КОНФЕРЕНЦ-ЗАЛ

Писатель: попытка (само)идентификации

Бывает, что писателями себя называют авторы всего одной книги, изданной за собственный счет. Но бывает и так, что авторы многих успешных книг, выпущенных крупными издательствами, писателями себя не считают. Случается, литературными критиками называют книжных обозревателей и блогеров, не написавших ни одной литературно-критической статьи. Есть и другие ситуации.

Редакция «Знамени» пригласила литераторов ответить на вопросы:

1) Кто, на ваш взгляд, сегодня может называться прозаиком, поэтом, критиком? Каковы критерии такого обозначения?

2) Как бы вы идентифицировали себя как литератора?

Сергей Беляков

(1) Здесь не может быть четких критериев. Даже самый очевидный: признание читателей и признание профессионального сообщества (других писателей и критиков). Есть очень талантливые начинающие писатели или писатели, которых пока не заметили, которым не повезло. Но одаренные, настоящие. Их признание впереди. Есть лауреаты литературных премий, которые были и остались графоманами. С литературной критикой как жанром еще сложнее. Сейчас как будто исчезает граница не только между книжными обозревателями, блогерами и критиками, но и между рецензией и читательским отзывом. Я встречал такие отзывы читателей на книги, что сделали бы честь хорошему рецензенту. Не думаю, что нынешнее положение вещей навсегда. Что профессия критика совершенно исчезнет, растворится в книжных блогах или в потоке читатель­ских отзывов. Возможно, она снова вернется со временем как особый литературный жанр, но сейчас ситуация именно такая. Профессиональная критика как будто растворяется. Впрочем, заметна и еще одна тенденция. Распространилась филологическая критика. Профессиональные литературоведы пишут статьи и рецензии так, как они привыкли, прибегая к сложному инструментарию литературоведения и к его нечеловеческому наукообразному языку. Несколько лет назад это было заметно в критике поэзии. Но если литературоведы остаются верны своим методам и своему языку, то к профессии критика они все же не относятся.

(2) Не раз повторял и снова повторяю слова Чехова: «Сказать “я писатель” — все равно что сказать “я красивый”». Прежде всего, я историк. Так и в моем университетском дипломе написано. Но история — это не только наука. История в большей степени — искусство. Недаром же вторую по счету Нобелевскую премию по литературе получил в 1902 году знаменитый немецкий историк Теодор Моммзен. Его признали «величайшим современным автором исторического письма». Уинстон Черчилль получил премию по литературе «за высокое искусство исторического и биографического описания», а в сущности — за историческую публицистику. Лауреат 1970 года Александр Солженицын был выдающимся прозаиком, но самые его знаменитые и самые значимые для писателя книги — «Архипелаг ГУЛАГ» и «Красное колесо» — созданы на стыке литературы и науки, искусства и публицистики.

А вот современные авторы. Леонид Юзефович — серьезный прозаик, но больше всего я у него люблю книгу «Самодержец пустыни». А ведь Леонид Абрамович написал ее прежде всего как историк, документалист. Павел Басинский — известный критик и прозаик, но самые знаменитые его книги связаны именно с историей литературы. Алексей Варламов — замечательный прозаик, но при том — историк литературы, биограф Булгакова, Пришвина, Розанова, Шукшина.

Получается, что история литературы и даже сама историческая наука оказались в числе литературных жанров. И так было уже в XIX веке. «Вот книга по истории, которая читается как роман, более того — как детектив, где каждая страница содержит множество загадок, свой саспенс — даже если мы знаем и эту историю, и ее конец», — пишет современный исследователь Ф. Ксавье об «Истории Французской революции» Жюля Мишле.

Моя работа, работа историка, стала частью современной литературы. И даже в большей степени, чем я сам ожидал. Скажем, «Парижских мальчиков» я не случайно назвал романом. Это именно роман, только на сто процентов документальный. Так что я историк, но живу не столько в академической среде, сколько в мире литературном.

