Об авторе | Родился в Киеве. Окончил Институт инженеров гражданской авиации в Риге. Работал на предприятиях Риги. С мая по июль 1986 года призван из запаса и участ­вовал в ликвидации последствий катастрофы на ЧАЭС в качестве заместителя командира роты радиационно-химической разведки. Автор нескольких книг прозы. Переводился на латышский, польский, сербский языки. Живет в Риге.

Валерий Петков

Экспедиция

повесть

                                                                Посвящается

                                               Василию Фёдоровичу Михову,

                                                                 моему деду

1.

Село большое, четыреста дворов. Зажиточное, когда-то. Теперь хиреет. Остались старики. Доживают, помогают детям, внукам обустроиться.

Птицу держат, скот. Корм покупают на пенсию, растят живность. Отправляют, в город. Смысл существования: детей поддержать.

Внуки по малолетству лето проводили. Выросли, стало неинтересно в селе.

Пришлые люди мелькают, перекати-поле на ветру. Поживут в пустующей избе, разломают, набедокурят. Не свое, дальше их уносит.

Старики летними вечерами на лавочках, наблюдают страшный распад. Остановить не в силах. Ждут своего часа.

В церковные праздники, в воскресенье ходят помянуть на местное кладбище. Разрослось. Дальний конец заполонили буйные кусты сирени. Темно-зеленые, будто солдаты вражеской армии. Ползут, захватчики, жирные листья, крепкие корни, удобренные покойниками.

Степь до горизонта.

Зелеными карандашиками вдали пирамидальные тополя. Федеральная трасса. Нет-нет мелькнет на солнце веселым зайчиком стекло автомобиля.

Старушки часто на кладбище приходят.

Косыночка красивая, нарядное платье. Конфетки, печенье в платочек. Оставят на могилке. Птицам — прилетающим душам усопших.

Придут, вспоминают. Перебирают в памяти. Готовятся к встрече с близкими.

Ритуал.

На кладбище больше «жителей», чем в селе.

Похоронен здесь дед Камертон.

Воспоминания о нем разные, но — с улыбкой. Как же еще про хорошего человека? Механик знатный был, в любом деле настоящий умелец.

Старики рассказывают, почему прозвали Камертон.

Было в начале прошлого века. Он учился в четвертом классе начальной школы. Учитель Закона Божия сказал:

— Сегодня будем петь по нотам.

— Как по камертону? — спросил бойкий мальчишка.

Класс засмеялся. Дерзость была пресечена широкой линейкой по ладошкам.

Кличка стала пожизненной. Себя называл, вся последующая родня, на много колен вперед, тоже Камертоны.

Купил в лавке кулек сладостей. Лавочник, напомаженный бриолином, подсунул облепленные табаком, завалявшиеся леденцы. Есть невозможно.

Камертон приобрел бриолин, развел сахарной водичкой, поставил к ульям, возле летка. Рой пчел искусал лавочника до неузнаваемости.

Долго болел лавочник, ругался. Да разве можно утаить в деревне? Быстро вызнали, чья проделка.

Камертон был порот, зубы стиснул, молча перенес расправу.

Дед Камертона выращивал табак-самосад. Ножом острым, как бритва, режет, не спеша, на специальной доске. Посадит внука на колено. Самокрутку свернет, «козью ножку», пыхнет горлодер, прокашляется, слезы смахнет, внуку тиснет. Через два раза на третий.

Курить Камертон начал на год раньше, чем в школу пошел.

Родители забрали из школы, решили, достаточно образован: курит, дерзит, значит, не маленький. Да и жилось бедно. Кроме него, старшего, было два брата.

Он охотно помогал отцу в кузнице.

Отец обучал братьев одинаково, в меру возможностей.

Недолюбливал старшего: с детства сообразительный, пытливый, мнение имел о многом, хотя с виду покладистый, но на веру не принимал.

Выделялся из трех братьев.

Поломается сеялка-веялка, к ним идут. Эти двое суетятся, не получается. У Камертона руки ловкие, голова светлая. Зарабатывал больше братьев. Несут натурой, денег лишних не было, в основном зерном расплачивались, птицей. Отец говорит, когда люди придут, выйдешь к ним последним. Сперва пусть братья покажутся.

Камертон в темном углу, в кузне, не видно, не слышно. Приходят, спрашивают — где? Именно его. У него свой подход: брал дороже других, сразу предупреждал:

— Если поломается, переделаю бесплатно. Сколько будет ломаться, столько буду делать, с вас ничего не возьму.

Гарантию дает, наперед. Людям интересно в такую игру играть.

Смотрел на него отец, смотрел, и говорит — завтра в кузню не приходи. Выгнал из кузни.

Камертон подрос, юноша уже.

В кузне остаются отец и два брата.

Поселился у родни, на другом конце села. Развалины сарая отремонтировал. Крышу сухими стеблями подсолнечника покрыл. Горн, тиски, клещи, железа насобирал по селу, наковальню отец выделил.

Начал свое дело самостоятельно.

Люди идут, во дворе столпотворение, не протолкнуться — к нему. С утра и допоздна, только успевает заказы принимать. Помощника взял, мальчишку шустрого.

У Камертона спорилось, делал работу надежно. Было к нему особенное доверие. Качество гарантировал, словом мастера. Пошутит между делом. Злым никто не видел.

Усы запустил, для солидности.

Напевает, в такт молоточку, искры горячие в стороны от наковальни, звездами колючими вразлет. Металл из малинового становится багровым, солнечным на закате. Медленно темнеет, по краям черным затягивается, будто южная ночь опустилась. Остывает в прохладе. Шипит в кадке с водой, успокаивается огонь, металл долго жар держит, крепнет после ковки.

Однажды прикатили ворошилку, для сена. Хозяин говорит, крыло отгребает ненадежно, сено будет плохо сохнуть.

— Оставь. Приходи пораньше, к утру будет готова.

Уехал хозяин ворошилки. Камертон крючок подогнул, чтобы две части соединились, не вихляли, держались крепко. Проверил — надежно.

— Теперь порядок! Вот и весь ремонт, — улыбнулся.

— Что же вы его до утра отослали? Если ремонт такой скорый? — спрашивает любопытный помощник.

— Мастер должен знать себе цену. Не суетиться попусту.

Не ленились, из других сел приезжали. Сарафанное радио, от избы к избе, работало исправно.

У отца с братьями не стало работы. Отец приказал Камертону закрыть кузню. Не посмел ослушаться отца.

Занялся пчелами. Должно быть, потому что был добрым, работящим, и это дело сладилось. Пчелиных домиков становилось больше. И страшный голод пережили, спасибо ему.

Понимал во всяком изделии, устройстве главную «пружину». Брался с удовольствием, интересно, каков секрет, почему работает?

Станки крутятся в пристройке, инструментов полный набор, разных. Шумно, настроены правильно, станки, работа идет.

Отец умер, братья уехали далеко, устроились в большом городе, на заводе. Женились, квартиры получили. Не вышли из них мастера. Может, вся сноровка от рождения Камертону досталась?

Камертон стал зажиточным, красивым парнем, завидным женихом.

Пришло его время. Самую красивую и работящую девушку сосватал. Из родного села. Погожей осенью свадьбу сыграли. Родни, гостей много. Три сотни, говорят. Может, и полтыщи даже. Кто считал? Заходи, поздравляй, садись за стол. Рады будут.

Столы накрыли под навесом брезентовым. Во всю длину двора, нового дома. Большого и светлого. Сам строил с помощниками. Молодой хозяин.

Осень, урожайный год. Мяса, еды вдоволь. Вино не мерили, лей не скупись. Пей, ешь. Свое.

Праздник!

