Об авторе | Максим Витальевич Симбирёв родился в 2000 году в Саратове. Окончил Саратовский юридический колледж при СГЮА, Институт филологии и журналистики СГУ им. Чернышевского. Лауреат премии «Гипертекст», финалист литературной премии «Лицей» 2025 года. Живет в Саратове. Предыдущая публикация в «Знамени» — «Два рассказа» (№ 9 за 2025 год).

Максим Симбирёв

Обнять тигра

Сообщения Анны Кондрашовой

Сообщение первое

Душа моя, иногда я понимаю, что умру. Меня по горло накрыли белой простыней с желтыми пятнами. Оставили голову и руку, исколотую, бледно-синюю, катетер из нее торчал. Рядом стояла капельница. Потрескавшийся потолок над головой, кругом серые стены и больничные койки. Невнятно слышала голоса, словно вода в ушах плескалась. Пять незнакомых женщин. Мытый линолеум. Пахло прелыми телами и хлоркой. Пошевелила ногами: ноги в порядке. Приподняла простыню: тело на месте. Под белой майкой нет хирургических швов. Нигде нет, я цела и невредима.

Вспомнила экзамен, и как закружилась голова. Мне тогда стало страшно, и я вцепилась зубами в руку: вдыхала кожу. Аудитория сужалась до точки, ноги холодели и немели. В ушах звенело. И потом ничто. Говорят, сползла со стула, потеряла сознание, и мне вызвали скорую.

В палату пришел врач, приятный такой, как из турецкого сериала. Он потом постоянно делал комплименты моим ореховым глазам и улыбался. Зубы, что ли, отбелил? Померил давление, сказал, все хорошо, переволновалась. Я посмотрела на убитую руку и не поверила. Он мне и перед МРТ наплел, будет нестрашно, болтун восточный.

Мамуля и папуля прибежали в палату. Привезли минералку, грецкие орехи, миндаль и всякие сухофрукты. Потрогали лоб, погладили по руке, свободной от катетера, и я немного ожила.

Казалось, скоро все кончится. Поживу пару дней и умру окончательно. На экзаменах волнуются все, но не гаснут, даже зубрилы живут. Во время сессии я мало спала и плохо питалась: ела шоколадки «Милка» и «Баунти», пила энергосы, курила «Чапман». Жила в постоянном напряжении. Чего уж говорить, усталость накопилась. Но разве умирают от такого в восемнадцать лет?

За неделю в больнице взяли кровь из вены, сделали ЭКГ, повесили «холтер», отправили на кошмарное МРТ. В капсуле у меня чуть сердце в пятки не ушло, хуже только если человека свернут в три погибели и замуруют в стене. Стучало и щелкало так тревожно, будто нарочно пытали. Врач сказал, пролежала всего двадцать минут, но я снова не поверила.

По всем анализам, дорогая, мы здоровы.

Сообщение второе

Душа моя, зачем беречься, если когда-нибудь сдамся смерти? Не одна я неудачница, все люди неудачники.

Знаешь, меня до жути пугали экзамены у некоторых преподов. Не поймешь, что им взбредет в голову. Открытый вырез у платья — и ты уже врагиня народа, кандидатка на отчисление. И ведь отчислят, если захотят! Не приглянутся крашеные волосы, интонация, или не поздороваешься в коридоре, а сама даже и не вспомнишь, и до свидания.

Многие преподы душки: улыбаются, рассказывают истории, смеются над своими шутками, иногда ругают пацанов на галерке. Все, что нужно для зачета, — просто быть на занятиях, у кого-то еще вести записи лекций, но некоторые… Дорогая, прости, буду ворчать!

Некоторые строят из себя Вельзевулов. Синдром вахтера во всей красе. Нужно купить у них монографии, написать от руки реферат, сослаться на их же труды и упомянуть обязательно на экзамене. «Вы ссылаетесь на монографию такого-то? Вам не кажется, что вы допустили слишком много ошибок в моем имени?» — спросят, если процитируешь другого.

И вот, дорогая моя, преподша Вера Моисеевна разошлась на старости лет. Паузы между ее словами ощущались длиннее жизни. Одной ногой наша Клеопатра стояла в могиле и тащила в нее студентов, — другой за кафедрой. В начале фразы чуть ли не кричала, под конец медленно затухала, превращаясь в умирающего лебедя.

