Об авторе | Леонид Юзефович (1947 г.р.) — писатель и историк, лауреат многих литературных премий. Автор романов «Казароза», «Журавли и карлики», «Самодержец пустыни», «Зимняя дорога», «Филэллин», «Поход на Бар-Хото». Леонид Юзефович — давний автор «Знамени» в разных жанрах. Последняя публикация прозы — рассказ «Солнце спускается за лесом» (2018, № 5).

Леонид Юзефович

Монастырь Безмятежной Радости

рассказ

Из Улан-Батора выехали после обеда: на заднем сиденье новенькой «Мазды» — я и моя жена Наташа, на переднем — кореец Квон из компании «LG», за рулем — преподаватель столичного университета Батбаяр. Для удобства общения они сократили свои имена до личных. Квон, как выяснилось при знакомстве, жил в Сеуле, но любил Монголию и теперь, в возрасте под пятьдесят, впервые посетил страну своих грез. На вопрос о причинах этой любви он ответил смущенной полуулыбкой. Смысл ее, насколько я мог судить при его не вполне европейской мимике, вернее, при почти полном ее отсутствии, сводился к тому, что чувство неизъяснимо словами.

— Велели ему, вот и полюбил. Они нам холодильники продают, хороший дилер должен знать культуру страны, с которой работает, — объяснил мне Батбаяр, когда вышли из машины по малой нужде и справляли ее за придорожным магазинчиком с универсальной для здешних торговых точек вывеской «Газар». Квон примостился отдельно от нас.

Батбаяр был приставлен к нему от общества монголо-корейской дружбы. Почему выбор пал на него, осталось для меня тайной, хотя какой-то свет на нее могло пролить мимолетное упоминание о гранте из сеульского университета Корё. Накануне, совмещая обязанности водителя и экскурсовода, он возил своего подопечного на руины разрушенного при коммунистах монастыря Маньчу-хийд вблизи Улан-Батора, а сейчас повез его в монастырь Амарбаясхалант в трехстах пятидесяти километрах к северо-западу от столицы. Нас с Наташей он захватил с собой по просьбе одного московского монголиста, нашего общего друга. Батбаяр был искусствовед, учился на истфаке МГУ, защитил диссертацию о традиционной монгольской резьбе по дереву. С ним мы общались на русском, с Квоном — на английском. Батбаяр владел им лучше, чем я, но, если ему не хватало слов или хотелось дать волю эмоциям, прибегал к помощи Наташи.

Из взятого в отеле проспекта для туристов я знал, что Амарбаясхалант был основан в начале XVIII века как усыпальница Ундур-гэгена Дзанабадзара, перерожденца великого тибетского просветителя Таранатхи, и величайшего из монгольских первосвященников, он же выдающийся скульптор-литейщик, создатель алфавита «Соёмбо», чей символический знак помещен на государственном флаге Монголии. Ламы, выбиравшие место для монастыря, встретили в степи двух играющих мальчиков и спросили, как их зовут. Одного звали Амар, то есть «спокойный», «тихий», второго — Баясхалант, «радостный». Соответственно монастырь стал обителью Безмятежной Радости: она охватывала всякого, кто видел хранившееся здесь нетленное тело Дзанабадзара, пока в 1937 году, в ходе инспирированной из Москвы антирелигиозной кампании, цырики Народно-революционной армии не увезли святыню в неизвестном направлении.

Батбаяр изложил нам примерно то же самое. Он хотел поскорее отделаться от обязательной программы и приступил к рассказу, как только выехали из города. Ему больше не нужно было лавировать в потоке машин, сигналить обнаглевшим пешеходам, вступать в дискуссии с другими водителями. Сбросив груз забот, первые полчаса вольного полета по шоссе он посвятил этой лекции.

— А мальчики? — спросил Квон, когда она была закончена.

— Что мальчики? — не понял вопроса Батбаяр.

— Что с ними потом случилось? Они стали монахами?

— Скорее всего.

В проспекте говорилось, что они исчезли на глазах изумленных лам, значит, то были не простые мальчики. Я приготовился возразить лектору, но Наташа, тоже читавшая этот путеводитель для бедных на бумажной гармошке, вовремя наступила мне на ногу. Батбаяр повез нас в Амарбаясхалант исключительно по доброте душевной, не нужно ставить его в неловкое положение и ронять его авторитет.

Промелькнул дорожный указатель с расстоянием до Эрдэнэта, где была за­планирована ночевка. Прочесть цифру на нем я не успел — спидометр показывал сто тридцать километров. Навстречу на такой же скорости то и дело пролетали машины, с гулким хлопком пропадая в висевшей над дорожным полотном сизой дымке. В конце сентября воздух не прогревался даже днем, а земля еще не остыла.