Сергей Боровиков

(1) В предложенном вопроснике прямо-таки вопиют в соседстве два определительных для авторов книг глагола: назвать и считать. Некогда поэт и критик Татьяна Бек, бывшая в дружбе как со мной, так и с главным редактором «Знамени», увидев в моем письме соседство слов поэт и Доризо, ответила — и, видимо, в воспитательных целях: такого поэта нет. То есть и назвать неприлично, и считать невозможно.

По мнению самой Татьяны Александровны и ее ревнивых коллег.

Но не многочисленных граждан, оценивших и полюбивших «Осенние листья», «А я люблю женатого», «На тот большак, на перекресток…», «Почему ж ты мне не встретилась?» и многие другие песни на стихи Доризо.

Почему же профессиональные литераторы не желают смириться с тем, что сколько-нибудь убедительные утверждения в предложенной теме просто-напросто невозможны! Литературная критика который век безуспешно тщится предложить бесспорные доказательства того, что же такое предлагаемый текст — ромашка или какашка, и они враз отодвигаются бесхитростным заявлением: «А мне нравится!».

Вот в наши дни внезапно, как черт из табакерки, явившийся ИИ легко свернул все непременные литературные принадлежности текста: языка вплоть до изысков слога, сюжета вплоть до витиеватых загадок, любой темы вплоть до имитации реальных ее проявлений. Он, гад, нагло заявляет потребителям и производителям культуры: «Вы хочете песен? Их есть у меня». Сколько угодно и без конца, только предложите. И я рад его наглости, едва вообразишь тьмы и тьмы тех, кто готов притворяться прозаиком, поэтом, художником, лектором, актером, композитором, ученым, преподавателем, режиссером, журналистом, присвоив себе право назваться, а стало быть, и считаться профессионалом в этих недоказуемо реальных областях человеческих профессий.

Посмотрите, какое оживление вызвали у множества тех, кто желает считаться узаконенным профессионалом, даже неуверенные попытки реанимировать Союз писателей: хочу туда, хочу к другим, хочу и буду там считаться равным. Тьфу!

(2) А про идентификацию прежде всего само… и говорить смешно. Чеховский Серебряков «по-прежнему от утра до глубокой ночи сидит у себя в кабинете и пишет. <…> Человек ровно двадцать пять лет читает и пишет об искусстве, ровно ничего не понимая в искусстве. Двадцать пять лет он пережевывает чужие мысли о реализме, натурализме и всяком другом вздоре. Двадцать пять лет он читает и пишет о том, что умным давно уже известно, а для глупых неинтересно: значит, двадцать пять лет переливает из пустого в порожнее. И в то же время какое самомнение! Какие претензии! Он вышел в отставку, и его не знает ни одна живая душа, он совершенно неизвестен; значит, двадцать пять лет он занимал чужое место»¹.

1 А.П. Чехов. Дядя Ваня // Полное собрание сочинений и писем в 30 томах. — М.: Наука, 1986. — Т. 13, с. 67.

Денис Драгунский

(1) Сегодня, как и вчера-позавчера, — любой, кто пишет прозу, стихи и критические статьи. И не только пишет, но и публикует их. При этом — постоянно, день за днем, год за годом, а не так, чтобы напечатал повесть и потом исчез лет на пять или десять. Желательно — в хороших журналах и издательствах. Конечно, могут спросить: «А какие журналы и издательства хорошие?» Ответ прост: известные читателям и критикам; те, о которых есть высокая степень согласия экспертов по поводу их качества. Кстати, в наше время хорошим местом для публикации может стать какой-нибудь сетевой ресурс и даже собственный блог автора, если у него много подписчиков. Еще желательнее — работать профессионально, то есть за деньги, и не просто за мимолетный гонорар, а за такие деньги, которые позволяют худо-бедно жить (покупать еду и одежду, оплачивать жилье); впрочем, я прекрасно понимаю, что такие требования в нынешних обстоятельствах нереальны для трех четвертей литераторов, особенно же для поэтов. Так что я придерживаюсь самого простого критерия: «Пишешь и публикуешь? Регулярно? В приличных местах? Значит, писатель!» И даже если ты пишешь плохо — то есть пошло, шаблонно, вычурно, претенциозно, неумело в смысле сюжета, неубедительно в смысле героев и социальной среды, глупо или злобно в смысле «что хотел сказать автор», и даже не в ладах с родным языком — не волнуйся. Ты все равно писатель. Плохой, нелепый, неумный — но писатель, с чем тебя и поздравляю.