«Всем доброго дня, мои апатичные коллеги! Все еще живете по принципу не учили и нечего начинать?»

Я моталась на пары. Коротала время за эскизами: делала вид, что писала лекции. Прочла монографию Веры Моисеевны по Дени Дидро. Странно осознавать, но меня она впечатлила. Может, и не она, а Дени Дидро, роман «Монахиня» захотелось прочесть.

Экзамен у Веры Моисеевны был последним в зимней сессии. Ближе к декабрю одногруппницы-зубрилы развели панику в беседе. Плодили слухи, что в прош­лом году отчислили десять человек. Меня ужасало, как они штудировали учебники, я их в библиотеке не взяла... Пугали и тетрадки с лекциями, где слова подчеркнуты маркером, и повсюду наклеены закладки. Благо, не все были такими задротами.

Перед экзаменом заучки нервно перебирали листки с ответами в надежде зазубрить уже зазубренное. Вера Моисеевна пришла в ударе, в аудиторию наша королева вползала со словами: «Ну что, сонливотекущие коллеги, готовы к пробуждению?» Затянула пять человек и хлопнула дверью.

Я стояла в коридоре с трясущимися коленками. Читала ответы в телефоне, опираясь о стену. Бесил полушепот одногруппниц, он неприятно оседал в голове. Список литературы не осилила, да и не стремилась. Вообще не рвалась на филфак, хотела в Питер в «Муху», но баллов не хватило. На вступительном завалила «Композицию» и теперь отдуваюсь. Шесть часов, чтобы что-то выдавить из себя, но я застыла и ничего по итогу не сдала. Мне в детстве говорили: «Молодец! Вырастешь и будешь как Моне». Но я не хотела как Моне, я желала по-своему… но ты знаешь, дорогая, я немею на экзаменах…

Сообщение третье

Душа моя, я не хочу скормить тело сапрофагам, не хочу быть съеденной сомом-падальщиком, не хочу сгорать в огне. Но когда-то буду. И другие будут, но они смиренно вторят безмолвию Бога.

Зашла в аудиторию почти последней, и Вера Моисеевна с ходу выдала: «Ходит поверье, если студентке отрезать голову, она еще тридцать минут умоляет поставить ей зачет. Не хотите попробовать? Тогда тяните билет. Телефон сдайте на первую парту, ничего с ним не случится».

Выпал Дени Дидро, на котором Вера Моисеевна собаку съела. Я печально вздохнула, поняла: моя песенка спета. Как бы образцово ни ответила, как бы ни любила «Монахиню», Клеопатре будет недостаточно.

У меня было сполна времени подготовиться. Я могла рассказать, как Дидро тусовался в России с Екатериной Великой. Рассказать, что его отец хотел сделать из Дени священника, но Дени стал атеистом, и тот обиделся. Можно было упомянуть и философские труды: «Энциклопедию» и эстетику. Рассказать про драматургическую теорию, перейти к анализу его произведений.

Я ничего не вспомнила, кроме «Монахини». Дорогая, знаешь, что непрерывно крутилось в голове? Дурацкий полушепот одногруппниц в коридоре.

Вера Моисеевна заставляла дрожать еще до того, как я села отвечать, она валила остальных: «Что могу сказать, вы рассказали очень кратко, но, к сожалению, такая краткость не сестра таланта, а брат безысходности... Ну зачем вы имитируете эпилепсию, лучше расскажите про философские повести Вольтера! Ваше левое полушарие не готово отвечать, оно танцует «Лебединое озеро»? Может, ответ на вопрос про этапы периода творчества Расина организовался благодаря кашлю, который перепутал слова в голове и превратил их в нелогичный сумбурный текст?»

При очень содержательном ответе про Мольера Вера Моисеевна сказала: «Туманная тройка. Благодарите мироздание и бутылку воды, во время ответа я поперхнулась и ничего не услышала».

Я шла отвечать, и ноги подкашивались, в глазах темнело. Как только села перед Верой Моисеевной, она посмотрела на меня исподлобья: того гляди очки спадут и разобьются.

«Вижу, ваш разум чем-то окутан, но точно не Дени Дидро, я права? Послед­нее, что услышала перед полным небытием: «Что ж, без реквиема Моцарта тут не обойтись…»

Сообщение четвертое

Я не желаю возвращаться в университет. Мне до лампочки, скоро умру. А если и не скоро, один черт. Организм вырос и теперь умирает. В детстве жизнь представлялась долгой, а она, оказывается, пролетает за мгновение. Вот и все, блин.

