал портмоне.
Вернулись в машину, сели. Немец раскрыл бумажник. В нем деньги. Много.
— Мы что, грабанули его? — поморщился Кареткин.
— Скажешь тоже. Взяли свое.
— Может, надо было поговорить с ним. Объяснить ему, что он не прав, должен.
— Ром, он был плохой человек. Если бы не мы его, он бы нас. Ты же сам видел. А вообще ты молодец! Держи, это твоя доля.
Гейнц протянул Ромке несколько красных с портретом Ленина червонцев.
Кареткин машинально взял их и сунул в карман.
— Купишь себе новое кимоно.
Отца в этот вечер не было. Не пришел он и позднее. Ромка спрятал деньги, решил, что выбросит их потом. Его трясло, и было очень стыдно оттого, что он сделал что-то гадкое. Но внутренний голос успокаивал его словами немца: «Мы помогаем. Он плохой человек».
Не спалось. Отца все так же не было. Кареткину мерещилось, что за окном тормозит милицейская машина и дом окружают, и по ступенькам бегут сапоги. Несколько раз поднимался и, стоя с боку от шторы, выглядывал в окно. И увидел, как через двор решительно, вышагивая широким шагом, идет человек в серой шинели и каракулевой шапке.
Кареткин спрятался в кладовку за мешок картошки, как делал раньше, когда играл с матерью в прятки.
В квартиру вошел его родной дядя, брат отца Виктор. Он был в милицейской шинели с погонами подполковника, с ним была его жена, низенькая, с высветленной челкой и укладкой, как у Индиры Ганди, — тетя Римма.
— Рома! — позвала она. — Ром! Странно, никого!
— Должно быть, на своем карате. Брат звонил, сказал, что он в секцию записался.
— Какая секция, Вить. Ты время видел. Час ночи.
Ромка хотел было выйти из своего укрытия. Он любил дядю Витю за его суровость и щедрость. К тому же и дядя был другой — ясный и понятный. Но услышал.
— Должно быть, ему уже сказали про отца. Говорил я Павлу: водка до добра не доведет. И вот результат. Башку проломили! Я всегда был за него. Хотел к себе в УВД водителем пристроить. Отказался. Я не мент. Мент ему противен. А я мент, и что теперь? Я, говорит, на завод, близко к дому.
— Как думаешь, найдут этих, которые его?
— Да местная шпана. Однозначно. Они только кастетом работают. Трое, говорят, их было… Я сводки проверил. Вчера там еще одного грабанули. Хорошо, не убили. По шее надавали. Но тех было двое.
Дядя Витя заглянул в детскую и тронул простынь.
— Теплая. Ром, куда ты спрятался? Давай, выходи.
Ромка заплакал, сам того не желая, ему очень стало жалко отца.
Дядя Витя вытащил его за руку.
— Что ж ты, брат, а? Ладно, давай спать. Утро вечера мудренее.
Через два дня привезли гроб, обитый кумачом. Под него задвинули металлический таз с марганцовкой. А к ушам покойника приложили по сырому яйцу.
Кареткин несколько раз подходил к нему и всматривался в заостренные черты лица: скулы, надбровные дуги и нос, который пересекал бордовый рубец. После чего Ромка вытащил деньги. Хотел было их швырнуть в мусорное ведро, но дядя Витя позвал: «Ром, выходим».
Кареткин сунул червонцы в куртку.
У церкви сгрузили гроб. Занесли. Батюшка начал отпевание. Ромка вышел во двор. Служка скоблил лопатой дорожку. У паперти сидел калека в телогрейке и собачьей шапке с распущенными ушами. Он подозвал мальчишку.
— Подь сюда, пацан. — Ромка подошел. — На вот. — Дал ему конфету. Ромка покосился на мужика. — Бери. Угощайся.
Кареткин взял конфету и, сунув ее в карман, нащупал деньги, вынул их и отдал мужичку. Лицо его, до этого морщинистое, расправилось от удивления:
— Много ты даешь, парень! — сказал он. — Родители ругать будут?
— Не будут.
— Это почему?
Кареткин промолчал.
Из церкви начали выходить люди. Вынесли отца. Загрузили через задний люк в ПАЗик. Сели и поехали.
На кладбище их дожидался какой-то малый в дубленке и пыжиковой шапке.
— Я пробил, товарищ подполковник. Военторговские это, — подскочил он к дяде Вите.
— Уверен?