Мне не нравится сакрализация писательской профессии. Чуть что, слышишь: «Как вы можете называть его писателем? Он мелкий литераторишка!» «Он поэт? Он просто бездарный стихоплет!» «Он критик? Он автор рекламных книжных обзоров! В лучшем случае рецензент!»

Успокойтесь. Писатель — это профессия, а не принадлежность к жреческому сословию. Тем более что «писатель — властитель дум, совесть нации» и т.п. — уже в далеком прошлом. Но эта священная аура сильно давит. Недавно, давая интервью по поводу новых правил маркировки книг, в которых есть некие мотивы, кхе-кхе, не рекомендованные детям до 18 лет, я сказал: «Ну что же, русскому писателю не привыкать жить в условиях цензуры». И тут же прикусил язык: да как же я дерзнул причислить себя к великому сонму русских писателей? Но потом перевел дух и перестал волноваться, поскольку я все-таки какой-никакой, а писатель, и при этом ни капельки не китайский и даже не португальский. Русский писатель, и все дела.

Хорошо немецким писателям: у них есть Dichter, Schriftsteller и Autor. Поэт, то есть Писатель с очень большой буквы; писатель в общепринятом смысле слова; и автор, то есть просто человек, который что-то пишет и публикует, в том числе и нон-фикшн. Кстати, Чуковский говорил о Короленко, что он в своей доброте «прогадал как поэт», но не как стихотворец, разумеется (Короленко стихами не баловался), а именно как писатель высшего разбора. Но все это — увы или к счастью — в далеком прошлом.

Когда писатель говорит о себе: «Я, собственно, не писатель, писатели — это Толстой и Фолкнер, а я так, перышком скребу (клаву амортизирую)» — перед нами типичное «смирение паче гордости», а проще говоря — кокетство.

(2) Да вот так, как описано выше. Писатель. Автор прозаических текстов, в основном новелл. Иногда журналист, теперь уже в сетевой прессе — но не журналист новостей и анализа, а, как говорили в старину, «газетный философ». Главное же в моей идентификации — постоянство литературной работы. Нельзя делать операции на сердце в свободное от основной работы время. Нельзя командовать армией по субботам и воскресеньям. Точно так же и литература — надо заниматься ею все время, с утра до вечера, не отвлекаясь более ни на что. Разве что пойти в магазин, купить что-нибудь к ужину и пройтись-размяться заодно.

Никита Елисеев

(1) Как сказал мне (с улыбкою) во время интервью один очень хороший кинорежиссер: «Вопрос на расширение — понимаю...».

Начать с того, что вопрос сформулирован… туманно: «Кто сегодня может называться прозаиком, поэтом, критиком?» «Называть-ся» — то есть называть себя? Ответ очевиден: кто хочет называть себя китайским императором, горшком, драматургом, эссеистом, романистом, поэтом, тот и может. Абсолютно не важно, опубликовал ли он одну книжку за свой счет, десять книжек за госсчет, сто книжек за счет издателей, не опубликовал ничего, но в столе у него лежит пьеса «Два копыта» (или роман «Мастер и Маргарита») или вывесил на сайте «Стихи.ру» стихотворение: «Наверно, тут бессильно слово, / Но память и жива, и горяча, / И вот целует Ленин Шелгунова, / И Шелгунов целует Ильича» (или напечатали в журнале «Костер» его «Балладу о маленьком буксире» — и всё) — хочет называть себя, пусть называет, кто ему в этом помешать может?