Три дня гуляли, веселились от души. Долго потом вспоминали.

Живут, милуются.

Дочь родилась в марте, на Евдоху. Любимица-красавица. Назвали по святцам Евдокией. Крестит местный батюшка, она песни поет вместе с ним, как по нотам.

Улыбаются люди — Камертона порода.

Жена по хозяйству ладно управлялась.

Новый год скоро. Колядки веселые. От избы к избе черти, ведьмы, чудища ночные скачут, веселятся люди. Праздник!

Жена дала по железному рублю. Колядки ряженые — «Будьте живы и здоровы, и до встречи в Новом году».

Камертон улыбается, говорит жене:

— Дай и мне денег.

— Я им уже дала, — жена отвечает.

— Такой праздник. Дай! То ты дала, хочу, и я! Дай мне кошелек!

И еще по рублю достает. Не жадный был.

Неожиданно жена захворала: прибирала избу, вспотела, простыла на сквозняке, хоть зима пришла в тот год теплая, снег мягкий, пухом прилег, не собирался долго залеживаться. Недолго болела, померла.

Дочери годика не исполнилось. Горевать некогда. Младенец, работа, дом, хозяйство пестрое, ухода требует.

Вторую жену взял. Старше на три года. С двумя детками. Увел от мужа, горького пьяницы. Сладились. Живут, года не считают. Некогда — забот хватает. Свои детки народились. Один за другим, трое.

Стал Камертон хиреть на глазах. Ведро воды принести не может, ослабел. В двадцать-то четыре года, из цветущего молодого мужчины превратиться в немощного старика.

Слух по деревне завихрился, пыльным вьюнком по дороге — сглаз на нем, чья-то зависть. Должно быть, скоро к первой жене, на погост, переберется.

Пошел к врачу:

— Бросай курить, если жить хочешь, а нет, заказывай домовину, накройся крышкой и жди.

Так-то вот, крепкий самосад с малых лет довел до полной потери сил. Курить бросил, поправился. Стал режим соблюдать, прожил еще пятьдесят лет.

В колхоз первые трактора прибыли. Боятся к ним приближаться, а пахать надо, некогда ждать. Камертон осмотрел, завел и поехал в поле.

Сын приходит как-то. Говорит:

— Отец, шляпа у меня старая, прохудилась, неудобно даже в церковь заходить.

— А ты в церкви шляпу сними! — отвечает Камертон. Так он — во всем находил необычный поворот…

Чувствовал, наверное, последние часы своей жизни.

Сын младший спросил накануне:

— Может, я побуду с тобой?

Не разрешил. Ночью умер.

Ты расспроси, походи по селу. Каждый про него что-то хорошее вспомнит.

— Во-о-н его могилка. Видный мужчина. Красивый. С усами. Две фотографии рядом. Он и жена. Только табличка отвалилась, поржавели винтики.

— А как же его звали?

— Камертон!

2.

Путь предстоял неблизкий. Владимир вполз на бесформенный матрас, на второй полке вагона, уместил подбородок на тощую подушку, лежа на животе, смотрел, не отрываясь в окно.

Что хотел увидеть в заоконном пространстве, не знал, однако снова смотрел на быструю смену пейзажа. Начала затекать от напряжения шея. Повернулся на спину. Матрас коварно сползал, нависал над нижней полкой, приходилось подтаскивать, держась за поручни.

По узкому проходу бесконечная вереница ходоков, суета. Люди-муравьи сновали в обе стороны, надо поджимать ноги. Не выдержал, спустился.

В соседях родители, сын-подросток. Корпулентные, круглолицые, как блины на Масленицу, похожие друг на друга. Сколько годков каждому? Дебелость расплывшихся тел, пухлых щек, пальцев-сосисок, покатых плеч. Телами заняли пространство купе. На нижней полке вряд ли найдется место Владимиру посидеть.

Почти не разговаривали соседи. Сопели сосредоточенно, изредка обменивались короткими деловыми фразами — «хлеб перэдай, нарэзку, ножа придвинь».

Папаша часто вытирал полотенцем пот с шеи, лица. Большая, женская грудь, подмышки повлажнели на белой майке.

Откидывал мятое полотенце на подушку, рядом, пыхтел от легкого усилия.

Ели часто, бездумно, помногу, с отрешенными лицами: нравился процесс или боялись, испортятся продукты? Разворачивали пакеты, вскрывали баночки, пространство у окна заполнили припасами, стукали глухо вареные яйца о металлическую окантовку узкого столика. Качались молчаливыми болванами в такт движению.

Остро пахло сервелатом, сыром, лежалой курицей, отварной со специями в дорогу.

Снова ели.

После еды мальчишка лез на верхнюю полку, поворачивался налитой спиной к проходу, потаенно хрумкал крекеры. Вагон раскачивал массу тела, Владимир подумал, что не сможет удержать пацана, если вдруг начнет падать. Малец шуршал упаковкой, замирал коротко, прислушивался к внешним шумам, чутким грызуном возле норы. Снова шуршал оберткой, ломкими крекерами. Пальцы в желтой липкой соли.

Икота напала от сухомятки. Долго пил газированный бледно-розовый напиток «Буратино», вздыхал. Засыпал.

Старшие не ругали, не ограничивали. Сидевшие внизу родители довольно посматривали в его сторону, в полуулыбке обменивались взглядами — радовались аппетиту. Два сытых хомяка.

— Малóй, видать, прагаладався, — тихо сказал папаша, оба улыбнулись.

Владимир выходил в тамбур. Стоял до изнеможения. Полустанки встречали коротким свистком шлагбаумов, за окном сменялись яркие картинки, объемные, как когда-то цветные слайды на гэдээровской фотопленке. Привозили из отпуска, с экскурсий. Где-то лежат дома во множестве. Аккуратные рамочки вставлены в пазы в белых коробках.

Лес, кусты, поле, живописное озеро, убегали от полотна, приближались, вновь прятались резво. Видимых признаков жилья поблизости не было.

Вдруг нарядный человек, шагает узкой тропинкой по краю леса, не спеша, как и положено, когда путь предстоит неблизкий, ждет впереди важное дело.

Владимир обрадовался незнакомцу. Поезд повернул, закругляя подковой вагоны вправо, давая возможность насладиться пасторалью. Долго всматривался через серое стекло на путника, потом сбоку, прильнув к окну, пока тот окончательно не пропал из вида.

Красивый человек на фоне природной целесообразности и людской заботы. Появилось желание спрыгнуть, идти рядом, говорить про хорошее. Солнцу радоваться, знакомству. Путешествовать в компании, до конечного пункта.

Улыбнулся, подумал, память обязательно сохранит на особой странице и этот лес, и озерцо в низине, пославшее вдогонку нежный, солнечный блик, объемное, зеленое пространство, гулкий аккомпанемент вагонных колес, возвращенный эхо березовой рощей.

Стало одиноко и грустно, как если бы проводил близкого человека в послед­ний путь. Возвращаться в купе не хотелось, устал, ноги гудели от напряжения, надо бы прилечь, отдохнуть.

Добирался на родные могилки сложно: самолетом из Лондона в Ригу, поездом до Мелитополя с пересадкой в Минске. Валют разных приготовил, озаботился заранее: евро, «зайчики», рубли, гривны.

Не был лет двадцать. Волновался. Сердце стучало учащенно, странное приключилось со временем. Исказилось в неведомой точке, тянулось упругой резиновой лентой, закрепленной одним концом, готовой коварно распрямиться, хлестко вернуться в состояние покоя, больно ранив.

Владимир замер, окружающее стремительно вращалось, заставляя непроизвольно волноваться до головокружения, легкого приступа тошноты.

— Погост… погост. Погостил, и на кладбище.