Дорогая, меня выписали. Никакой крамолы в организме так и не нашли. Но чуйка подсказывала — скоро мне хана. Время подводить итоги. Знаешь, больше всего я мечтала увидеть мир. И чего? В Индии не была, в Китае не была, в Корее не была, во Франции не была, в Америке не была… нигде не была. Прости меня. Только в Абхазии. В Лазаревском еще. В Питере пожила месяц, пока в «Мухе» брыкалась. Прям завтра покупаю билет до Владивостока, оттуда проберусь в Сеул. Главное с Пхеньяном не спутать.

Одернула себя. Какой смысл, если скоро кранты? Даже обрадоваться не успею, уже помру. Зачем нести воспоминания, если они исчезнут? Мне теперь и на всю катушку пожить не хотелось, я не персонаж фильма «Достучаться до небес». Сил моих нет. Не поеду.

Что же по любви? Нечем обрадовать, дорогая. Был парень, и мы поцеловались, но дальше я отказала. Потащилась к нему в другой конец города, из Заводского в Солнечный. Красилась часа два, прическу делала. Ехала в забитом автобусе, трясла ножками от счастья, и внутри приятно щекотало. Думала, он меня встретит, чай с ромашкой нальет, накроемся пледом, включим «Милые кости», я неспециально разревусь, а он приобнимет, по голове погладит. Да и пофиг, что руки жирные, для кого же я прическу делала? Пусть портит.

Ни чая не предложил, ни пледа. Как фильм включили, сразу полез куда не нужно, весь слюнями истек, мне страшно стало. Терся о мое бедро, стягивал джинсы, хорошо, расстегнуть не получилось. Трогал с головы до ног. Моментами было приятно, но слишком рано он полез, вот и оттолкнул меня. Я не ханжа, но на первой ночевке, блин!

Домой поехала, не стала с ним оставаться. Даже до такси не проводил, сидел на диване как вкопанный... Злой, того гляди семенем извергнется. И какая с ним, спрашивается, безопасность? Лучше бы включил нежную музыку и покружил меня. Подруги пальцем у виска покрутили, почему я не решилась. Не их дело.

Больше с ним не общалась, после недели молчания написал: «Мы расстаемся». Детский сад, сидела вечером перед компом и слушала: «Что ж ты фраер сдал назад». Я бы и решилась чуть позже, а он свалил в закат, не выдержал. Перечитывала смазливую переписку и воротила лицо. Не писал мне с тех пор.

Были еще два ухажера, с одним я даже целовалась возле дома, когда он меня провожал. Не жалею, у него губы такие, я бы их пожевала, как жвачку. Бородка приятно кололась, изо рта не воняло, здоровый желудок, наверное. Понравился весь. Я по-всякому намекала, жми на газ уже, а он тормоз. Вообще, дорогая, мне нравится Роберт Патиссон. И все. Нет, еще Киллиан Мерфи хорош. Неужели они тоже смертные? Не верю.

Сообщение пятое

Душа моя, проснулась и не поняла: дышу или нет. Пошевелиться не могла, паралич, что ли? Вдруг пальцы задвигались, потом и все остальное. Жива. Внезапно начала задыхаться, как от посыпки тирамису. На балкон вышла, вдохнула зимний воздух: прошло.

Родители звонили постоянно, навещали без предупреждения. Приносили всякой вкусноты: гранатовый сок, мандарины, где-то достали чурчхелу. Я через силу улыбалась, делая вид, что не умираю. Не сказала еще, что ухожу из университета. Боялась, вдруг квартиру снимать перестанут, обратно перееду.

Коленку в детстве разбила — страшно было. Родители говорили, как заговор: «У собачки боли, у кошечки боли, а у нашей Анечки не боли!» Я рыдала взахлеб, маленькая истеричка, кричала: «Не надо ни у кого боли!» Отец по голове гладил, и я успокаивалась.

Сообщение шестое

Купила холодец, горчицу и пачку пельменей. В магазине все кашляли, хотели, чтобы и я кашляла, не дождутся. Пельменей полпачки сварила, пока вынимала из кастрюли, одна на пол упала. Не гордая, подобрала, сполоснула, в рот закинула. Обожралась как никогда. Достала черное платье с белым воротником: еле влезла. Смотрю в зеркало: в талии в обтяжку. Какая я хорошенькая была, пока росла и не умирала...