«Называть-ся» — то есть кто-то другой (или другие) его называет (называют) поэтом et cetera? Здесь ситуация сложнее. Военный командир Гумилёва, Посажной, говорил (в мемуарах зафиксировано): «Кавалерист Коля был хороший, но поэт никакой. Стишки у него дрянные». Разумеется, сам Посажной писал стихи. Цитирую (не без удовольствия): «Пегас в столовую вступил / И кахетинского попил, / Букет покушал белых роз, / Покакал чинно на поднос. / Была не хамская пора, / Кричала публика: «Ура!», / Играли громко зурначи, / Воспоминанье, замолчи!» (Кстати… или некстати… «хороший кавалерист Коля» высоко оценил бы этот текст. По-моему…)

Тогда встает (во весь рост) заключительный вопрос (неточная рифма случайна), самый важный (разумеется): каковы критерии? Что позволяет (разрешает?) мне считать стихи Гумилева («Та страна, что могла бы быть раем, / Стала логовищем огня. / Мы четвертый день наступаем, / Мы не ели четыре дня») настоящей поэзией, а вышеприведенный текст Посажного очаровательной, но графоманией? Что позволяет (разрешает?) мне считать отвязную, безбашенную матерщину Дмитрия Горчева настоящей прозой, а такой вот, например, диалог из пьесы: «Кукольник: Ты гений, друг. — Глинка: О, нет! Но я стараюсь идти вперед. Композитор должен постоянно учиться. Я много думал, почему мы упустили греческие тона… Они были первоначально в русской духовной музыке, а потом она пошла по другому пути. И я понял: надо возвращаться к истокам и идти путь снова, по-другому соотнося древние греческие напевы с западной музыкой. — Кукольник: Миша, ты хочешь преобразовать русскую духовную музыку на новой основе? Но это очень трудно… <…> Миша, тебе плохо? — Глинка (он справился с кашлем): Не расстраивайся из-за меня. Мне хорошо. Нестор, я благодарен тебе: ты знаток музыки и всегда понимал меня лучше всех. Я иду правильным путем. Но я боюсь не успеть» — графоманией и не очаровательной?

К сожалению (или к счастью?) эстетика держит себя на двух противоречащих друг другу основаниях: субъективной оценке (ндра или не ндра) и объективной ценности оцениваемого. Набоков зло вышутил «Тихий Дон» («картонные тихие донцы на картонных же хвостах-подставках») и «Доктора Живаго» («лубочный доктор с мистическими позывами и чаровницей из Чарской»). Эта его оценка в меньшей степени характеризует два этих романа, чем его самого.

Недавно я прочел одной симпатичной, неглупой девушке хрестоматийные стихи (для чего еще нужны стихи, как не для того, чтобы читать их симпатичным, неглупым девушкам?): «Мне на плечи кидается век-волкодав, / Но не волк я по крови своей: / Запихай меня лучше, как шапку, в рукав / Жаркой шубы сибирских степей...» Не дослушав, девушка сказала: «Ничего не понимаю. Набор слов каких-то...» Ага! — сказал я сам себе и прочел менее (увы) хрестоматийные стихи: «Я строю на песке, а тот песок / Еще недавно мне скалой казался. / Он был скалой, для всех скалой остался, / А для меня распался и потек. // Я мог бы руки долу опустить, / Я мог бы отдых пальцам дать корявым. / Я мог бы возмутиться и спросить, / За что меня и по какому праву… // Но верен я строительной программе… / Прижат к стене, вися на волоске, / Я строю на плывущем под ногами, / На уходящем из-под ног песке». Внимательно дослушав до конца, девушка сказала: «УХ ТЫ! Какие стихи хорошие!» Полагаю, что всякий согласится: оценка этой девушки стихов сначала Мандельштама, а затем Бориса Слуцкого никак не влияет на их объективную эстетическую ценность.

Соблазненный (прошу понять меня правильно) двумя исследователями творчества Фаддея Булгарина, Абрамом Рейтблатом и Александром Федутой, я прочел историческую повесть означенного автора «Эстерка» (посвященную «поэту Александру Пушкину»). По моим критериям это… ниже плинтуса. Однако сочинения Фаддея Венедиктовича расхватывались читателями, как горячие пирожки с лотков. Раз так, то, кто может усомниться в том, что Фаддей Булгарин был прозаик, да еще какой успешный прозаик? Слава, успех незаслуженными не бывают.

Рискую расширить ответ до неоговоренных размеров и приведу еще один пример разности критериев. И их принципиальной неопределимости... Замечательная архивистка, великолепная исследовательница Татьяна Сергеевна Позднякова (Царствие ей Небесное) обнаружила в архиве Льва Шилова следующую машинопись стихотворения:

Кто мы в громкой безвестности:

Трутни в трудностях пасеки,

Недоноски словесности,

У отечества в пасынках?