Пейзажи, вроде, те же, но не было уже остроты восприятия, усталость накопилась.

Остался позади вокзал в Минске. Чистый после утренней уборки, гулкий, в утренней прохладе темных мраморных плит пола. Строгие милиционеры по двое, следили за порядком. Не было бездомных собак, пьяных бомжей, надоевших в перестройку, в воздухе сквозила забытая вокзальная сосредоточенность из времени детства.

Мобильник вытворял несусветное: отказывался посылать из поезда эсэмэски. Владимир заплатил две тысячи белорусских «зайчиков» попутчице с ребенком, с ее телефона весточку скинул «всё нормально».

Женщина рассказывала про дочь, больную сколиозом, с сильными диоптриями очков, похожую на птенца, начинающего странно оперяться, про бестолкового мужа, просила совета и помощи по розыску в Англии приличной клиники.

Мучительно пытался представить, как бы выглядела эта женщина много лет тому назад? Когда не было ребенка? Зачем?

В солнечном освещении привиделись высокие, до неба, зеркала, окружили остальное пространство множеством ломких граней, дробя привычную реальность на фрагменты. Незнакомые картины, спешащие люди сплетались, отвлекая мельтешением, лишая возможности выделить важное.

Что это? Было или только будет? Путаница. Неуправляемая машина времени.

Сошел с поезда, часы вдруг пошли быстрее, установились, неведомо как, вроде, по-местному времени. Два среднеевропейских часа необъяснимо исчезли. Действо происходило в сильном магнитном поле, путало амплитуду привычных колебаний?

Перестал понимать происходящее, во власти отупляющей апатии, приготовился терпеливо сносить.

Спустился на неудобный перрон.

Небритый проводник равнодушно проводил совиным, незрячим при белом дне взглядом, стоя у дверей вагона. Нахальный субъект без возраста. Пузатый, стриженный наголо, черные очки на лбу, мордастый, в больших клетчатых трусах, якобы шортах, с мобильником.

Новый тип проводника южных рейсов. Мелитополь.

Четыре пути впереди. Пассажиры пробираются в поезда на отдаленные ветки, минуя тамбуры проходящих поездов,  стоянки короткие, раньше там оказались местные, мелкие торговцы снедью, фруктами, пованивающими морским йодом черными бычками, холодным пивом к ним, большими бутылками невразумительной газировки. Табор кричал голодным криком злых чаек, торговался исступленно.

Тем, кто входил и выходил из вагонов, сложно протиснуться сквозь плотный заслон напористых, потных тел, ведер, корзинок, чемоданов и рюкзаков с вещами.

Дикая суматоха, ругань, детский рев, напряжение.

Одноэтажное, с синими квадратными колоннами здание вокзала. Туалет на перроне. Двери широко распахнуты. Снаружи видно, как в раковине у стены моют ноги. В мужском и женском, не сговариваясь. Проходящие мимо завидуют возможности немного охладиться.

«Нич-ч-чего не поменялось с давней поры». Смирился, перестал роптать.

Жене эсэмэски пришли на пятый день после отправки. К этому времени Владимир был на месте, беспокоился.

В день приезда в деревню мобильник трижды продублировал весточку от жены: «волнуемся».

Мобильник жил параллельно. Лишь требовалось вовремя  «питание».

Владимир злился, потом решил не обращать внимания на происки неведомых сил, тайну происходящего.

Вернулось привычное понимание. Осталось тревожное удивление и сильное впечатление от завихрений деформированного времени, скомканного пространства, добавив ощущение небытия, своего в нем невероятного присутствия.

Однако и потом еще возвращало к мыслям, пока не вернулся домой, первые воспоминания не потеряли тревожную остроту.

Тогда же, по приезде, казалось, произошло завихрение из-за магнетизма  сильного южного солнца, усталости, дорожных неурядиц, по собственной воле выдуманных, чтобы потом преодолеть.

3.

Встретил на вокзале муж старшей сестры, Виктор. Небольшого роста, крепко сбитый, худощавый, голубоглазый, большеносый и скуластый. Говорил быст­ро, некоторые слова проглатывая, не сразу разберешь. Рядом Николай, муж племянницы Лены. Местный, знал дорогу.

Николай — высокий, молчаливый, обширной лысиной поблескивал, похож на бухгалтера:

— Был спецназовцем, сильно изменился, — отметил про себя Владимир.

Начало августа. День полыхал доменной печью.

Виктор за рулем белой иномарки с российскими номерами. Ехать до деревни через райцентр более сорока километров.

Окна машины открыты, горячий воздух врывается в салон, приходится громко кричать, пересыхало горло.

Старые стволы пирамидальных тополей, неопрятные, много сухих веток.

Оживленная южная трасса, в обе стороны плотный поток машин.

Николай и Виктор впереди, Владимир между сидений склонился, сзади, рассказывают сумбурно. Много смеются. Устали, но рады встрече.

Проскочили райцентр. Половина пути.

У калитки Владимира встретила двоюродная сестра Рая. Крупная, улыбчивая. В пестром, ярком халате по случаю. Прежние, веселые ямочки на щеках сместились к скулам, погрустнели. В глазах радость, усталая озабоченность.

— Помнишь, Володька,  — мальчиком приехал,  разучили с тобой песню, топали по деревне, смеялись — «Коричневая пуговка валялась на дороге, никто ее не видел в коричневой пыли…»

— Помню! — Владимир засмеялся.

Обнялись, допели вдвоем. Глаза повлажнели. Вошли во двор.

Дом в центре села, шоссе проходит мимо. Каменный, беленый, наличники голубые, присел от времени, чуть накренился вправо.

Вечер. Стол во дворе. Клеенка пестрая, «праздничная», на ней ананасы, киви, манго. Голубоватая прозрачность бутылки ракии помутнела после холодильника в уличном тепле. Морковного цвета виски. Большая, квадратная бутылка, из «дьюти-фри».

Вспоминали, смотрели фотографии. Черно-белые, ломкие из домашнего альбома и яркие, цветные, что привез Владимир. Блики мелькали, расцвечивали лица фиолетовым отсветом. За спиной деготь южной ночи, на столе, голубоватым подмигиванием светлячка, экран лэптопа.

Много говорили про внуков, детьми хвастались.

Сидели за столом, укутанные теплой негой ушедшего дня, перекрикивали шум изредка проезжающих по улице машин.

Разговор на фоне треска цикад, сверчков.

Спать разошлись рано.

Утром сестра выгнала на выпас гусей, кормила кур, уток. Шумно во дворе. Владимир вышел на крылечко.

Нахальный, юркий воробей кусочничал у кур из корыта. «Хорошо устроился!» — подумал Владимир.

Виктор в шортах, без маек, курили на каменном крылечке.

Рая озабоченно сказала:

— Должно быть, куница повадилась в курятник. Даже под несушками яиц нет. Беда! Теперь будет шкодить, коварная. Плохая новость. Пришлось купить десяток у соседки.

Завтрак готов. Помидоры, брынза, зелень, козье молоко, теплое после утренней дойки, жареные яйца — желток миниатюрным солнцем, нарезанная колбаса. Кофе, чай, пряники.

Деревня наполнялась шумом людской суеты, движением, криками домашней живности, пением птиц в кронах деревьев. Пространство вокруг резонировало под куполом необъятного неба, плавно возвращались к людям звуки разбуженной жизни.

На холме, за речкой, медленно двигалось большое стадо коров, пыль повисла в воздухе. Пастух шел рядом, вел за рога велосипед. Кнут свисал с плеча, волочился по земле, спицы поблескивали тонкими иглами через пыльную занавесь.

Наскоро позавтракали, кофе растворимый, с горечью.

