Об авторе | Андрей Геннадиевич Поляков (09.06.1968, Симферополь) — русский поэт, прозаик, филолог, журналист. Стипендия Фонда Иосифа Бродского (2007), Премия Андрея Белого (2011), «Русская премия» (2014), Премия «Парабола» (2014), Государственная премия Республики Крым за 2022 год в номинации «Литература». Публикации в  «Знамени»: «Китайский десант», (№ 1, 2009); «Стихи о Родине», (№ 5, 2010); «…не говори “люблю” рыбе — и — кораблю!» (№ 11, 2012); «Как Салгир подо льдом»,( № 2, 2014); «Из Симферополя», (№ 4, 2016); «Орфей в залатанном халате», (№ 1, 2017); «На струнном орудии», (№ 1, 2018); «Последний Симферополь», (№ 5, 2019); «Лечебные Листья, летящие по лазарету», (№ 12, 2020); «Потерявший подкову», (№ 9, 2021); «Волнение зеркал», (№ 8, 2022); «Радиостанция “Последняя берлога”». (№ 5, 2023); «Поиски лодки». (№ 9, 2024); «Крымская соль» (№ 8, 2025). Живёт в Симферополе.

Андрей Поляков

Словами сонных ласточек и статуй

Открытки

I

«Теперь июльской стрекозы-гречанки

на воздухе прозрачны опечатки —

но для кого?» —

спросил прекрасный голос

Пушкин молчал

II

«Трудно представить простую картину яснее:

жизнь в этом августе изменилась разом

полнее и светлей стали будни

весёлость общая и бодрый вкус яблок!» —

вскричал прекрасный голос

Пушкин молчал

III

«Тонкое небо ночное подёрнуто нежною плёнкой

летне-лунною немочью бледною

пеплом словесным:

словно дыханья касаюсь поэта ли

птицы

или кентавра...» —

сказал прекрасный голос

Пушкин молчал

Спасибо

Светлей от Бога было на земле

сто лет назад... Спасибо и за это

Тебе спасибо, лампа у поэта на столе

за ближний свет... Нам не хватает света...

Нам не хватает. Не хватает нам

переплетенья ласточек и чаек

когда чинара веткою качает

и царь-июль идёт по крымским головам

Он как бы что ли типа озарит

вот этот стол и эту вот бумагу

руки и ветки ветреную тягу

и чудо-ноготки одной из аонид

летняя студентка

Лето теряет пыль от тополей в июле —

улиц недостаёт перебежать к Салгиру

Солнце стоит, как царь или огонь с глазами —

что же, давайте спать: видеть глаза и царства!

I

Липа, тополь, платан и берёза

           деревянные летние вещи —

                       вы подсвечены слева и справа

                                   несерьёзным и нежным дождём

Я хотел бы, как песню, запомнить

           этот вечер в начале июля

                       этот скверик и эти коленки —

                                   эти ноги, о ноги души!

II

Любовь, как зеркало, слепа

           студентка летняя глупа —

                       бегут с бутылкой пепси-колы

                                   коленей голые глаголы

Коленок смуглые глаголы

           летят с бутылкой кока-колы

                       филолог летняя глупа —

                                   любовь, как лексика, слепа

если месяц — то август

Этот ветер, послушай, свистит

           этот лист убедительно жжётся

на губах молодых аонид в жёлтом парке

осеннем...

Проснётся ­—

           если месяц, то август, а нет —

в тихой боли сердечной вернётся

полусон без особых примет

           запоздалое летнее солнце

виновато скудеющий свет

Сердце Эвридики

…сырое сердце Эвридики

будешь жрать в дневном бреду

(будешь кушать в оголённой зауми дневной)

с высоты ли Симферополя станешь карими глазами ловить-веселить

и не пепел и не дым, а ветер к вечеру Тавриды

а потом уйдёшь из дома, на троллейбус сядешь быстрый

и троллейбус понесётся так легко-далеко

за город пыльный и печальный, всё в поля, в поля

в страны клевера, лаванды, вереска, полыни...

В троллейбусе маленький ангел

сказал тебе как-нибудь так:

«Поэзия может взять тебя за руку

а религия может тебя удивить

но слабость с которой

большинство из вас соглашается на обладание

посмертными крыльями заслуживает не презрения

по двум причинам о первой из них мне ничего

не известно а о второй я собираюсь молчать

до тех пор пока победы на филологическом

факультете не научатся принимать за поражения...»