— Стопудово. Двоих задержали. Валят на третьего.
— А его взяли?
— С этим сложности, товарищ полковник, — и он наклонился к нему и что-то сказал на ухо.
Земля была мерзлой. Старые гнилые доски гроба деда, который умер более двадцати лет назад, приняли на себя гроб из свежей сосны, того, которого он когда-то встречал из школы, подтирал задницу после горшка, ругал и учил играть на трубе.
Среди высоких и толстых берез, которые своими стволами, кажется, поддерживали зимнее белое небо, закопали отца.
Кареткин даже не плакал, совсем не было слез, одно лишь глупое отупение, от которого хотелось спать. Ромка глянул на дядю Витю, тот провел рукавом по лицу, другие тоже ревели и, чтобы быть как все, Кареткин украдкой сплюнул на ладонь и растер вокруг глаз.
На следующий день после тренировки Ромка сказал немцу:
— Помнишь военторговских?
— Ну.
— Это они убили моего отца. Один из них. Двое на него свалили.
— Откуда такая осведомленность?
— На похоронах мужики говорили. Били кастетом. Я видел, как один прятал кастет в варежку.
— И чего ты хочешь?
— Поможешь мне найти его?
— А как я тебе помогу?
— Ладно, я сам.
— Постой. Сам туда не суйся. Я что-нибудь придумаю.
Утром следующего дня Кареткин не пошел в школу, а поехал в сторону улицы Федосеенко.
Заглянул в магазин «Военторг», в котором продавалась военная амуниция и значки. Именно из-за этого магазина военный городок и живших там называли «военторговские».
Побродил по залу, бесцельно заглядывая на витрины. Спустился на улицу. Было свежо и не ветрено. Небо затянула вата облаков. Кареткин не знал, куда идти и где искать, как вдруг почувствовал, что его дергают за рукав. Обернулся: рядом стояла девочка лет пятнадцати в белой ушанке и светлом клетчатом пальто.
— Узнал?
Кареткин пожал плечами, нет, он видел ее впервые. Она была красивая, русая, ее голубые глаза как будто светились.
— А мы тебя искали, — сказала она и заулыбалась.
И тут Ромка Кареткин узнал девушку, что да, он знает ее, но где и при каких обстоятельствах видел, не помнил.
— Мама, папа! — запричитала она. — Смотрите, кто тут у нас! Это тот парень, который спас меня.
Отец девушки был высок, с удлиненным лицом и массивной челюстью. На нем ладно сидел зеленый полушубок с майорскими погонами. Он стоял у открытого капота своего темно-рыжего «Москвича 412», затем вытер руки и протянул пятерню.
— Ну, здравствуй, герой! — сказал он Кареткину. — Давай знакомиться. Меня Игнат Юрич зовут. Это моя дочь Оля. А это ее мама и по совместительству моя жена Вера Михайловна.
Мама девушки, полная и приятная, с миндалевидными зелеными глазами и в очках, посмотрела строго на Кареткина, как будто сомневалась, не ошиблась ли ее дочь.
— Что же вы сбежали, молодой человек? — сказала она.
— Я не сбегал.
— Куда же вы тогда исчезли?
— Не знаю.
— Вы посмотрите на него. Натворил делов: спас тонущую девушку и не знает ничего.
Кареткин вспомнил тонущую девушку и застеснялся, когда снова посмотрел на нее.
— Починил, Игнат? — спросила Вера Михайловна.
— Я же танкист! А любая техника в руках советского офицера превращается в ракету. Давайте все в машину, поедем пировать по такому случаю.
— Я не могу, — сказал Кареткин.
— Я обижусь. А если я обижаюсь — солдат плачет.
— Идемте. Мы вам так благодарны, — потянула его за руку Вера Михайловна. — Сделайте нам одолжение, нам будет приятно.
— В самом деле, чего ты? — сказала Оля. — Я тебя столько искала. Все школы обошла.
— Я в интернате учусь.
— Это который у ЗКПД?
— Да.
— Там я не была. Не подумала.
Подошел паренек в спортивной шапке-петушке SKI. Он держал руки в карманах и чуть сутулился. Кареткин узнал его — это был тот, кого он искал.
— Чего, бать, завел? — сказал он майору.
— Проводка перетерлась. Отсюда и замыкание, — ответил майор и сел за руль. — Ты едешь, что ли, Кость?
— Да у меня дела. Это кто? — кивнул он на Кареткина.
— Парень, который спас Олю. Помнишь, на озере?