В шортах, сандалиях на босу ногу, бейсболки белые на головах, мужчины втроем сели в машину. Выехали на кладбище. Недалеко. Влево, вверх, по проулку.

Дом, большой, вытянутый в сторону огородов, к реке опустел. Двери раскрыты, тюлем плотным занавешены от назойливых мух.

В беспорядке на стульях, спинках кроватей дорожные вещи. Чемоданы раззявили пасти, освободились на время от груза.

Добрались до места. Утро раннее, но жара стремительно надвигается.

Степь выжженная, сколько видно глазу, дальше море сливается с блекло-голубым горизонтом, переход воды в небесную бесцветность за тонкой линией горизонта. Сбоку неровные линии припыленных лесополос.

Рубят корни штыком лопаты. Поддевают ломом. Корни старые, обжились, сопротивляются, неподатливые.

Мимо надгробий, взметая пыль, тащат по земле к забору умирающие ветки. Металлическая ограда кладбища сварена в мастерской, по соседству.

Кот возник из тени куста, высокой, вянущей травы. Большеголовый, серый, плоской дощечкой, трется об ноги, хвост вздыбил. Раскрывает пасть, звука не слышно. Усы пышные на солнце искрятся сахаринками.

Старушка следом подошла, позвала ласково, руку коту протянула:

— Митя, Митя! — Пояснила: — Здесь младший братик лежит. Рак. Шестьдесят не исполнилось. Молодой. В могилку опустили, землю давай бросать на гроб, и котик. Откуда? Зовем его Митя. Наверное, брат приходит. Оттуда. А я живу, живу. Небо копчу. Или за него стараюсь, что ему не удалося? Живым мешаю, путаюсь под ногами.

Глаза к небу. В белом нарядная. Руки загорелые, усталые, от работы на земле, за долгую жизнь.

Кот приподнялся на задних лапах, выгнулся спинкой, ловко подтиснулся под руку старушки. Гладила, говорила тихо.

Конфетками мужчин угостила из маленького, прозрачного пакетика. Карамельки слегка подтаяли, слиплись, потемнели фантики некрасиво. Печенье положила на «цветник» могилки. Так принято.

— Я из Анновки. Братика приехала проведать. — Гладит кота. — Глаза у котика хорошие. Яркие, как небо весной. Обычно у котов зеленые. Да, он не кот вовсе, что я говорю, дуреха старая. Из ума выжила окончательно. А, вы — не местные? Я здесь всех знаю. Издалека?

Двое в яме покуривают, слушают. На лопаты облокотились. Тот, что на бруст­вере, поясняет:

— Приехали из разных углов. Виктор, муж моей старшей сестры, их сын Славка, оба из России. Я из Англии прилетел. Владимиром зовут. Ездим каждый год, в разные места, приводим в порядок могилки. Экспедиция добровольная. Разбросало родных людей по городам и странам. Тут отец мой, бабушка. Дед символически. В Днепропетровске расстрелян в тридцать восьмом. Реабилитирован посмертно в пятьдесят восьмом. Где покоится? На планете Земля. В братской могиле. Тут только фотография и крест. Бабушка попросила. Отца моего родители.

— Я вашу бабушку знала. Она с того края села. Постарше меня. У нее трое сынов было.

— Мой отец — средний, — пояснил Владимир. — Троих соседских детишек воспитывала моя бабушка. Репрессировали их родителей. Забрала в свою семью, чтобы в детдом не отправили. Две дочери и сын. В Алматы похоронены. На следующий год запланировали в Казахстан. Опять — визы, границы, разные валюты… Много мороки. Но надо, что там говорить.

Старушка вздохнула, ушла.

Вырубили кусты с краю. Обнаружилось чужое надгробие. Старое, тяжелое. Спрятано в буйных кустах заброшенных могил. К ограде кладбища нести далеко, а тут рядом.

Виктор и Славка прислонили к новому памятнику. Вернули хозяевам.

Фотографии разные на надгробиях. На старом молодое лицо, на новом старое. Человек один и тот же. Заплутали в дебрях времени.

Отгибали непокорные ветки, подрубали штыковой лопатой. Рядом пышная роза на соседней могилке разметалась длинными стеблями. Старались аккуратно, чтобы не поцарапаться. Ветки теряли почву, умирали. Листья быстро вяли на солнцепеке, зелень становилась серой. Шуршали тревожно, соприкасались жестяным шепотом перед тем, как облететь с веток.

Мешают.

Земля сухая, пыльная, рассыпается прахом. Солнце нещадно накаляет степь, марево смещает реальность зыбким промельком.

Рубят топором корни. Коричневые, крепкие, канаты неподатливые. В яме тесно, замах короткий, белая полоска безжалостного лезвия. Верткий в потных, усталых руках лом изгибается плавно на краю ямы, ненадежный, того и гляди, выскользнет из влажных ладоней. Узкий, изогнутый лом смотрится странно.

Поддевают, рвут, стараясь вытянуть самые тонкие, белые корневые волоски. Выкручивают шершавый ствол, корни сопротивляются, не отдают землю из цепких объятий.

Еще один угол освободили от зарослей. Рядом с надгробиями большая яма. Надгробия покосились. Вот-вот завалятся, рассыплются на атомы мелкой, мраморной крошки, серой от цемента, ставшего пылью.

— Бабушку хоронили в декабре, земля промерзла, надгробие накренилось сильнее, чем у отца, похороненного в середине ноября. — Вспоминает молча Владимир.

Тень исчезла. Солнце в зените. Каждое движение дается с трудом.

Пьют теплую минералку, жажду не утолить. Обильно потеют. Дышат тяжело. Владимир предлагает:

— Может, заехать в магазин, купить химикаты, убить корни. Тактика выж­женной земли. Навсегда, нас не будет, могилка прибранной сохранится.

Замолкает, думает: «Разве есть что-то — навсегда? Когда мы сюда вернемся? Я под большим вопросом, племянник имеет шанс. Было бы желание».

— Тайга выросла на родных могилах посреди кладбища.

Тянет куст. Виктор рубит корень коротким, сильным ударом. Ствол пружинит, Владимир едва не падает на бруствер. В сандалии набилась земля, мешает. Босые ноги серые от пыли.

— Спину бы не сорвать, опять «блокаду» придется делать. Тридцать два укола. Два месяца мучился — встану на колени, голову на матрас положу, так вот спал,— говорит Владимир. — Подумал. — Надо бы поберечься.

Вытягивает куст, кидает в сторону:

— Гибкий, не ухватиться толком. Корешки мелкие останутся, разрастается вновь. Гидра, не куст!

Напротив мастерские, трое мужчин в теньке, на лавочке. Курят, наблюдают молча, сосредоточенно.

— Не первый час рубят, — седой, крупный, в майке с выцветшей эмблемой. — Скоро припечет, станет нечем дышать от жары. Надо им ноги уносить поскорее. В тенек.

Глубоко затягивается сигаретой.

— Воздуха скоро не останется. Честно врубаются, — соглашается второй, помоложе, лицо простое, голый по пояс, сивые волосы на груди редкими кустиками, округлый живот делают старше. Сосед кивает согласно.

Синяя наколка на плече — меч, обвитый змеей. Прикладывается к сигарете, змея коротко оживает, не сползая с лезвия.

Виктор правит обухом штык лопаты. Искривился. Старый, местами травленный ржавчиной.

Кот возвращается с ящерицей в зубах.

Славка и Виктор курят, наблюдают устало.