Давление померила: маленькое, как зяблик. Зато пульс птичий... Подумываю разбить тонометр. Ничего хорошего от него.

Хожу по дому красивая, а в голове солянка. Чем больше переживаю, тем быстрее скорость мыслей. Картинки летят, и не удержать. Поток всегда путается. Прости, я никогда не облеку его в слова, и ты не узнаешь меня настоящую.

Хотя ты и есть — я настоящая. Ты не думаешь о парнях и о смерти, тебе неинтересно. А я думаю, каким будет первый раз? Надеюсь, с любимым человеком. Какой будет смерть? И главное, как ее избежать, моя дорогая?

Знаю, ты ничего не боишься. Но мне страшно от вида дряхлых стариков, страшно от вида варикозных вен, от своих родинок, страшно трогать потрепанные книги, спать в гостях на грязном белье, проходить мимо раздавленного голубя возле мусорки, трогать руками остатки еды в раковине. Страшно встретить одеревенелого пьяницу, чей мозг никогда не восстановится, страшно говорить со стариками после инсульта, они такие высушенные и перекошенные… Прости, дорогая, умирать страшно!

Потом вспоминаю красоту, о ней и рассказывать стыдно. Ту, что нравится большинству людей: «свежую простынь» и «запах мокрых волос после облепихового шампуня», «южный вечер», «небо перед закатом», «чириканье птиц», «запах после дождя». Вспоминаю море и не думаю о смерти. «Банально, но очень красиво», — поет моя Арбенина. Просто красиво.

Завела бы кошку, если бы не умирала. Нравятся тигры. Если б знала, почему тащусь от них... Они симметричные. Ходят, как модели на подиуме. Узоры круче, чем павлиний хвост. Клыки пожелтевшие, с впитанной краснотой, наверное, кровь добычи въелась. Кого угодно съедят, глотку перегрызут, но живут всего ничего — пятнадцать лет. Товарищ творец, почему так мало? Я тигра никогда не встречала, а мне хочется бока ему почесать, погладить морду, как у домашней кошки, чтобы он закрыл глаза и потянулся к моей ладони. Хочу, чтобы сидел в позе сфинкса передо мной. Но встреть полосатого в дикой природе, описалась бы от страха, какая уж красота?

Нейросеть сказала: «мозг разделяет два противоречивых сигнала: красоту и страх, и красота побеждает!»

Но я не понимаю, что она значит. Почему красота — результат работы мозга? Симметрия считывается как признак здоровья и стабильности, потому и красиво? Мне дико. Пишут, красота: «Эволюционно-закрепленные механизмы, нейрохимические реакции и мой личный субъективный и культурный опыт». Дорогая, тягомотные конструкции не имеют с красотой ничего общего.

Ладно с тигром. Как быть с увядающей травой? Тоже цепляет, а должна только пугать, неужели я дикарка? Или мозг награждает за понимание сложной структуры мира?

Сообщение седьмое

Душа моя, прости, долго не писала… Нашла силы, бежала от смерти. Записалась на онлайн-консультацию к психологу, не помогло. Сеанс проводил мужик с прической лесби. Круглый, с тремя подбородками, даже через бороду виднелись. Выяснили, страх смерти обострился после экзамена у Веры Моисеевны, оно и очевидно. «Все проблемы из детства, где меня обласкали, как божест­во. Чрезмерная любовь родителей и контроль — причины всех бед, оттуда и родилось отрицание смерти», — так сказал психолог.

Я даже сепарировалась, но слова мамули и папули оставались бесценными. Как это влияло на желание не умирать, поняла лишь отдаленно. Меня лелеяли, потом перестали. Казалось, я — избранная, а вдруг выяснилось я — смертная. Синдром главной героини дал трещину.

Психолог не слушал, будто дура к нему пришла какая-то. Говоришь: «Я умираю». И никакого сочувствия, сидел губки поджимал. Постоянно бороду гадкую гладил, нос чесал, как наркоман, брови хмурил. «Смерть неотъемлемая часть жизни», — утешал меня так. Предлагал сфокусироваться на творчестве, чтобы оставить частичку бессмертного. Сделать его смыслом существования. А я говорю: «Творчество не смысл, а лишь способ».