— Это у нас самая оживленная трасса, — сказал Батбаяр. — От Улан-Батора до Эрдэнэта всегда большое движение.

— Отличное шоссе. Прямо как в Европе, — поддакнул я, чтобы сделать ему приятное.

— Китайцы построили. Раньше они у нас хозяйничали, а теперь дороги нам строят.

— И чем же вы им платите? Тугриками? — поинтересовалась Наташа, хотя сама только что призвала меня к деликатности.

— У нас вся таблица Менделеева в наличии, — похвалился Батбаяр. — Молибден, вольфрам, медь, железо, уран, золото. Китайцы хотят стать нашими главными партнерами, но мы им не доверяем. Китайские компании уравновешиваем корейскими, тайваньскими, японскими, русскими. Все яйца в одну корзину не складываем.

Под усыпляющее пение мотора я начал клевать носом, слушая, как он темпераментно объясняет Квону, почему монголы покупают холодильники с большими морозильными камерами. По обеим сторонам шоссе тянулись пологие голые сопки, вдалеке переходящие в горную гряду. Кое-где на равнинных участках вдоль трассы были разбросаны круглые, похожие на свернутые матрасы брикеты прессованного сена, светло-желтые среди пожухшей травы.

Запасливая Наташа раздала всем по бутерброду с колбасой. Квон взял, поблагодарил, но и за едой продолжал смотреть в окно, не участвуя в общей беседе. Видно было, что ему так удобнее, никакой неловкости он не испытывает. Вообще в нем чувствовалась суховатость человека, достигшего карьерных высот ценой отказа от лишних эмоций.

В надежде вовлечь его в разговор я рассказал о старой корейской поэтессе, с которой когда-то познакомился в Переделкино — она приехала в Россию, чтобы увидеть волшебную страну из «Доктора Живаго». Поэтесса выросла в Маньч­журии, когда там заправляли японцы, девочкой ходила в японскую школу и говорила мне, что ведет два дневника — на корейском и на японском. В первый записывает, что ела, куда ходила, как себя чувствовала, во второй — мысли и впечатления от прочитанного.

— О таких вещах проще писать на языке, который учишь в школе, — подкорректировала Наташа мою бестактность.

Квон не оценил ее стараний и даже не взглянул в ее сторону.

— Да, наш язык не такой богатый, как японский, — согласился он, явно не испытывая по этому поводу никаких комплексов.

— Зато стихи, — попытался я реабилитировать преданную мной поэтессу, — она писала только на корейском.

— Такие, значит, стихи, — по-русски сказал Батбаяр, украдкой показывая мне опущенный большой палец.

— Какие такие? — не поняла Наташа, этого пальца не заметившая.

— Ну, в духе ее первого дневника. Корейский в последние десятилетия сильно упростился. В Северной Корее — из-за пропаганды, в Южной — под влиянием христианства. Там самая популярная религия — протестантизм.

— Есть и католики, — уточнил Квон.

— Вы католик или протестант? — спросила Наташа.

— Я атеист, — ответил Квон без нажима, как если бы его спросили, какой сорт чая для него предпочтительнее, а он выбрал бы кофе.

Убедившись, что избытком национального самолюбия он не страдает, Батбаяр вернулся к проблемам лингвистики: как говорил ему один знающий человек, в современном корейском отмирает лексика, когда-то вошедшая в язык вместе с буддизмом. Понятия, способные выразить сложные мысли и чувства, заменяются более примитивными или вытесняются англицизмами, а как следствие — упрощается сам человек. У монголов, напротив, после буддийского возрождения 1990-х язык опять делается пригоден для передачи тончайших смысловых оттенков.

Квон слушал без интереса. За окном плыли все те же сопки, но чем ближе к северу, тем чаще их осенняя желтизна прорезывалась темной зеленью елей и лиственниц.

В стотысячный Эрдэнэт, выросший из построенного советскими инженерами горно-обогатительного комбината, въехали под вечер. Маневрируя между обшарпанными пятиэтажками, Батбаяр вырулил к современному, из зеленоватого стекла, зданию гостиницы. Надпись Sansar Hotel над входом в переводе не нуждалась. Номера были забронированы по телефону — два одноместных и двухместный. Мы с Наташей бросили там рюкзаки, приняли душ и через полчаса воссоединились с попутчиками в гостиничном ресторане.

У себя в номере Квон обнаружил холодильник «LG», это повысило ему настроение. За ужином он спросил меня, что еще интересного узнал я от корейской поэтессы.

— Она ему говорила, — вклинилась Наташа, — что есть восемь типов прочных супружеских пар. Первая — друзья. Вторая — отец и дочь. Третья — мать и сын. Четвертая — старший брат и младшая сестра. Пятая — старшая сестра и младший брат. Шестая — учитель и ученица. Седьмая — учительница и ученик. Восьмая...