Костя просиял лицом и протянул руку Кареткину.
— Круто. Спасибо. Помощь нужна будет, обращайся.
— Ладно, сделаешь там, что тебе надо, и давай домой. Мать таких пельмешек накрутила, — выпалил майор. — Герой, давай, садись. Или тебе особое приглашение нужно?
Кареткин отказался. Его мучила злоба, что он ничего не может сделать. Хотя, когда только приехал в этот район, представлял, как изобьет обидчика, как сделает ему больно.
Его нагнал Костя.
— Провожу, — поравнялся он с Ромкой.
— Зачем, я сам.
— Ты откуда такой малахольный?
— С Седьмого микрорайона.
— Тем более провожу.
Кареткин, когда шел рядом, косился на него, он уже не видел в нем обидчика. Разом его страшная месть испарилась, исчезла.
— А вообще, спасибки тебе за сестру. Она лучше меня. В театралку хочет поступать, — разглагольствовал Костя, его словно прорвало.
Подошли парни, несколько человек, все в мятых, жеваных куртках и норковых шапках.
— Сигареткой угостишь? — начал один издалека.
— Он со мной, парни, — сказал Костя. Парни отвалили так же незаметно, как и подошли.
Подъехал автобус. Кареткин пожал провожатому руку и уехал.
А весной, когда снег только-только растаял и был похож на линялую шкуру зайца, Гейнц повез Кареткина за кладбище.
— В бардачке глянь! — сказал он. Ромка открыл. Внутри лежали круглые на тонком черном капроновом ремешке часы марки «Луч». — Узнаешь?
— Это же батины.
«Восьмерка» взяла вправо и ушла, покачивая носом, словно корабль на волнах, в редкий сосновый лес. За ним маячил карьер с черной водой.
Про этот лес в народе говорили, что сюда бандиты ездят убивать.
Яма была вырыта у самых корней. Их изрубили, и они белели, как сломанные кости. Тут же горел костер. Возле него грелись двое, а в куче супеси торчали лопаты.
— Как дела? — сказал Гейнц копщикам.
— Хочет договориться.
Кареткин прошел к яме и остановился. На дне сидел брат Оли — Костя. Он узнал его.
— Что, брат! — хлопнул Ромку по плечу немец. — Он твоего отца грохнул.
— Я не убивал никого! — крикнул Костя.
— А часы?
Сунув руки в карман и втянув голову в плечи, Костя облокотился на стенку земли и пристально посмотрел на Ромку.
Кареткин отозвал Гейнца.
— Слушай, немец, давай не надо.
— Не понял? Ты же хотел.
— Я передумал.
— А я нет! — он вынул из-за пояса револьвер и крутанул барабан.
Ромка топал в сторону воды. Ушел довольно далеко и услышал за спиной хлопок. Несколько встревоженных птиц взлетели с веток, чтобы через мгновение снова опуститься и, поводя своими пуговичными глазами, смотреть на этот немигающий мир через кончик своего черного, словно графит, клюва.
Дома ждал дядя Витя. В прихожей — чемоданы, сумки, тюки и перевязанные бечевкой книги.
— Собирайся, будешь жить с нами, — сказал он.
— А как же школа?
— Я договорился обо всем. Здесь тебе больше делать нечего. А квартиру сдадим. Деньги на книжку. Вырастешь — потратишь.
А потом через много лет Кареткин, когда уже работал в милиции, получил в знак признания и заслуг два билета в театр. Отправился с женой. Играла гастрольная труппа. Пьеса «Трамвай желаний». В роли Бланш — Оля.
В антракте Кареткин был рассеян, все думал о ней, о ее брате… А после спектакля решил зайти.
Остановился у служебного входа.
— Ром, не понимаю, что случилось? — спрашивала его жена.
Ольга вышла. Ее обступили воздыхатели с цветами. Она принимала их и тут же передавала администратору, расписывалась в программках и театральных афишах.
— Спасибо! Спасибо! — повторяла Ольга. Остановилась перед Кареткиным. — А вам?
— Что нам?
— Вам нужно расписаться?
— Да, — жена Кареткина вынула записную книжку и протянула актрисе.
Ольга росчерком расписалась. А когда Кареткины садились в свой джип, обернулась. Она узнала того Ромку и хотела было вернуться, но передумала.
А немец? Что немец? Через год после того убийства в яме Гейнца расстрелял киллер. Об этом писали местные газеты.
| 
