НАБЛЮДАТЕЛЬ

рецензии

Поэзия, подглядывающая себя

Даня Данильченко. Московские прятки: стихи. — М.: Журнал на коленке, 2026.

В ТГ-канале молодого поэта Дани Данильченко публикуемое стихотворение обычно сопровождается визуальной частью, которая никогда не является классической книжной иллюстрацией, дублирующей текстуальный сюжет. Иллюстрация относится к тексту лишь опосредованно, трансформируя его смысл или контрастируя с ним. При такой репрезентации стихотворение, прочитанное до и после взгляда на визуальную часть, можно, по сути, считать двумя разными версиями текста.

В только что вышедшей книге те же стихи публикуются без иллюстраций. В таком виде они успешно притворяются усредненной подцензурной советской поэзией шестидесятников, перенимая многие ее черты: простоту ритма и рифмы (рифма «тень — день» встречается даже дважды), незатейливость сюжетных линий и лексического материала (наивная лирика о детских влюбленностях, готовые языковые формулы типа «возьмем на карандаш», «пиши пропало»), а также общую прозаичность высказывания («вдруг надпись на машине ЗИЛ / напомнила, что мы забыли / зайти за хлебом»). Наконец, текст то и дело эксплуатирует бытовую предметность советского мира (уже упомянутый ЗИЛ, пилюли, пятнашки) и в большинстве случаев старательно игнорирует современную реальность, лишь изредка случайно упоминая, например, «граффити, стикеры и маркер». Именно стерильность, этическая и политическая, создавала в советской литературе и советском кино эффект светлого, «неиспорченного» мира — мифа, по которому до сих пор иногда тоскуют представители старших поколений:

проходила ударно среда:

в подмосковье, вернее — под лобней

исподлобья взглянула, когда

прочитала с листа на платформе

под жужжанье электрощита

мне какой-то анапест трехстопный.

я прослушал — считал поезда.

                («О, весна без конца и без краю»)

Поскольку имитация получилась довольно удачной, важно определить, удается ли стихам Данильченко преодолеть границы советского поэтического мифа и как это происходит.

В аннотации к «Московским пряткам» читателю сразу даны некоторые инструкции по пользованию книгой: предполагается, что во время чтения он «подглядывает сквозь пальцы (читайте: строки)». Кроме того, на каждое стихотворение приходится единица счета, как в игре в прятки, причем в буквенном написании. Во-первых, это задает игровой характер текста и его восприятия, буквально устанавливает правила игры; во-вторых, это означает, что визуальность, несмотря на отсутствие иллюстраций, остается необходимой составляющей поэтической структуры. Счет функционирует как рамочный текст, а также создает динамику — это текстуализированное время. Страница, идущая за последним стихотворением, пуста; лишь в самом низу написано: «Я ИДУ ИСКАТЬ».

Игровая визуальность свойственна и самим стихам: в пространстве привычных декораций субъект обнаруживает детали, которые «остальные проглядели». Цель его поиска — реальность языковая, а не физическая.  Реализм в общепринятом смысле здесь отсутствует, а визуальность выполняет трансформирующую функцию. Возьмем отрывок из стихотворения «Диктант»: «перебелили свой диктант. / идем в снежинках, как в побелке». Побелка здесь возникает, скорее, не метафорически, а посредством визуально-языковых метаморфоз (Апулей, конечно, тоже упоминается в книге). То же происходит и в «Рыбалке», почти полностью построенной на трансформациях: ряды фонетических сближений «блестело — блесна — оборот водоема»; «ряска — краска», а также концовка «клевали носом на рыбалке», где зрительный образ преобразуется соположением слов «клевать» и «рыбалка». В результате субъекты действия становятся объектами, а «блесна на обороте водоема» как будто перемещает действие под воду. Запах краски на фоне описаний природы также сообщает о том, что мы находимся в реальности текста, то есть сознания.

Итак, готовая текстуальная реальность в книге Данильченко используется в качестве отправной точки. Эта реальность уже находится на грани преображения, перехода: «допустим, полдень (или что-то вроде)». «Из города — в область познания», — заявляет одно из стихотворений. Игра заводит текст в античную литературу, во вселенные архетипов, где Сады, Старик, Полдень, Пожилая Женщина единичны. В то же время очевидно, что книга — детская, а ее вселенные — уменьшенные, безопасные модели настоящего человеческого мира. Поскольку в прятки невозможно играть бесконечно, то финальная фраза книги Данильченко с нулевым поэтическим текстом над ней, видимо, символизирует возможность (и даже момент) выхода из мифической реальности, которую «детский» герой использовал для своей лингви­стической и когнитивной игры; возможность взросления и освобождения взгляда и сознания для будущего поиска.

Влада Баронец