Троллейбус спешил как безумный

вид города стал отдаляться назад

Троллейбус шёл без остановок Симферополь остался

далеко позади тело ангела было тебе незнакомо

болела голова и сильно хотелось пить

Дождь в шестидесятые

мы пойдём танцевать... а потом не расскажем про это

за мостом, за рекою, вокзалом

за жёлтым холмом

летний дождик-философ ударит в сутулые плечи:

для чего мы живём, молодые —

зачем мы живём?

я в слезах драгоценных, в слезах навсегда и когда-то —

летний дождь в каждой капле

искрится крещальной водой:

как они танцевали, родители наши святые

ни за что никогда никому

Симферополь родной!!!

Споём детскую небольшую песню

               Легко ли петь о доме в облаках

               словами сонных ласточек и статуй

               и хлеб зерна потерянного сада

               хранить, как поцелуи, на губах?

               (Сдержи слова, как надо и не надо

               дождливых ласточек непрочная преграда!)

Всадники под стеклом приподняли на копьях замки

Маки стоят на столе, похожие на не маки

«Вот и неделя ушла!» говорим, уважая Бога

и улыбаясь друг другу, словно больные люди

В маленьком молоке язык не кажется горьким

хлеб твой белее плеча, а плечо — прозрачнее хлеба

так нам ли, медля с дарами, отдалёнными летним солнцем

песню смолчать воскресную о молоке и хлебе?

Будем любить стишок непонятный (теперь понятный)

не про облако высоты в пышно-бледном от крыльев небе

и не о том как ты за плащами советских статуй

прятала Мандельштам, воплощённый в хорошем камне

а про то, что вдруг: в молоке язык не чувствует цвета

что твой хлеб моложе плеча, а плечо — прекраснее хлеба

что песню поём (такую) детскую, небольшую

ой да песню дождя и ласточек — о молоке и хлебе!

Ф

                                      Он прав — опять ф…

                                                                      Ахматова

Когда с домов сползает позолота

и крыши снега чешуёй дрожат

от фонаря до поворота

когтями света сумрак сжат

Когда к гортани, к лёгким липнут крыши

ты полуплачешь, полуполуспишь

ты говоришь, как ветер дышит

на уровне драконьих крыш

Тогда всё задыхается… Но снова

фигня-зима, надёжная, как встарь

тебя под руку взять готова

и высоко поднять фонарь

Она идёт, как Блок, с лицом бескровным

мертвей-живей, чем рыбы на лотке

по ледяным хрустящим зёрнам

плечо к плечу, щека к щеке

Одна фигня за внутреннюю стужу

не признаёт своей-твоей вины

стараясь вывернуть наружу

колодец чёрной глубины

Слащёв

Мы отступали за Крымом… Всходила луна

в лёгкие наши ряды приходила Пощада…

Но ничего мне, о Господи, больше не надо —

только скакать, в золотые звеня стремена...

Только скакать, наполняя собой синеву

то Палестины, то, Господи, сонной России…

Только летать — ничего мы взамен не просили

только звенеть в стремена наяву, наяву…

Весенний вечер в Симферополе

Люблю весенний вечер в синем городе

когда коты похожи на людей

когда луна, как лампочка на проводе

висит над скорбной лысиной моей

Не угасай, луна! Останься! Погоди-ка!

Давай-ка поблестим совместно у ворот!

Фонарь мигает — заблудился кот

забрёл сюда случайно кукиш дикий

Не правда ли, коты похожи на людей?

Весенний вечер чрезвычайно долог

Скрипят калитки где-то веселей

и тёплый ветерок бежит за ворот

Сентябрь (подросток в сумерках)

По-китайски звенит

           пустое ведро

                       вечером во дворе

Женский смех несмешной

           курят соседки в беседке

                       кот играет листвой

Спрятался поздний свет

           закат прошёл осторожно

                       негромкое время осени

Всё теперь — тишина

           всё теперь — растворение мира

                       В третьем справа от клёна окне

                                   дышит одна темнота

Октябрь 2018 года

Больна твоя нога в окровавлённой мгле

противен голос, неприятна речь...

Но всё же крови, как любой воде

нужна любовь, чтоб жить, звучать и течь

Всё меньше слов живых — кружатся тени тихо

искусство превратилось в горький вкус теней —

а ты в автобусе (обиженный Орфей)

больной ногой стихи выстукиваешь...

7 ноября 2017 года

Вон обрывок газеты качается в чёрной воде

и звезда отзывается Вега лисе или цапле...