Там, на праздничной площади

Под клинком палаша

Ты отнюдь не оплошен был,

Что ж теперь оплошал?

Что ж по камере, бестия,

Мечешь бег поперек?

Мало Пестель нас пестовал

И для бедствий берег?

Не беда, что навстречу нам

Площадь, рявкнувши: «ТОВСЬ!»

Сквознячками картечными

Вся продута насквозь.

Мы готовы ко всякому,

Но как быть, научи,

Если чернь с Исаакия

Мечет В НАС кирпичи?

И на что нам надеяться,

Если, спрыгнув на лед,

Полумертвых гвардейцев

Добивает народ?

Расхохочутся демоны

Вместе — эти и те,

Что ж вы, милые, делаете?

Что вы де... ла... е... те...?

Отчего же задешево,

Не за грош, а за так,

Мы искрошены, брошенные

Под копыта атак?

Мы сумеем свой крест нести,

Но — крути не крути —

От дворца нам до крепости

Только мост перейти.

Только лужи да ветер,

Только стужа да мост,

Только нету ответа

На напрасный вопрос:

Кто мы в громкой безвестности:

Трутни в трудностях пасеки?

Недоноски словесности?

Милой родины пасынки?

Под стихотворением подписано от руки: «Ноябрь 1969. Мария Петровых». Татьяна Сергеевна не стала публиковать это стихотворение, поскольку посчитала, что стихотворение слабое и не может принадлежать Марии Петровых. Ее оценку поддержали многие специалисты. А я считаю, что стихотворение сильное и вполне могло быть написано Марией Петровых. Доказать слабость или силу вышеприведенного стихотворения — невозможно. По-моему... Как невозможно и определить критерии, по которым это стихотворение может считаться сильным или слабым. У кого такой эстетический силомер есть? Кто обладатель mensura Zoili?

Тем не менее (по-моему), по крайней мере два критерия настоящести прозы ли, стихов ли, рецензий (а, значит, и настоящести тех, кто эти тексты производит) есть. Первый — читательский успех, читательское признание. Если Булгарина жадно и многие читали, то — разорвись ты напополам, доказывая, что Булгарин — плохой писатель, не поможет: он — настоящий писатель. Второй — время. Пройдет время, и оно покажет, кто настоящий, а кто так себе. Только эти два критерия. Если кто-то обнаружит третий — хорошо. Буду рад.

(2) Хороший вопрос. Потому что «человек о многом говорит с интересом, но с аппетитом — только о себе» (И.С. Тургенев). Я — литератор широкого профиля, пишу всю жизнь. Печатаю далеко не всё.

Мария Затонская

(1) В первом вопросе, кажется, все легко: прозаик — это тот, кто пишет прозу, поэт — поэзию, критик — критику.

С прозой проще всего. Проза себя не сакрализирует. Не помню, чтобы один прозаик сказал другому: «Как ты смеешь называть N. прозаиком?! Уравниваешь его с Толстым?!» Прозаики на это время не тратят, им качать права некогда — они пишут романы (или не романы). А уж хороший прозаик или дрянной — вопрос другой.

И сколько раз я слышала (и сама говорила): «Как ты смеешь называть N. поэтом?! Уравниваешь его с Мандельштамом?!» Поэт звучит гордо, избранно — это венец, который надевает на человека время и человечество. В этом «звании» уже заключено то, что и стихи у него хорошие, и сам он лицо необщего выражения.

Чтобы долго не ждать, это делает литературная, толстожурнальная, среда, принимает в свой круг.

О критериях такого назначения говорить трудно, все они довольно абстрактные. Все сказанное можно и доказать, и опровергнуть: художественное преломление реальности, создание собственного языка и новых смыслов, непостижимость (нельзя полностью понять, как это сделано), собственный взгляд на реальность. Читатель может все это увидеть и в стихах условного Петра Петрова с сайта «Стихи.ру» — поэтому очень важный вопрос в том, кто смотрит.

Кажется, что не только создавать поэзию — дар, но и воспринимать ее — дар не меньший. Дар чуткой души, внимательного слуха.