Может, я бесила его, много умничала, потому и не хотел помогать? Раза три повторила: «Гениально напишу тигра, оставлю великое после себя. Да, круто. Но все равно умру, при чем тут бессмертие?» А он мне: «Посмотри в широком смысле, на свой вклад в мир, влияние на общество, продолжение рода…».

Все давил из меня позитивные мысли. Я ему: «После смерти исчезну и все». Говорит: «Значит, нужно заменить тревогу на позитив. Думать о том, чтобы жить полноценно». Кровосток ему спела: «Думай позитивно, стакан всегда наполовину полон, всегда…» Хоть улыбнулся, сухарь.

Не помогло. Какой толк от «полноценной» жизни, если она конечна? Тогда он предложил сталкиваться с тревогой постепенно: «Представь свои похороны, напиши завещание или обсуди, как бы хотела завершить жизнь».

Меня порвало. Я не хотела ее завершать, козел бородатый. Послала и сбросила звонок.

Сообщение восьмое

Психологом побеги от смерти не закончились. По-честному, он давал полезные советы, и теперь я пыталась жить «полноценно», зря деньги отдала? Весь февраль делала зарядку, принимала холодный душ, медитировала. Раскладывала таро, изучала астрологию. Карты и звезды говорили хорошее: я проживу долго, в счастливом браке, но умру. Обрадовалась, пошла на пробные занятия по хай хиллс: отбила коленки и копчик, похоже, карты и звезды наврали.

Записалась на лепку, на курсы по корейскому языку, прослушала лекции по моде восьмидесятых. Сходила даже на бокс и весь негатив вбила в грушу. Тренер грубоватый молодой человек, но очень тактичный. Кепку всегда носил, лысый, наверное. Лишнего движения не сделает, только бы случайно не коснуться где не надо. Кричал под руку, пока я мутузила грушу: «Сильнее! Чего с ней возишься? Заканчивай ее!» Случайно по лицу меня задел, слегка. Извинился сразу. Я расплакалась, как берсерк, давай с кулаками на него. Ни разу не попала. Долго отдышаться не могла. Тоже извинилась, а он говорит: «Так и надо было! Только в следующий раз попади».

Жаль, не написал мне.

Лепка успокаивала лишь ненадолго. Я лепила Веру Моисеевну и давила кулаком, и снова передо мной бесформенная глиняная масса, и никакой Веры Моисеевны. Быстро надоело...

Вечером все еще накрывало осознание смертности. Я пыталась сесть за мольберт, но ни в какую. Слушала Арбенину, плакала, не понимала, зачем живу, если жизнь конечна.

Давление восстановилось, как у космонавта, но бессонница мешала. Засыпала ближе к пяти, иногда чуть раньше, если везло. Смотрела блоги онкобольных, читала отрывки из «Тибетской книги мертвых». Визуализировала похороны и писала завещание.

Сообщение девятое

Дорогая, я наконец-то решилась: купила новые краски, села за мольберт. Хотела написать гигантскую тигровую пасть, нависшую над маленьким человеком. За три дня написала половину, так приятно трепетало внутри. А чего трепетать-то? Бывает же, хватит и такой мелочи, как сесть за мольберт…

Писала сосредоточенно, не отвлекалась на плохие мысли. Очень быстро на смену радости пришла тоска вдвойне сильнее. Я не могла придумать идею. Вспомнила картину Дали «Сон, вызванный полетом пчелы вокруг граната, за секунду до пробуждения». Великий, эпатажный Дали. А все равно умер. Все его знают и помнят, но какая мертвецу разница? Приятно остаться в истории, но умирать, извините, неприятно, еще и больно.

Бросила писать. Заказала доставку и объелась протеиновыми батончиками, запила колой зеро. Доползла до кровати, легла плашмя на живот и чуть не завыла — сердце так быстро стучало, и так сладко и легко я могла отключиться. Голова к подушке прибилась, слюни стекали по краешку расслабленных губ. Никаких сил на жизнь.

Раньше и представить не могла, как это — умирать, теперь понимаю. Пока в сознании, уверена, чудом пронесет. Веришь до последнего, даже если в тебе застряла дюжина пуль. Потом теряешь сознание и даже не узнаешь о смерти. Проснешься: значит, пронесло. Думаешь: и в другой раз пронесет. Все цепляются за жизнь до конца.