— Отца хоронили у товарища, — вспомнил Владимир, — отпели в церкви. Батюшка едва согласился, кремировать решили после отпевания. Расспросил: где умер? Как? Долго допытывался. «Прошел проходную, упал и умер». Будем считать, несчастный случай на работе. Так-то нельзя в печь, православные косточки в земле должны тлеть. Простились, отпели. Мы вдвоем на машине, раньше приехали к крематорию. Ждем, когда гроб привезут. Недалеко. Говорим вполголоса. Кот. Откуда? Бесшумно, как из воздуха на пуховых подушках, неслышно. Гипнотизирует. Глаза огромные, желтой Луной, штришок посередине зрачка темный, насторожен. Стоим в легком столбняке, тут уж и гроб привезли. Очнулись, кота след простыл.

Снова выкорчевывают деревья, рвут корешки. Их много.

Жара невыносимая.

— Одолеем, не торопясь, — подбадривает Славка.

Стройный, мышцами поиграл. Не смотри, что за сорок. Блюдет фигуру бывший каратист.

— Сестра говорила, дам местному алкашу бутылку самогонки, расчистит. Размечталась! Он бы на первом кусточке помер и не воскрес. — Владимир сделал несколько кадров. — Покажу, пусть увидит родня, отчет трудовой, какие здесь джунгли росли. Не корневища, змей Горынычи многоглавые.

Виктор молотком насадил плотнее топор.

Пьют со Славкой по очереди воду из бутылки. Тела влажнеют, пыль прилипает темная.

— Володя, унеси корневища к забору, — попросил Виктор, — глядеть противно.

Владимир пылит, волочит по земле выкорчеванные стволы к ограде кладбища, снова пыль.

Проходит мимо памятника со звездой в навершии. На цветной фотографии — сержант, в парадной форме, фуражке.

— Срочник. Наверняка в армии погиб, при исполнении. Танкист, погоны черные. Жаль. Молодой.

Возвращается.

— Теща моя, не знала, про кустарник, когда хоронила, — говорит Виктор, — Думала, деревце стройное вырастет, тень даст. Лавочку поставит, люди придут помянуть. Теперь много мороки.

— Кроссворды составляют одни, разгадывают другие, — отзывается Владимир.

Кот тем временем поймал большую зеленую саранчу. Она лениво упиралась в усы колючими сочленениями лапок, щекотала, кот брезгливо тряс головой. Съел с хрустом. Наскоро умылся лапой.

Пропал ненадолго, вернулся с мышью в зубах.

— Котяра полный беспредельщик, — отметил Славка. — Метет живность, как газонокосилка.

— Жара забойная, — вздыхает Владимир, смахивая пот со лба. — Уходим, пока по голове не ударило. Солнечным электричеством. Десять дней впереди. Давайте, сфотографирую. Большая работа, запечатлею для близких и родных. Вас, кота Митю… приходимца.

Фотографирует.

Идут к машине, складывают инструмент в багажник.

— Сильно разрослось кладбище после похорон отца и бабушки, — замечает Владимир. — В мраморе изображают, кем работал, чем увлекался. Целые картины трудовой жизни, с мячом футбольным, на рыбалке, на мотоцикле. Прежде клали в могилу, рядом всех, кого осиротили, при жизни радовало. Язычество. Отголоски докатились, теперь вот — комбайн, грузовик, не закопаешь. Видно, кто как живет. Заметно расслоение —  черный мрамор, красный, большая площадка вокруг, покрытая плиткой, в основном крошка мраморная на цементе, недолговечная. Старые, покосившиеся надгробия в землю врастают.

Виктор и Славка заметно устали. В машине душно до одури, пахнет перегретой пластмассой. Окна открыты настежь, воздух не движется.

Зной отупляет, лишает сил, нагоняет вялую одурь, сонную апатию, уснуть не дает, меняет звуковой фон, словно в вату заворачивает. Утомительная маета,  беспокойство от недосыпа.

В сторонке, у забора, синий крестик на уровне земли, до локтя размером, металлический, кованый. Криво, безымянно. Рядом блюдце пыльное, с отбитым краем. В ямке. Гвоздика пластмассовая выгоревшая сверху.

Пыль и прах на всем. Дымится, колышется в знойном горниле воздуха нереальный пейзаж на белом фоне вылинявшего неба. Сейчас вспыхнет неуловимо, коротким, синим всполохом мелькнет, с одного края, займется, побежит неудержимо прожорливое пламя по сухой траве, небрежным клокам скошенной стерни, перескакивая через растресканные комья земли. Взбесится в топке жаркого дня, раскаляя до невозможности, пока огненная лавина не зашипит в бессилии, уткнувшись в мелкий, колкий и влажный ракушечник прибрежной морской кромки. Останется тревожный запах гари, разорения, вперемежку с вонью черных, гниющих водорослей на острых камнях.

Возвращаются.

— Сколько себя помню, комбайны, рядом с кладбищем, прицепы, бороны. Латаное-перелатанное, сваркой прихваченное, подштопанное. «Ничё не меняется», — говорит Виктор.

Рая встретила:

— Удалось шо-нибудь сделать?

— Заросли, джунгли непроходимые, — посетовал Владимир, — жара выгнала. Я в основном фотокорреспондентом подрабатывал, а Виктор со Славкой — ударники!

— Там затишек, запросто солнечный удар получить. У вишни коварные корни.

— У нас хорошо, на Родине, в Миассе. Могилку выкопали, землю вывезли. Вместо нее гравием засыпали. Не проседает. Особенно после зимних похорон, — поделился Виктор.

— На Урале щебня хватает, здесь степь, пыль, прах, — ответил Владимир.

С сестрой пьют мятный чай с конфетами. Виктор и Славка — кофе растворимый, шумно втягивают бурую жидкость. Запах промышленный, не аппетитный. «Вприкуску» с сигаретами. Почти не разговаривают. Подрумянились плечами заметно на солнце.

Пьют, обжигаются, потеют, но видно — нравится.

Владимир рассматривает фотографии, удивляется:

— Глянь, с котом ни одной нормальной  фотки. Размыты. Да-а-а! А, кажется, не отходил от нас весь день. Не простой «котик» Митя наведался.

Славка и Виктор закуривают.

— С внуком были в доме отдыха. Чай с мятой принесли. Он глотнул и кричит на всю столовую: «Дед, а чай-то с «Диролом»! — засмеялся Виктор.

Прозрачные сумерки плавно опускаются.

Теплый вечер. Трескотня, самозабвенно славит приход мрака ночное население. Сестра встревожилась, взяла фонарик, заторопилась в огород.

— Ежи, ежи! — закричала тревожно.

Кинулись на крик.

Одного схватили сразу, у забора, второй скрылся бесшумно, вскоре нашли на влажных от полива грядках помидоров. Там же валялись скорлупки яиц. Влажные, опустошенные.

Ежи крупные, фыркают злобно, скручиваются неприступно в колючий, опасный клубок.

Спрятали в плотную сумку воришек, положили в ведро, накрыли тяжелой железякой, старой запчастью, ненароком прибившейся к хозяйству.

Делились впечатлениями, разгорячились в азарте охоты.

Ежи пыхтели, фыркали возмущенно, шуршали в узилище. Проверили. Прогрызли сумку, предусмотрительность с грузом оказалась не лишней.

Племянник отнес обоих далеко в степь, за реку.

Сестра тревожилась, говорила, ежи хорошие пловцы, неутомимые охотники, могут и на мышей охотиться, если у них детки, недалеко от курятника, вернутся обязательно.

Славка возник неслышно из-за орехового дерева. Ведро оцинкованное блеснуло светлым, покатым боком, скрипнуло ручкой в мятых проушинах. Тень от фонаря над крыльцом удлинилась, прикоснулась коротко к дереву за спиной.

На следующее утро сестра принесла четыре свежих яйца. Потом еще. Ежи не вернулись.

