НАБЛЮДАТЕЛЬ

рецензии

Некие тени чувств

Роман Шмараков. К отцу своему, к жнецам: роман. — СПб.: Азбука, 2025. — (Азбука. Голоса).

Читателей, предпочитающих «живую прозу», суть которой определил Владимир Набоков в стихотворении «Толстой», вряд ли увлечет роман, созданный в границах филологической прозы. Сразу замечу, что границы — нежесткие, скорее, размытые, поскольку текст лишь частично касается самой литературы и литературоведческой проблематики: задевая в диалогах Души и Фортуны особенности восклицания, олицетворения и так далее, — более склоняясь к литературно-художественной игре. Некоторые размышления любопытны, например, об аллегории: «Если же аллегория делается темной, так что проникнуть в нее нельзя без значительного усилия, такой троп называется энигмой». Думаю, и весь текст можно отнести к аллегории, причем не к энигме: литературная игра нередко скрывает вполне серьезные размышления и актуальные аналогии. И вот что кажется интересным: в отличие от прозы, которую вполне правомерно назвать культурологической (пример высокого уровня такой литературы — романы Евгения Водолазкина), в основе которой — концепт, и про героев которой нельзя сказать словами Набокова о героях Льва Толстого «живые люди», поскольку их фигуры выстраиваются концептуально, филологическая проза имеет «признаки жизни». Частый ее прием — стилизация предоставляет автору возможность, спрятавшись под маской, раскрыть перед читателем «некие тени чувств, и притом властительные: они влекут и заставляют нас плакать над вымыслом…». Так и происходит в эпистолярной стилизации Шмаракова — «некие тени чувств» иногда буквально пронизывают текст: «Куда побегу? что предприму? Нет путей к бегству. Покрывает меня океан, свирепые волны хлебещут, и погруженный мой челн не познает возврата. Кто я есмь? кто я был? откуда родом? как прозываюсь? человек я или кошель с черепками? Не знаю. Все сговорилось против меня: Отец милосердый, сжалься, помоги жалкому, надежда моя, вышний Отец!». Герой романа, священник замка, сочиняет письма давно умершим знаменитым людям, оставившим литературное наследие. Это Франция, конец XII века, а среди адресатов Марк Туллий Цицерон, Евсевий Иероним, пресвитер Вифлеемский, христианский богослов Фирмиан Лактанций… Исторические документы свидетельствует, что средневековое духовенство вело постоянную переписку, и герой романа порой обращается и к адресату-современнику, о чем сообщает в письмах почившим. Основная сюжетная линия писем: участие господина, хозяина замка, в Крестовом походе, путь в Палестину, ожидание возвращения и рассказ о том, почему знатный пилигрим так Палестины и не достиг. Каждая точка путешествия: Сицилия, Крит, Кипр — разворачивается отдельной занимательной историей. И одна из историй — о лесном демоне Кипра — должна сыграть двойную роль: обострить сюжет, придав ему таинственность, и одновременно послужить нравственной оценке охоты: «Если же посмотрим на изобретение и начало охотничьего искусства, откроется, что оно от истоков своих осквернено <…> Не лучше и начало птичьей охоты, хоть не от срама произошедшей, но от великой скорби...».

К сожалению, загадочная линия сюжета тонет под ощутимым перевесом самого приема — вставных новелл. Каждая из них по-своему занимательна: в некоторых — широко известные курьезные случаи («столько-то лет назад шли дожди из лягушек, из рыбы, даже из мышей»), в других — любопытные факты исторических хроник, не столь важно, истинные или мнимые, интересные истории (о заключении брака между королем Англии и дочерью короля Наваррского, о пилигриме Рене и коне, о юноше и магических свойствах доставшегося ему щита и так далее). Автор писем склоняется к душеполезной назидательности: «Трех спутников мог ты найти — чтение, деяние и молитву», — но так обильно насыщает витиеватый текст цветистостью, аллюзиями, скрытыми цитатами, щедро используя мифологию, отсылая к историческим параллелям, что более выказывает свои скрытые писательские амбиции и честолюбие, как и отмечено в аннотации. Вспомнив воспитательные письма Сенеки молодому другу, читатель легко догадается, что главному герою романа до мудрости очень далеко. Однако будем справедливы: священник и сам страдает от своей раздвоенности, от опасной болезненной черной тени, пробуждающейся ночью. Это еще одна, правда, внезапно оборванная (или, если мягче, неожиданно завершенная) нить эпистолярного сюжета: «Знаю теперь несомнительно, что этот человек, в ночи бродящий, людей страшащий, с незнаемым обликом, слывущий призраком, — я, я сам, один я, никто, кроме меня!» До пугающего экстрима «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда» Роберта Льюиса Стивенсона дело не доходит, зато читателя ожидает всплывшая демоническая лесная линия: вернувшийся господин внезапно едва не обрушил «нещадный гнев на человека, ему незнакомого и к тому же отягощенного сухою левою рукою…». А затем в замке появляется гость, у коего скрыта под повязкой одна рука. Этот гость склоняет господина к охоте на кабанов... В общем, читайте и, теша свою любознательность, отыскивайте в тексте намеренные параллели, угадывая их траекторию. К примеру, история с найденным кольцом в пойманной рыбе и «знаменитая история самосского владыки» Поликрата, когда-то впечатлившая Льва Толстого, о большом счастье, завершившемся большим несчастьем, — намекают на вероятность трагического конца главной истории: путешествия и возвращения. Поскольку исторические персоны и мифология обильно вплетены в занимательные сюжеты, роман весьма подошел бы для дополнительного чтения студентам-филологам, приятно, без скуки и напряжения повышая уровень их знаний. Тем более что Роман Шмараков — остепененный филолог, переводчик, знаток античной и средневековой культуры, преподаватель Санкт-Петербургского филиала НИУ ВШЭ.

Мария Бушуева