Проснулась ближе к полуночи, подушка вся мокрая, щека тоже. Голова оцинкована. Поняла: всю ночь не усну. Лезу обратно в сон — и никак. Давление идеальное. Залезла в горячую ванну, просидела два часа и вышла распаренной нимфой. Взбесили капли на кафеле. Взяла полотенце, вытерла так, чтобы ни одной не осталось — зачем, не знаю, просто бесили.

Утром звонила подружка, закатила скандал. «Ты пропала, не такая, как раньше, прайм ушел, мужика тебе надо для секса». Я-то и не против, но простому смертному не отдамся. Она рассказывала о проблемах с бойфрендом, а мне было плевать.

Может, и поменялась. Не пила с Нового года, не покупала дудки и любимый тонкий «Чапман». Завязала с кофе и энергетиками, не ела сладостей, только протеиновые батончики. Каждый продукт покупала избирательно. Начало отпугивать слово «трансжиры», вдруг вспомнила, что и «трансгуманизм» пугал, дурацкая приставка.

Что же я, берегла тленную жизнь?

Смотрела фильм «Мне не больно». Богиня Литвинова, неужели и она смерт­ная? Но ведь Монро, богиня, умерла. А музыканты, все, кто попсу делает, позитивные и энергичные, неужели постареют и умрут?

Сообщение десятое

Ходила в церковь на службу. Долго откладывала. Чего идти, если не веришь? В надежде на озарение, созданное психикой, если только.

Ничего не убедило бы меня в истинности веры. Только если Бога наяву покажут, тогда да. Наобум верить не могла. Говорят, чтобы поверить и понять смысл жизни, нужно отречься от разума. Звучит, да?

Двери у храма тяжелые, железные, еле открыла. Пахло воском и ладаном: так сладко, меня аж в смерть потянуло, чуть сознание не потеряла, но быстро пришла в себя. Села на скамейку. Народу много — одни бабки, да пара семей. Все стояли, одна я сидела, неловко было. Девушки блаженные, довольные. Светятся без макияжа, в длинных юбках. Мужички у них крепкие. Дети безразличные и уставшие. Смотрю на людей и понимаю: есть у них смысл и для кого жить, смерть им неинтересна. Чего толку, если это ложь, умирать не так страшно?

Поют в храме до мурашек, роспись тоже до них. Святые со стен скорбно смотрят, понимают участь смертности. Я не могла начать креститься. Если перекрещусь и поклонюсь: будет неискренне и ничего не изменит.

Наивные кругом. Верят, крестятся, кланяются, думают: будут жить вечно. Наверное, так проще. Проще обманываться.

Надеюсь, бабки не думали, будто я — чернокнижница. Завидую их вере. А что еще остается, если все вокруг умирают? Смириться и верить в загробную жизнь. Подумала, Толстой умнее меня, но бедная Софья Андреевна… Ладно. Верил же, «Исповедь» написал. Мучился, спрашивал, какое вневременное, внепричинное, внепространственное значение его жизни, неужели утешился христианством? «Смерть Ивана Ильича» написал. Смерть у Вани внезапная, как моя на экзамене. Просто помучился еще. Может, и я уже мучилась.

Полезла в телефон, вбила в поисковик: «Великие ученые, которые верили в Бога». Ньютон верующий, Галилей верующий, Эйнштейн верующий. Паскаль пари придумал: если Бог есть и ты в него веришь — бинго, а если нет — прости, не повезло, но уже и по фигу.

Есть, правда, нюанс — Бог, может, и есть, а жизнь после смерти? Пу-пу-пу. В этой же статье была ссылка на критику Паскаля. Открыла. Какой-то Семен Франк правильно говорил: «Для веры необходимо внутреннее основание». Черт возьми, да! Где же мое основание?

Погуглила, кто такой Франк. И он верил. Прости, дорогая, я щеголяю знаниями перед тобой. Но посмотри, какими мы стали образованными! Как хотим бессмертия, что прочли про пари Паскаля...

Осталось найти философский камень. Франк, кстати, оказался первым ректором университета, где мы с тобой чуть не погибли.

Служба пролетела за телефоном, даже замечание не сделали. Пока читала, губу до крови искусала. Кровь вкусная, живая, лучше, чем причастное вино.