Это будет завтра, сейчас мужчины моются неспешно, радуются свежести прохладной воды.

В доме ванная, ватерклозет, бойлер. Кособокие, но удобства.

Переодеваются в чистое.

Собираются долго к родственникам на другой край села: приглашены на пироги. Устали, но ехать надо, чтобы не было обидок.

Жара спала, сменилась духотой, тепло держится, отступает неохотно.

— Племянница после замужества так и осталась Михайлова, — говорит Виктор в машине.

— Полсела с такой фамилией. На кой менять, если хорошая? — отвечает Владимир, — после паузы. — А село вымирает. Пустых домов много.

— Кажется, здесь — поворот от магазина, налево. — Уточняет Виктор, — пластик зеленый на фронтоне. Гляди — дом соседский пустой, кот умывается на завалинке. Приглашает. Покупай, живи рядом. Может, наш знакомый, Митя, топает? Отсюда не разглядеть, такой же, в полосочку. — А мы будем пить сейчас.

— Что еще делать вечером в деревне? Байки слушать да водку кушать! — смеется Славка. — Я бы хату купил под дачу, копейки стоят. Ремонт учинил, не проблема, материал привез с базы. Тока далеко добираться с Урала. Хоть бы километров пятьсот.

Выходят из машины.

— Крепкое хозяйство, единоличное. Утки, куры, индюки. Огород на бугре — за горизонт убежал. Куркули! — оценил Владимир.

— Коля, привет! — Обнимаются с хозяином. — Сколько ж годов-то, сразу не сосчитать! Это Славик, мой, племянник. Подрос слегка, заматерел, сороковник перешагнул.

Фрося вышла на крыльцо, жена Николая. В сарафане цветастом, худощавая, лицо гладкое, глаза темно-коричневые, почти черные.

— Вы проходите! Дом, правда, старый, не пугайтесь.

Хозяин приземистый, основательный, не толстый. Голова белая, круглая, глаза живые, темные. Смеется, металлические зубы портят улыбку отблеском лунного блика. Нос прямой, слегка широкий у переносицы.

Разуваются, проходят в избу. В передней горнице прохладно, стол большой накрыт. Портреты на стенах, в темных рамках. Торжественные старики в наметах обильной ретуши. Под стеклом шкафа цветные фото молодых и юных, новые, глянцем поблескивают.

— Проходите. У нас небольшой вокзал: один угол занят чемоданами: соседка в Италии работает, присматривает за больным дедушкой. Оставила вещи. Не хочет, чтобы дочь пользовалась. Это внук старший, Мамед. Дочери нашей сын. У него отец азербайджанец. Этот внук от сына. Радость моя. Второго родили. Дочь пятый год как одна живет. Папа Мамеда собрался, уехал в Новороссийск машину продавать. Завтра приеду, послезавтра приеду и не приехал. Не соизволил.

— Ничего! Выйдет замуж. Молодая, красивая, — утешил Виктор, указывая на фотографию рукой.

— Расклад другой, родня у него. Может, побоялся ослушаться? — заметила Фрося, жена Николая.

— Отец ему — «цыц»! И не моги ослушаться. У них так! — подхватил Виктор.

— Вот она одна. Звонила, писала. Пропал. Распростилась с ним. — Фрося нахмурилась.

— Мы вашу водку в холодильник, нашу на стол поставим, холодную, — распорядился Николай.

— А своя есть? — спросил Виктор.

— Не варим. Вино я ставлю. Немного. Литров пятьдесят. Хватает до нового урожая, для аппетита.

— Садись сюда, — предложил Виктор Владимиру.

— Почему?

— Ты курить не ходишь!

— А я в другие места хожу!

Виктор засмеялся:

— Николай, подрабатываешь или дома сидишь?

— Ничего не подрабатываю, — отозвался Николай, — хватает дома работы. Девять лет на пенсии. Сорок три года стажа. Водителем. У меня отец три года не оформлял пенсию. Мама и все говорят — иди, оформи, а он — зачем мне? Я еще в силе. Я вот тоже в силе. Сын своего отца. Перца в этом году две тыщи кустов высадил. Поздно. Своя рассада не пошла, у людей собирал, кто сколько даст. Индюков семьдесят штук, стадо. Индюка — зарежешь, сразу семь-десять кэгэ диетического мяса. Камера морозильная на шесть лотков, забиваю полностью. Два холодильника под самую крышку. Кричу своим, забирайте! Наелись, не хотят. Денег-то откуда, с пенсии, еды полно, приезжай, бери, сколько унесешь. Кролей держал, хлопот много. Гусей надо на речку гонять, привязан к ним, ничего другого делать не можешь. Рыбой пахнут после речки. Свинья требует хлопот много. Индоутки нравятся. Не крякают. Шипят, растут. Мясо вкусное. Раньше сколько выведет яиц, столько и держим, счас инкубатор загрузил, вылупляются. Раздаю много соседям, родачам. Красивые выходят утята! Цвет шоколада. Богатый цвет. В том году было шестьдесят индюков, в этом больше. Ты куда столько тарелок наставила?

— Може, кто зайдет в гости? — возразила Фрося.

— Зайдет, поставишь. А так стоят, сироты.

— Ну, шо — ходили на кладбище? — спросила Фрося.

— Устали на жаре! Третью часть едва одолели, — пожаловался Владимир.

— Я пьяницам самогонку покупала-покупала, что-то они там порубили?

— Видно, рубили топорами, пеньки кое-где, рыжие, высохли, опять снизу — разрослось.

— Ну, садимся. Пока не съедим, из-за стола ни шагу! — Приказал, улыбаясь, Николай. — Главное — мухи уснули, до утра мешать не будут.

— За один день не управиться, — покачал головой Владимир, глядя на стол.

— Это новая водка. Даже не знаю, как открывается. Рекламируется в телевизоре. Открывай, — Николай отдал Владимиру бутылку. — Показывают перепелиные яйца, намекают, нема холестерина. Брехня, конечно. Всем налили?

— Да, со свиданьицем! — громко сказал Владимир.

— Всего хорошего! — подхватил Виктор.

— За встречу! — Николай с Фросей, почти хором. — До дна! Приказ хозяина.

— А мы, ото, зимой сядем, давай вспоминать, — вздохнула Фрося. — Кто, где? Спорим, спросить некого, некому нас рассудить, старики ушли. До ругани доходит другой раз. Маме было девяносто три в феврале, в октябре умерла.

— Вторым тостом за родителей. Помянем. Светлая память. Что могли, сделали для нас. Хуже, лучше? Была жизнь своя, как-то она продолжается в нас, во внуках. Не всегда понимали старших, что делать? — Владимир встал.

— Земля им пухом, — Фрося смахнула слезинку.

— Я первый раз в деревню попал в пятнадцать лет, — стал вспоминать Владимир. — Вместе с родителями доехали до Москвы. Заночевали в Кунцево. У родственника жена русская. Хлебосольная женщина, красавица-дочь светленькая, в маму. Помню, очень нравилась. Обедаем, родственник спрашивает отца: вы национальность не поменяли? Отец удивился — на какую? На русских! Спокойней будет жить. Какие ж мы русские, говорит отец, мы болгары. Сильно меня поразило тогда. Родители остались у родственников, меня посадили на поезд, отправили в деревню.

— Индюшку пробуйте, мясо диетическое. Пока закусим, потом пироги поспеют. Извиняйте, у нас по-простому, — принялся угощать Николай.

— Половину блюда уничтожил! — доложил Владимир.

— Легкий дождь пошел, — глянула в окно Фрося.

— Косой, — посмотрел Владимир.

— Слепой дождь. Сумерки, — возразил Виктор. — Счас и закончится.