Говорю тебе, горло болит, да и руки озябли

словно ты, как ребёнок, руками тянулся к звезде

Ноют ноги и губы немеют, и кровь, как медуза

ты остался один от Советского, что ли, Союза —

ни лисица, ни цапля тебе не помогут в беде

Цицерон

болтливый но трава надёжный но змея

темнеющий но белая ворона

он как солдат идёт идёт внутри меня

далёко от трибун, но здесь, у неба склона.

А голосом своим он Бога предаёт!

Полуночный чудак, наполненный страданьем!

Любитель всяких пуль внутри меня идёт,

и ждёт тебя — грозой, и грезит — ожиданьем.

Сон-сонет

               ...смолкает музыка... и рыба голубая

               приоткрывает губы возле сердца —

               и сон кончается... и сердце, как живое

               всплывает в пустоту, навстречу солнцу

               и утро начинается... как сон

               который наяву произнесён...

Стреляющий последней тишиной

приснился лес осенний предо мной

осенний, я сказал? да нет, ошибся —

то зимний лес передо мной приснился

то снег стрелял последней тишиной

то я стоял во сне перед собой

то зимний лес стрелял в меня собою

шёл тихий бой зимою голубою

шёл тихий снег зимою голубой

а я стоял во сне перед собой

и сам себе казался тишиною

глубокою зимою голубою

и в тишине сонета снежный сон

я записал во сне со всех сторон

Переводчик

I

Дубового я не забуду бога, пока под кипарисом

не усну, и рейнскую сирень, романтику, весну

переведу так слабо, так убого

России на язык, на осени осин замедленную

речь, молитвенное пламя, к берёзовой руке

прижмусь, как блудный сын

не мраморной строкой, а мягкими губами...

И вот бубню, как дождь, губами, да, губами

мол, теплогубый свет спасёт меня от бед

Россия, дескать, мать... пустите сына к маме...

II

Вот вечерочек воскресный сменяется глупой неделей —

снова скакать, как сатиру, кому-то из нас...

Белые ставни Европы. Зимы неподкупная строгость

Тихая водка России течёт по стихам

Или я сделал неправду советскую что ли —

кухню покинул, сатиром скользнул на мороз?

Тёплые варежки руки спасают от боли

тёплое сердце всё бьётся и бьётся всерьёз

Близорукость кентавра

Тело твоё я могу разглядеть

                       сквозь покровы одежды, о дева...

Душу свою поскорей покажи

                       сквозь раздетого тела покров!

Голая девушка

               Где ада нет, там будет рай —

               я верю в это!

               Летай, душа моя, играй —

               смеши поэта!

Купальщица, кусты и лопухи

вечерний ветерок вокруг гуляет

и если есть у девушки грехи

так только в том, что изредка чихает

Река блестит, как попа, как стихи...

Вдруг поцелуй, как бабочка, взлетает!

Какой ещё ты хочешь чепухи

о чём ещё душа твоя мечтает?

На поцелуй купальщицы в кустах

бросается душа с упрёком: «Ах! —

ах, почему её поцеловал ты?»

Летейский ветерок поёт вокруг

а мы с тобой молчим, покойный друг

в раю немногословны, как прибалты

Юбилейное

Бесчинствовал ли я? О да, бесчинствовал!

и разное откладывал на старость:

обилие цветов и бабочек в стихах

и многопёстрые бутылок этикетки

пробежки по луной залитой улице

навстречу звёздным выпившим гостям

сквозь матерок на ветерке весеннем

но всё же и ко мне склонялась Музыка

в младенчестве сновидческом моём

и в лысину дитя поцеловав

благословляла на позорный подвиг

поэта русского... а я в ответ кричал —

грядущие бесчинства и стихи

рождая откликом на первый крик младенца

Симферопольцы

I

Мне Симферополь в несколько минут

представился печальным, о, печальным —

как будто нас похоронили тут

как в зеркале огромном и хрустальном

Мы жили плохо: книги и вино

немного похоти, немного и молитвы

немного солнышка в январское окно

и розовой воды, и серебристой бритвы

И я сказал себе: подумай, идиот

о родине, о смерти, о разлуке

о лучшей музыке, где вечно снег идёт

и к снегу Блок протягивает руки

II

Казалось бы, чему ещё казаться?

Носить замысловатые обновки?

Плеча легко и вежливо касаться

какой-то незнакомой Незнакомки

в России, на трамвайной остановке

под розоватым снегом, в цвет заката

где мы чудим без лишних обещаний

где были мы, пока не обнищали

писатели с хрущёвского плаката

с незримыми крылами на спине...

Где облаков не виновата вата

что жизнь моя — живой казалась мне