Когда мы живы, смерти нет — полная чушь. Смерть повсюду. Вышла на улицу: холм стоял, облака по небу плыли. Все красивое, большое, бесконечное. Одна я умру вместе со своей гармонией, и вся красота достанется другим. И чего на нее смотреть, чтобы потом исчезнуть?

Домой пришла, залезла под одеяло с головой. Мольберт стоял посреди комнаты, я его не трогала. Кривая тигровая недоморда.

Сообщение одиннадцатое

Душа моя, разбиралась, как могла. Уже весна вовсю цвела, а я искала ответы. Как себя чувствую? Все еще смертная. Я — жизнь, но я отрицаю себя, я — бессмысленная. Абсурдно как-то.

Родители снова пришли внезапно. Постучали, пока я смотрела одно видео на одном взрослом сайте. Не открыла им. Сделала вид, что не дома. Весь настрой сбился. Потом плакала долго, не из-за настроя, конечно.

Мне ни горячо, ни холодно, что разум у меня ограничен пространством и временем. Если и есть что-нибудь другое, тот же Бог, мою проблему смертности он не решит. Поверить в бессмертие нельзя. Дорогая, дальше тупик, нет смысла рассуждать, ничего не доказали. Либо веришь — либо не веришь. Все. Жизнь абсурд, но давайте бунтовать? Давайте взбунтуемся, а потом умрем. От меня что требуется?

Сознание ко мне ближе всех, но я понимаю его меньше всего остального. Я не знаю, почему мои чувства принадлежат только мне. Клетки уже по несколько раз умерли, теперь новые все, но я — все еще я.

Прочла историю Будды. Я как Будда. Испугалась смерти и больше не ходила гулять. Провела за книжками половину весны.

Зубрилы выкладывали фото зачеток. Все отличницы. И все умрут, зачетка с годами сгниет. Пусть подавятся.

Я иду гулять. Май цветет. Знаешь, за что благодарна смерти? Все люди были бы противными и циничными, если бы жили дольше. Или если бы вообще не умирали.

Долго красилась. Стрелки ровные не рисовались, оторвите мне руки. Надела джинсы клеш и кожанку. Приехала на набережную. Внезапно дождь пошел, и весь макияж коту под хвост. Села грустная на мокрую лавку под дерево. Бежать некуда. Темная Волга мерцала, как пузырьки в коле. Опоры моста похожи на спицы зонтов, а у меня зонта не было, и никто не предложил.

Что обо мне думали прохожие, когда смотрели на меня? Раньше бы сделала все, лишь бы хорошо отзывались. Теперь плевать, потому что я — смертная. Есть те, кто считает меня тварью, для школьной учительницы я — дура. Ну и ладно. Зачем пыталась кого-то впечатлить, что я восполняла?

Дождь грибной оказался. Специально призвали, чтобы смыть макияж. На проспект поднялась мокрая мышь в кожанке. В кофейню зашла, взяла латте на миндальном молоке. Не скрою, дорогая, захотелось порадовать себя.

Парень подошел в белой рубашке. В туфлях, с пакетом, как на выборы, — мем вспомнился. Говорил что-то абстрактное. Симпатичный, но типаж не мой: взбитый богатырь, светловолосый, синими глазами в меня светил. Женей звали, больше ничего не запомнила. Номер не дала, тревожно стало. Не любила так знакомиться: небезопасно, хотя и смело. После отказа Женя отстал без лишних слов и вышел из кофейни, меня даже зацепило.

Не прошло и десяти минут, прибежал с тремя пионами. Сразу видно — манипулятор. Пионы я приняла, приятно. Номер так и не дала, что же, за цветы продамся? Женя и не просил больше. Сел в другом конце кофейни, открыл макбук, айтишник, наверное. Не агрессивный. Оставил мне выбор, не навязывал встречу. Молодец, все бы так знакомились.

Зашла в книжный рядом. Делала вид, что выбирала книгу. На глаза попались повести Толстого, навестила коллегу по несчастью, любимку Ваню Ильича: «Прошедшая история жизни Ивана Ильича была самая простая и обыкновенная и самая ужасная».

Все так.

Хотела вернуться в кофейню, посидеть еще. Лицо у Жени здоровое было, как тигриная морда. Не вернулась. Домой поехала, чтобы пионы не завяли.