К сожалению, даже начитанный человек к поэзии может быть глуховат. А иному читателю нужно время — чтобы созреть или чтобы тот, кто составляет школьную программу, поэта в нее включил, поставив свой авторитетный знак качества и объявив: «Классика». Остается надеяться на то, что этот составитель будет хорошо знаком с толстыми журналами.

С критикой вопрос тоже оказывается сложным, но по-другому. Критик, может, свое «звание» и не сакрализует, но с беспощадной неразборчивостью к нему примыкают все, кто имеет хоть какое-то отношение к отзывам на тексты/спектакли/фильмы. Блогер тоже считает себя критиком. Журналист, освещающий книжные новинки, — туда же. Все смешалось в доме Облонских! А причина одна — забыли, что критика — жанр художественной литературы и там действуют те же критерии: собственный язык, собственные смыслы, авторский взгляд, только преломляется не наша реальность, а реальность, созданная произведением, на которое этот авторский взгляд направлен. Критика способна переворачивать мир читателя, менять оптику. Единственный по-настоящему верный комплимент для критика не тот, где говорится: «После вашей рецензии я хочу прочитать эту книгу», а: «После вашей рецензии я хочу прочитать еще ваших рецензий».

Произведение критика самоценно. О чем бы ни писал Евгений Абдуллаев, я хочу читать его еще, уже, впрочем, забыв предмет его исследования, но прицепившись к взгляду, к голосу, к самой интонации. Очень правильно критика здесь стоит в ряду с прозой и поэзией — не журналистикой и публицистикой.

(2) Во втором вопросе, кажется, тоже все легко, хоть я пишу и первое, и второе, и третье.

Я бы себя идентифицировала как поэта — хотела сказать это потому, что с поэзии все началось, но недавно нашла в своей памяти эпизоды, когда прогуливала уроки, прячась на лестнице, ведущей на школьный чердак, и писала рассказики.

Совсем об этом забыла, пока писала стихи, а недавно, когда умер дед, начала писать и прозу — и вот, вспомнилось. Я постоянно его прорисовываю то в одном, то в другом персонаже, и он продолжается. Но на самом деле — продолжается не потому, что я его прорисовываю. Скорее, наоборот: прорисовываю потому, что нет конца — ни ему, ни любви, ни Богу.

Еще подумала о том, что если я однажды перестану писать стихи, то рассказы будут моими стихами. Такой вот каприз, но именно так я чувствую то, что делаю.

Шевкет Кешфидинов

(1) С одной стороны, не хочется упрощать (куда уже?). Но с другой — не хочется излишнего пафоса (хотя почему бы и нет?). Кто может называть себя прозаиком, поэтом? Тот, кто считает нужным себя так называть, пусть и называет. Без самоопределения тут никуда. Оно, в свою очередь, видимо, должно подтверждаться публикационной практикой. Публикуются ли те, о ком мы говорим, в литературных журналах, издательствах, на онлайн-платформах; участвуют в премиальных процессах, входят в антологии. Понятное дело, что у всех перечисленных институтов может быть весьма дутая репутация, но все-таки еще остались авторитеты, на которые стоит равняться. Самое главное в этом вопросе, пожалуй, вот что: готовы ли признать тебя прозаиком и/или поэтом читатели и профессиональное сообщество?

С критиками сложнее. Потому что институт критики — это не только желание и наличие публикаций. Критика (профессиональная, академическая) — это все-таки образование. Зубы можно и у знахаря лечить, и у меня нет осуждения к тем, кто выбирает этот путь, но лично я предпочитаю дипломированного стоматолога, простите. Вообще путь критика — это сложный путь. Они меньше всех получают (денег и уважения), но почему-то с них (наравне с издателями), в отличие от других участников литературного процесса, наибольший спрос. В их инструментарии должен быть аналитический метод. От них ждут объективно­сти и аргументации, публичности суждения и широкий охват рассматриваемых тем. Если присмотреться — это ведь ужас что такое. Поэтому, если находятся те, кто готов попытаться взять на себя такую работу, их надо беречь, пестовать.