— Зря Мамеда в футбол отпустила. Темнеет основательно, — посетовала Фрося.

— Что он, первый раз, что ли, в футбол гуляет, внук? — возразил Николай.

— Третьим — за тех, кто в море. Житейском! — предложил Владимир.

Славка снял рубашку. Красивая фигура, торс, узкая талия.

— Я тоже был, как прутик, после сорока шести понесло-о-о меня! — позавидовал Владимир.

— У нас по-простому, мы люди сельские. Можете хоть в трусах сидеть. Неси вторую бутылку. Чего засиделась? — подогнал Фросю Николай.

— Она не остыла, — возразила Фрося.

— Теперь какая разница, — блеснул фиксой Николай.

Владимир, хмелея:

— Мечта у меня — приехать на все лето. Заниматься простым делом — хлеб зарабатывать своими руками. Что это, двенадцать деньков? Неделя на дорогу. Ни тебе впечатлений набраться, ни поговорить толком. Куда-то бегу, бегу… Куда? Со всей толпой.

— Раньше, — напомнил Николай, — воды горячей в кране нема, ни машины стиральной, а детей по пять, по шесть, счас кнопочку притисни, пожалуста! Мужья помогают. Смотрю на своего сына. Один ребеночек! Второго надумали. Говорить начинаю, чего детей нема, ах, мы устали! Чего вы устали? Вот этот, Мамед, внук, шо в футбол ушел гулять, будет нас смотреть на старости лет.

— Счас они тебя посмотрят! — возразила Фрося. — В село не дозваться.

— Вкусная у вас еда. У нас дорогая, а у вас вкусная, — кивнул Владимир.

— Никаких ГМО! Своими руками, в марте мне семьдесят исполнится. Давайте выпьем,  — поторопил Николай.

— Уф, объелся! — Виктор погладил округлившийся живот.

— Разок-другой — можно! — заулыбался Николай.

— Котлетки-то пробуй, — предложил Владимир, — чудо, как хороши! Нежнее шелка.

— Распробовал! Уже не лезут! — вздохнул Виктор.

— Я думаю, чего ты так широко улыбаешься, — засмеялся Владимир.

— Раньше-то мы лучше жили, счас уже не то, — загрустил Николай.

— Представляю, как было хорошо, если это плохо! — усмехнулся Владимир.

— Разделили нас, по разным странам! Разогнали по углам, — объяснил Николай.

— Сюда ехал через пять границ, денег разных наменял… бумага, да и только, — посетовал Владимир.

— А я уже был парубком. Соседка встречает, говорит — не думала, что ты выживешь. Голод после войны. Питался чем придется. — Николай задумался.

— За ваше гостеприимство, за ваш хлебосольный дом, — предложил Владимир.

— Давайте выпьем, расскажу про этот дом, — предложил Николай.

Выпили. Помолчали.

— В этом доме много народу жило, отец был жив, бабушка. Дружно. Умерла под девяносто лет. Дело не в этом. У нее было пять дочек и три сына. Один умер рано, другой жил в Казани, далеко. Соберутся, по три-четыре ребенка, а то и пять у каждого. Было здорово! Я после армии взял кассетную магнитолу, бабушка моя не знала, шо оно такое. Ну, я кручу, записываю, заставили ее петь. Она слушает, не узнает, удивляется — разве это я?

— Я приезжал студентом, ты уже был женат, — вспомнил Владимир. — Отец твой меня расспрашивал уважительно, не спеша, слушал внимательно. Сидим на лавочке, говорим… Уж не вспомню в деталях, но вот  — настроение сохранилось. Яркое впечатление. Странная штука — память. Избирательная.

— Там могилы, три мои брата. Младшие. Вместе, как в детстве. Один разбился на машине в двадцать пять, другого сосед-рецидивист, дурак пьяный, приревновал, зарезал. Тоже в двадцать пять погиб. Отец в пятьдесят умер. Иван, еще один брат, ушел в пятьдесят четыре года. Там дальше, за братьями, похоронены — родители мои. Рядом с мамой... братики младшие. А я живу. Пока. — Фрося тихо всплакнула.

— Движемся. Куда? К могиле, потихоньку, — вздохнул Виктор.

— Я знаю, жена меня переживет и похоронит. Она у меня хорошая. Такой дом содержит в образцовом виде, — похвалил Николай Фросю.

— Я помню первое потрясение в деревне, — продолжил вспоминать Владимир. — К ночи привез младший брат моей мамы. Темень вокруг, пространство гудит от звуков. Думал, не усну. Лег спать. Только голова к подушке — пропал! Утром встаю, смотрю на сад. Груши янтарные, яблоки, красным боком сияют, лакированные, солнечно, сливы нежно-фиолетовым налетом, будто инеем подсветились. Твой отец свежует барана, — повернул голову к Фросе. — Подвесил на крюк, за сучок акации прицепил задние ноги. В честь моего приезда. Мне пятнадцать лет. Добрейшей души человек. Жил я в городе, ничего этого не знал, природной красоты, родные люди, душа нараспашку, готовы всем поделиться. И сейчас волнение…

— Надо идти, пора индюшат загонять, — Николай поднялся. — Они же, как дети, у них режим. Я за индюшек отвечаю, жена за индоуток. Каждый индивидуальный предприниматель. Натру кабачков, машинка есть специальная. Коров было две, силы не те, и стоит молоко три копейки тонна. Стараюсь, берегу супругу, хоть я и колхозник по воспитанию, но в этих делах у меня строго.

Шум за окном, гомон, птичью стаю загнали в сарайчик. За столом молча прислушиваются. Николай возвращается:

— Индюшки мои сильно не кричат, прошлепали. А вы шо загрустили? Наливайте! Чтобы быть в форме. У меня внук, четыре месяца, надо его вырастить, наставить на путь, на танцы сводить. Стекло разбить из рогатки, иначе меня не примет и не поймет. За внука! — Николай засмеялся.

— Я тоже не люблю: нальют рюмку, и ляля, ляля! — поддержал Виктор.

— Рюмку наливают, доливают — лампаду, — уточнил Владимир. — Чего мы собрались? Хорошее дело — погост в порядок привести, помянуть, могилки поправить. Потребность возникла. Я мечтаю в ближайшие годы приехать в село, пожить месяца три. Лето целое пожить. Без суеты!

— А жить-то где собираешься? — спросил Виктор.

— В огороде, мухи не любят орех, под деревом палатку разобью. Климат теплый. Зимой жизнь замирает, притаится и молчит, вспоминает хорошее, что летом было. Летом, хоть и жарко, в середине дня, к ночи опять оживление.

— Чего под деревом? Живи, дом пустой! Я другой раз пойду в город. К сыну, дочке. Если что, остаюсь у нее. Не сплю, не хочется в городе. Один день, самое большее два, не выдержу, бегом сюда. «Сразу на своем месте!» — сказал Николай.

— Знаешь, какая у меня главная мечта была? Да и сейчас еще теплится, мечта моя, угольком веселым. Пожить у деда в деревне год. Чтобы по кругу пройти — осень, зима, лето, весна. Круговорот. Помогать, запоминать, расспрашивать про людей, родню. Как живут? Кто мы, откуда? Самые тонкие ниточки проследить. Может быть, даже остаться… насовсем. Родители из села уехали, а мне здесь-то лучше всего и было бы? Пас скотину, домом занимался, своими руками работу осваивал. Как дед, прадед. Мои прадеды, оба, прожили по девяносто шесть лет. На земле. Детей шесть… восемь, заделал бы, — задумчиво проговорил Владимир. — Не меньше. Всем место бы нашлось.

Помолчали.

— И воздух же у нас како-о-ой! — Николай зажмурился.