Весь вечер думала о нем, тепло стало.

Сообщение двенадцатое

Душа моя, а вдруг у Жени в шкафу худи и узкие джинсы? Вдруг он не будет придерживать мне дверь, не разбирается в машинах? А если окунает ножку в бассейн и прыгает в него, закрывая нос? Ведет блог и еще привередничает? Вдруг он боится насекомых, не любит животных и не полюбит меня? Если он курит тонкие сигареты и дрожит от холода, будет стесняться нести мою сумку, как я с ним буду-то?

Уже никак, сама отказала.

На следующий день к обеду снова поехала в кофейню, перед этим зашла в книжный, купила любимку: Ваню Ильича. Прочла за пару часов, остальное читать не захотела. Все сторисы друзей посмотрела и теперь листала новости. Жени нигде не было. Достала скетч, нарисовала его по памяти. А с чего я вообще решила, что он должен был прийти? Думала, у баристы спросить, вдруг знакомы. Не решилась. Стыдно как-то выспрашивать.

Уже третий кофе взяла, задницу отсидела. Зато сердце приятно стучало, быстро так. Что же я, умираю или ток между нейронами пульсирует? Биологическая смертная машина выбросила гормоны: эндорфин и прочие бла бла бла. Влюбилась, походу. Может, придет? Айтишники часто сидят в кофейне сутками. Дождусь пяти вечера, именно в это время Женя подарил пионы. Шести. Не пришел.

«Женьки сегодня не будет, у него выходной», — сказал мне бариста, хотя я и не спрашивала. Вот кто без такта, так это он. Молодец. Иногда нужно. Настолько, что ли, палилась? «Молодой человек, я вообще-то книжку читаю», — ответила ему. «Понял вас. Вы вчера счастливая сидели, а сегодня весь день грустинку ловите. Высматривали кого-то. Я подумал, вдруг Женю ищите». «Никого не вы­сматриваю. А у вас есть его номер?»

Домой поехала. Нашла Женины соцсети. Одна фотография двухлетней давности, поднабрал, конечно, за два года, а так больше ничего и не сказать по его профилю. Послала ему приветственный смайлик.

Душа моя, села за мольберт и выдавила на холст тюбик черной краски и ладонью размазала. Сквозь темное разросшееся пятно все еще смотрел тигр. Мой хороший. Стою рядом с ним, глажу. Боюсь и глажу. Ладонь вся черная, отмывать долго придется. Разделась догола, обхватила холст, обняла крепко. Тело уже все почернело, наверное.

Женя ответил.

* * *

На этом сообщения Анны обрываются, больше не поступало. Я прочел их с большим интересом за тридцать минут. По информации от Евгения, Анна разбилась на мотобайке спустя год после последнего сообщения. Они мне попались в массе других данных, когда я работал с переписками Анны. После прочтения подумалось интересным показать их самому Евгению. Отмечу, что Евгений изначально отказался читать переписки покойной, но я взял на себя смелость и настоял на его прочтении именно этих сообщений. В «Избранном» у Анны хранились цитаты из книг Льва Толстого, Леонида Андреева, Евгения Торчинова, Блеза Паскаля, Альбера Камю, Жана-Поля Сартра, Дэвида Чалмерса, Маркуса Габриэля, Роберта Монро, Яна Стивенсона, Януша Вишневского, скриншоты из фильмов «Достучаться до небес», «Пока не сыграл в ящик», «Милые кости», «Вечное сияние чистого разума», «На последнем дыхании», «Седьмая печать», «Куда приводят мечты», «Приключения Буратино», скриншоты с «Вайлдберриз» «Золотого яблока», «Самоката», а также случайные фразы и слова, не несущие никакого представления о ее личности. Переписки с физическими лицами не имеем права разглашать. Эти сообщения Анна писала своему второму аккаунту «Нюся Нюрочка». Евгений согласился показать их родителям покойной. С разрешения родителей я отправил их на почту литературно-художественного и общественно-политического журнала «Знамя» как самостоятельное произведение, несущее художественную ценность. Поиск смысла в конечной жизни показался мне любопытным. Далее, на основании всех данных, сгенерировал цифровой аватар Анны, как и заказывал Евгений. Если в мире физическом и психическом ее душа прекратила существование, то в других мирах, в том числе цифровом, продолжит жить.