НАБЛЮДАТЕЛЬ

рецензии

Опыт из лепета

Андрей Сен-Сеньков. Стихотворения, сидящие на двух стульях. Русско-английская билингва / Пер. на англ. Эммы Джордж, иллюстрации Кадыржан Хайрулин, Асия Хайрулина.  — Алматы: UGAR.kz, 2025.

Поэт, прозаик, переводчик Андрей Сен-Сеньков, лауреат премии Андрея Белого, автор многочисленных поэтических сборников, работает в жанре метафорической миниатюры, визуальной поэзии. Казалось бы, в его новой книге всего десять стихотворений и столько же иллюстраций — торжество минимализма! Но в ее текст и визуальный ряд можно погружаться, как в море, отходя все дальше от берега — сначала по колено, по пояс, по грудь — и вот ты уже плывешь, забыв обо всем.

Первое впечатление — грань экфрасиса. Иллюстрации Кадыржана и Асии Хайруллиных, подобно работам Магритта или Дали, предполагают множество прочтений, из которых поэт выбирает одно, наиболее близкое ему. Этот диалог текста и изображения — не те ли самые два стула из заголовка? Или речь о двух ойкуменах — российской и казахстанской?

Книга открывается мощным историческим жестом: Древний Рим Тацита, теснота его центра, задают экзистенциальные координаты происходящего. Человек с окраин попадает в сердцевину мира, который сшибает его с ног. Но и пустота способна нанести удар. А может и расцвести, стать метафорой творчества, вырастающего на голом месте.

Пустота наполняет кабинет следователя перед допросом. Или после. И это не рядовой следак, а Вечный или Великий Следователь, быть может, даже сам Великий Инквизитор. Да уж не Время ли само допрашивает человека о его сущности?

И возникает «картина внутри картины». Но способна ли она существовать сама по себе? Нужна ли опора, и как определить границу? Вопрос мировоззренческий. И еще вопрос из разряда вечных: «Зачем?», «В чем цель того, чтобы отличаться?» Разумеется, вопрос этот риторический, ибо, чтобы быть (именно это и означает существовать самому по себе), надо отличаться. Но как? Нужны, полагает Сен-Сеньков, «четыре окошка». К слову, Марк Стрэнд с той же целью все время движется, ибо остановка неминуемо формирует пустоту в бытии:

Каждым шагом своим

воздух я раздвигаю,

и неизменно

он заполняет

прогалы,

что оставило тело.

Если первые стихотворения невольно наводили на размышления о России, которую поэт покинул в 2022 году, то в третьем — в книгу врывается Казахстан с его «сорокаградусным солнцем июля». Палитра восприятия меняется: Солнце потягивает коньяк через соломинки спинки стула, а обои комнаты тянутся к солнцу, влюбляясь. Им «хочется стать немного особенными… немного немногим». Это о скромности или о смирении? Или о маленьком человеке? Загадки щедро рассыпаны на каждой странице книги, как коаны. Как найти равновесие с одной ножкой стула?

Выразительные формулировки Сен-Сенькова афористичны в своем минимализме: «Первая половина любой дороги ведет в пустыню, вторая — из пустыни». Казалось бы, ну да, Казахстан ведь — кругом степи да пустыни, — что такого? Но читаем дальше: «Путешествие внутрь овоща не делится на два. Попавший внутрь остается там навсегда». Похоже, речь все-таки идет о внутренней пустыне, по которой обречен идти настоящий художник, «вечный кочевник субъективности», по Фёдору Гирёнку. В этом столкновении с Ничто победа не гарантирована — либо превратишься в овощ, либо сам станешь волшебником, созидающим новые миры.

Итак, шутки в сторону, все серьезно — речь идет о жизни или смерти. «Можно ли овощу стать убитым деревом», из которого построят дом для художника? Думается, это метафора пассивности, утраты корней, жизненной ориентации, утраты условий для творчества. В построенном доме, продолжает поэт, живут «мыши и гвозди-невидимки» — тоска, память, невидимые раны.

Путешествие внутрь себя привело к остановке времени. На пороге вечность, стул начинает обратное превращение «в клен или вишню», из которых он был изготовлен. Это момент предвкушения цветения, ожидание красоты.

Метафора застывшего времени разворачивается поэтом в образ букета перед лицом смерти. С высоты птичьего полета в ночном небе дома видны как цветы, но «каким невероятным птицам принадлежат эти глаза?». Сирину, Гамаюну, Алконосту или иным, неведомым? Букет визуальных ощущений, обонятельных, слуховых. Что это за букет? Быть может, идея букета, его эйдос?

И вот небо проливается дождем. Для алматинского лета это нерядовое событие, сравнимое с посещением инопланетян. Иногда дождинки «зависают между небом и землей». Уж не поэты ли они, как знать?

Струящийся изнутри свет вещей, полупрозрачных, словно скинувших свою земную оболочку и являющих нам свою сокровенную, обычно невидимую сущность — сквозной сюжет всей книги. Казалось бы, бутылка, яблоко и бокал на столе — что может быть проще? Но речь не о вещах, а об их образах и голосах. В яблоке просвечивает дух Рембрандта, в казахском городе — дух Амстердама, а из тьмы высвечивается пульс жизни, счастливой жизни.

Как вообще рождается любая вещь, например, снег? Все начинается с желания: «снегу очень хочется появиться». Но получается не всегда. Только по любви. Земля притягивает его, и снег с радостью летит навстречу. Навстречу «невиданным существам», ожидая, «как его встретят и обнимут». В этой игре участвует и солнце, маленькая волшебная монетка размером с тенге.

А что же поэт? Он, как тень, одинок и «печально двухмерен», он как белый цветок или — снегу под стать — белый дождь. Он бесправному снегу не в силах помочь, ведь обидчик в другом измерении. И к тому же он столь далеко…

Состояние творца всегда хрупко. Бесправен, он всегда на краю, на границе, но всегда в движении, в устремлении к новой красоте.

Сергей Батонов