— Я до восьми лет жил у бабушки в деревне, на Урале, — подключился к разговору Виктор. — Дед занимался моим воспитанием. Мастеровитый. Научил многому: с инструментами правильно обращаться, не зазнаваться, про себя много не думать, с людьми нормально жить и разговаривать.

— Люблю вспоминать, как сватался, — улыбнулся Николай. — После армии, шоферил уже, зарабатывал хорошо. Пришел со сватами, как положено. Мне говорят, давай, завтра приходи. Такая примета дурацкая: если на второй день сваты придут, значит, впереди у молодоженов недолгая жизнь. Кто выдумал? Я отвечаю — или сегодня, или никогда! Встал на принцип. Сосватали! И до сегодняшнего дня рад. Я загадал — уйду на небо раньше. Она меня проводит. В последний путь. — Николай на жену глянул выразительно, отвернулся.

— Что ты, туда — торопишься! На небеса. Все равно не узнаешь, кто и когда! — возразил Виктор.

— Тогда наливай! Вздрогнули! — поддержал его Николай.

— Уже хорошо! — засмеялся Виктор.

— Ты зря вино с водкой напутал, — заметил Славке Владимир. — Есть такое стихотворение…

— А я не люблю стихи! — категорично отрезал Николай.

— Мне показалось, наоборот! И именно сегодня — показалось! — улыбнулся Владимир.

— Жена много знает, редко рассказывает. Соберемся через пять лет, на нашу «золотую свадьбу», пусть тогда расскажет. — Николай глянул выразительно на Фросю.

— Как здоровье разрешит, — отозвался Виктор.

— Мы будем в Евросоюзе! Европейцы с большими пенсиями, — развел руками Николай.

— А сейчас спать! Вы за день устали. — Приказала Фрося.

— Что-то я плохо стал говорить, язык заплетается? — помотал головой Николай.

— Наоборот! Очень стал красиво говорить! — засмеялась  Фрося. — Не каждый день такие разговоры. Хорошо.

— Вот что — остаетесь у нас! Завтра суббота, поспите, отдохнете. В выходной работать грех, на кладбище тем более, не родительская суббота, — предложил Николай.

— Надо водичку возле кровати поставить, — сказал Владимир, — под утро захочется.

— У нас вода необычная. Стирать можно без мыла. Белоснежное становится. Надо привыкнуть, минеральная, полезная вода, прямо с крана, пей — не хочу! — похвастался Николай.

Разбрелись по комнатам.

В избе, в дальнем конце, там, где зимняя печь, кухня, слышались голоса, неразборчивый говор, легкий звон перемываемой посуды.

Одинокий петух прокричал истерично, осекся, словно вспомнил, некстати отрапортовал, рановато.

Владимир сидел на кровати в трусах, рубахе:

— Когда достаток в доме, посуда по-другому звякает. Лишняя сытость порождает равнодушие к жизни, притупляет остроту. Для этого необязательно иметь миллион. Много миллионов.

Луна взошла, осветила комнату. Стакан блеснул коротко, изменил размеры ломкой гранью.

Медленно пил воду, не успевшую нагреться.

Вышел на крыльцо. Небо усыпано мириадами движущихся звезд:

— Прав Николай — воздух необыкновенный. Необъяснимым, неясным до конца способом, без нашего согласия вселяется в нас душа. Под наркозом, гипнозом, по иным причинам? Пока мама в себя не пришла в родах?

Комета сорвалась в бездну.

— Чья-то жизнь оборвалась на Земле, душа отлетела.

В центре села, по параллельной улице промчалась стремительно машина, промелькнули белые конусы фар дальнего света.

Прохлада августовской ночи отрезвила.

Вернулся в дом, дверь оставил открытой. Сон скрылся в уличном мраке. Голова ясная, будто не было долгого, сытного застолья, разговоров, воспоминаний.

Лежал на мягкой, широкой кровати, медленно согреваясь, смотрел на уголок неба в проеме двери, выше штакетника забора, в перебивку с темными изломами веток сливового дерева у калитки. Показалось, кто-то коварно притаился за изгибом ствола, наблюдает.

Догадывается о его мыслях, выжидает.

Смигнул, наваждение не проходило. Дверь закрывать не стал. Сквозь шумный водопад звуков цикад, сверчков, обостренным слухом ловил приметы присутствия.

Ощущение пропало. Перестало тревожить.

Успокоился.

Настоятельно гнал себя из уюта теплой кровати в туалет.

— Нужник — от слова «нужно, необходимо».

Наконец резко откинул одеяло. Вышел на крыльцо.

— Можно выйти на улицу, встать под дерево и…

Через выгородки заднего двора, приспосабливая кособокие калитки на веревочные петли, путался, терпел. Скрипели ржавые петли, разъезжались ноги в разношенных шлепанцах на осклизлом птичьем помете. Досадовал.

— Как они живут?

Оставил дверь будки открытой. Лунный свет сбоку поблескивал на шевелящейся массе, в прорези отверстия под ногами.

Вонь, спирало дыхание, подкатила тошнота, тужился, побыстрее закончить, убежать.

Вновь путаница веревочных петель, пробирался крадучись в дом. Хотелось смыть едкие запахи.

Тревожный клекот петуха в сараюшке. Владимир вздрогнул от неожиданности.

Постоял в середине двора, дыша полной грудью. Прислушался. Дом словно вымер, казалось, никого, он остался один.

Вернулся в комнату. Сполоснул руки водой из стакана, понял: хочет пить. Последний глоток опрокинул залпом, слегка поперхнулся.

Помахал руками, чтобы высохла влага.

Скользкий стакан мелькнул коротко, в лунном сиянии.

Лег, успокоился.

Перебирал в памяти разговор за столом, отдаваясь теплу кровати, дышал свежестью с улицы.

Ощутил короткое умиротворение. Подумал с горечью:

— Брат был. Старше. На пять лет. Далеко отсюда похоронен.

В мягком уюте сна короткое забытье, представился длинный коридор…

Слева открытое пространство, природа, красивая, равнодушная к нему, чередуется сменой времен года. Двери, двери. Много дверей. Справа. Часть их теряется позади. Едва различимы, приметен общий контур. Странные внешне. Границей перехода в иное. Двери детства без кодовых замков.

«Я прожил тысячу лет. За один день. Подспудным ощущением родства, общностью кровотока. Путешествую на старости лет от погоста к погосту. Меня, «поскребыша», могло не быть. Сколько отмерено? Свой ли век проживаю, ушедшего брата?»

Владимир вздохнул.

«Вздор среди ночи, обостренно после выпитого, на грани серьезного и банальности, на фоне звезд, растений, животных и птиц. В лукавой путанице умных слов, ускользающих смыслов, от которых остается досада. Все начинается с любви. Любовь и смерть соединяются неразделимо у гроба».

Протянул руку, вспомнил, в стакане нет воды.

«Привести в порядок погосты. Дед, на могиле которого правнуки много лет не могут прикрепить табличку с датами жизни? Понадобился наш приезд, заказанную нами табличку четырьмя шурупами, но прежде напоминать неодно­кратно. Разве об этом думал он, пестуя детей, внуков? Встречу ли… за рекой — маму, деда… брата, сестру? Родню?

Я ли это думаю и говорю себе? Заповедные голоса искушают? Какие тайные, неведомые цели заложены в лабиринтах воссоединения?

Ожидание жизни?  Скоротечна, иллюзорна. Приходит запоздалое прозрение».

Утро занялось робко.

— Если злодей войдет с улицы, не стану сопротивляться. — Прикрыл глаза.

Спрятался под одеяло. Согрелся. Спал крепко, дышал едва приметно.

Показалось — умер.

2021 г.