(2) Жестких «паспортных» требований у меня нет: ключевую роль играют практика, качество текста и восприятие. С удовольствием поговорил бы о себе, но, изображая скромность, дам такой ответ: Шевкет Кешфидинов — писатель, критик, литературовед.

Саша Николаенко

(1) Сегодня или всегда? — вот в чем вопрос, ведь здесь мы вторгаемся в область, неподвластную современным критериям, заходим на территорию не сегодняшнего, но завтрашнего хода часов, тех самых, что, стерев своим бегом легионы «прошлогодних» прозаиков, поэтов, и критиков, расчистили стрелкой путь молодым, которым (увы, и тоже) завтра суждено стать «прошлогодними». Это значит, что ответ на этот вопрос нужно искать не в сегодняшнем, но в завтрашнем дне, вероятно, в том завтра, которое обойдется без нас, без наших критериев и рассуждений…

Мне не заглянуть и не дожить, и вряд ли буду радоваться с небес, любуясь на то, в каком почтении переизданы, читаемы, почитаемы и названы классикой русской литературы мои книги, они трудно переиздаются уже сейчас, а на небесах я буду и вовсе беспомощна. Все приметы истинности литературы, те самые, в которые так хотелось бы верить: лауреатские списки, премии, печать в литературных толстяках, — ничто в сравнении с ходом времени, хотя очень хочется рассчитывать на кого-то, кто подобно гениальному нашему современнику, писателю Сергею Белякову, когда-нибудь потом воскресит и помянет добрым словом и то, что писала и пишу. Но Сергей Беляков такой один и живет сейчас. Удивительный дар дан ему, дар воскрешать прошлое, а сам Сергей, как мне помнится, долго не соглашался называть себя «писателем»…

Итак, сотни забытых имен, считавшихся некогда гигантами, и исчезнувших как дым, и на их фоне бессмертные Ильф и Петров, Заболоцкий, Искандер… и, если начать перечислять не забытых, оставшихся актуальными, окажется, что и им имя — легион, но это уже легион бессмертных.

По поводу бессмертия и критерия хочется рассказать один замечательный случай. Эту историю я услышала от Руслана Козлова на его творческом вечере в музее Льва Толстого на ВДНХ.

Однажды в те далекие времена, когда музей «Ясная Поляна» только начинал свой путь к тому, чтобы стать сегодняшним заповедным местом, к которому стекаются толпы людей, к праправнуку Льва Толстого, Владимиру Ильичу, приехал поинтересоваться местом, где жил и творил знаменитый Лев Николаевич, какой-то (простите) бандитский авторитет.

Серьезный человек, при вооруженной охране, пожелал взглянуть на дом, где жил классик, однако дом пока был закрыт для экскурсий, и Владимир Ильич проводил гостя, в сопровождении охраны, в березовую рощу, на могилу прапрадеда… Березовая роща и холмик, покрытый травой.

Авторитет долго смотрел на место захоронения, после чего спросил у Владимира Ильича: «И где могила?» Праправнук взглядом указал на холмик…

С минуту авторитет молчал, а после, обернувшись к своей охране, произнес: «Вы видите? Мы ставим своим гранитные памятники, мы золотом чеканим в камне их имена и через день забываем о них. А тут одна трава, а помнит вся Россия».

И все-таки назову книгу, которую идентифицирую (для себя) как бессмерт­ное, вневременное, хотя и современное литературное произведение. Эта книга — роман Евгения Водолазкина «Лавр».

(2) Я хочу писать правду.

Лев Симкин

(1) В глазах бумера поэт в России больше, чем поэт, писатель то ж. Для зумера это всего лишь тот, кто считает себя писателем. Пишешь — значит писатель, есть у тебя сколько-то читателей — тем более.

«Что? Писатели? Хочешь, я за полтинник сделаю тебя писателем?»

Чеховская шутка стала былью. Речь не о том лишь, что писательским курсам, где учат по сходной цене, несть числа.

При наличии денег твои полуграмотные творения будут издаваться и рекламироваться из каждого утюга. За примерами далеко ходить не буду — то это балующийся пером бизнесмен, то кто-то из мающихся от безделья родных важного человека или богатея. Всегда найдется литературный авторитет, который охотно станет их нахваливать.

Ну хорошо, допустим, писатель — это тот, кого читают. А чем блогер хуже? Даже если в склонности к чтению и не замечен. «Читать не умеем, а писать — пишем… Как же это так?.. А мы мелом пишем. На штанах», — говорили портные из пьесы Маршака «Умные вещи», написанной задолго до появления соцсетей.

К тому же в отличие от тех, кто кормится в блогосфере, писатели не могут, за малым исключением, прокормить себя своими писаниями. Да, с 1 сентября писательство станет профессией, но я с трудом себе представляю должность писателя по штатному расписанию. Впрочем, хорошо уже, что те, для которых писательский труд — основной, наконец, получат право на стаж и повыше пенсию. А уж кто из них «писатель типа Чехова» — это другой вопрос.

«Реализация художественного замысла в литературном произведении», — так звучит утвержденный свыше критерий писательского труда. Дело за малым — остается убедиться в художественности замысла и в том, что произведение относится к литературе. Каким образом?

Но если говорить всерьез, тут нет ничего невозможного. Лично я доверяю мнению экспертного сообщества и, извините, собственному вкусу читателя со стажем.

Назову еще кое-какие симптомы, по каким узнается писатель. У Владимира Солоухина есть заметка о красивой женщине, умевшей отличать признание искренне влюбленного от завзятого сердцееда. В первом случае она испытывала невольное волнение, во втором — оставалась спокойной. Так вот, с читателем (со мной, по крайней мере) происходит примерно то же самое. Чуть ли не физио­логическая реакция, мороз по коже — то ли передается волнение автора, то ли организм сам отзывается на близость чего-то подлинного, независимо от того, что передо мной — высокая литература или беллетристика.

(2) Поскольку я пишу документальные книги, к себе сказанное не отношу. Считаю себя собирателем (по архивам и вообще) разных историй. Вслед за поэтессой Мюриэл Ракейзер могу повторить, что из историй, а не из атомов состоит Вселенная.

Писатели тоже рассказывают истории, но их владение словом — совсем другого уровня, для меня запредельного. Писатели — это другие. Те, которые больше, чем писатели.

Наталия Соколовская

(1) Писатель как человек, создающий художественные, документальные, критические, аналитические и так далее тексты, — это определение профессиональной деятельности = врач, педагог, актер, водитель автобуса, патологоанатом, космонавт, строитель. Точнее будет, мне кажется, называть профессионально пишущего человека литератором. Собственно, и Пушкин себя так идентифицировал, и ничего, не жало ему нигде.

В нашей стране традиционно поэт/писатель больше, чем поэт/писатель, и писательство/сочинительство как бы априори подразумевает некое мессианство. Это, положим, было оправданно в XIX — начале XX века, но оказалось дискредитировано созданием идеологического монстра и писательской кормушки (со всеми налагаемыми обязательствами) под названием Союз писателей СССР. То есть как раз многие поэты/писатели, которые действительно были «больше, чем», для официальной литературы, проповедующей метод соцреализма, стали вне закона, вынуждены были писать «в стол». А нынче «поэты» и «писатели» у нас всё больше в реинкарнированном СП, где всерьез постановили, что «корочки» — это некий знак писательского качества.

(2) Очень хорошо помню, что в восьмидесятые годы, когда я писала стихи и переводила (грузинская поэзия) и когда уже публиковалась, представляться «поэтом» язык не поворачивался. Так и говорила: «Я пишу/перевожу стихи». Теперь я пишу прозу (пишу прозой). Слово «прозаик» менее сакрализированное, чем «писатель», и уж тем более «поэт». Сегодня слово «прозаик» выглядит приличнее во многих смыслах. Мне кажется правильным идентифицировать себя как прозаика или же литератора (поскольку не только художественные тексты пишу). А уж титуловать поэтом или писателем литератора, оставившего после себя книги прозы или стихов, — прерогатива будущего.

Вообще, важно ли, был ли поэтом дипломат, интеллектуал Грибоедов, если его, по сути, единственный текст «Горе от ума» вошел в русский литературный канон, и мы до сих пор не без основания перекликаемся грибоедовскими цитатами?