— Враги, — опередив ее, назвал Квон последнюю пару.

Он произнес это слово без своей обычной полуулыбки, с неясным, но очевидным чувством, особенно заметным по контрасту с его всегдашней безучаст­ностью.

— А мы, по-вашему, кто? — спросила Наташа, беря меня под руку.

— Друзья? — неуверенно предположил Батбаяр.

— Нет, их номер — семь, — определил Квон, основываясь, видимо, на том, что она постоянно поправляет мой английский.

Наташа не стала оспаривать это лестное для нее утверждение, я — тем более.

Батбаяр, предваряя завтрашнюю встречу с Амарбаясхалантом, рассказал, почему он не был разрушен, как Маньчу-хийд и многие другие монгольские монастыри. Офицер, которому велено было его взорвать, не мог на это решиться, но доложил начальству, что приказ исполнен. Впоследствии обман раскрылся, его исключили из партии, отдали под суд, посадили в тюрьму, однако заложить под храмы взрывчатку ни у кого рука не поднялась — их просто оставили ветшать и зарастать травой. Сейчас они восстановлены, хотя немало еще предстоит сделать, реставрационные работы продолжаются.

— А Дзанабадзара не вернешь, — перешел Батбаяр к более грустным материям. — Говорят, тело хотели сжечь, но в огне оно оставалось невредимым. Тогда его изрубили на куски и зарыли где-то в сопках. Каждый член — отдельно, чтобы не срослись... Конечно, это скорее всего легенда, но тут важно другое. Китайцы и русские коммунисты думали, буддизм — наша одежда, можно снять и надеть другую. А он — наша кожа, — вспомнил он известную формулу соприродности религиозного учения духу народа.

Принесли счет.

Пока Квон сверял его с ценами в меню, Батбаяр пресек мою попытку заплатить за всех: это ни к чему, компания выдала Квону кучу денег на дорожные расходы и бензин, Квон заплатит за них обоих. Общие чаевые он взял на себя. Мы вернулись в номер и сразу легли спать.

— Заметил, как он сказал про восьмую пару? Видимо, у него с женой не все ладно, — уже в постели поделилась со мной Наташа плодами своих наблюдений и раздумий.

Уснули мгновенно, а утром нас разбудил рев автомобильных моторов за окном. Я отдернул штору. Самосвалы с медно-молибденовой рудой вереницей шли на подъем, проезжали мимо сидевшего наверху громадного Будды Шакьямуни и скрывались за гребнем. Черный дым из выхлопных труб растекался под его лотосовым троном.

После завтрака тронулись дальше. День был такой же, как вчера, — солнечный, но с ледяным ветром и выцветающим на горизонте небом. Город быстро кончился. Из-под асфальтового покрытия вылезала щебенка, камешки щелкали по днищу машины. Затем и такой асфальт сменился грунтовкой. Я выразил удивление: неужели до Амарбаясхаланта нет нормальной дороги? Батбаяр ответил, что есть, разумеется, но, если бы мы вчера свернули на нее с шоссе, на место приехали бы уже впотьмах — поэтому заночевали в Эрдэнэте.

У поворота, откуда дорога спускалась к речке, была навалена груда камней. Рядом торчала палка с повязанными на ней синими лоскутами и белели с полдесятка выложенных в одну линию конских черепов. Жертвы были приняты — мясо объели принявшие облик лис и одичавших собак духи той территории, на которую нам предстояло вступить.

За неимением лошадиной головыБатбаяр скатал трубочкой купюру в сто тугриков и засунул ее между камнями, проделав это без всякой аффектации, с той же будничностью, с какой вложил бы деньги в щель автомата перед шлагбау­мом при въезде в зону аэропорта. Перехватив мой оценивающий взгляд, он не без металла в голосе сказал, что разделяет со своим народом не только его веру, но и суеверия.

Речка была неширокая, мелкая, умеренно быстрая. Мы переехали ее по дну и остановились возле юрты с красной дверью. Еще вчера Батбаяр хотел показать Квону, как живут простые монголы в худоне, то есть в степи, но попадавшиеся по пути юрты то казались ему нерепрезентативными, то стояли слишком далеко от трассы.

Навстречу нам вышла молодая монголка с некрасивым лицом. Батбаяр о чем-то с ней поговорил, она уняла двух черных лохматых собак, которые довольно вяло нас облаивали, и пригласила незваных гостей в юрту. Пол был застелен линолеумом, вся мебель располагалась у стенок, в центре — чугунная печка. На ней в ведерной кастрюле кипятилось молоко, сбоку притулился алюминиевый чайник.

На топчане сидели две девочки в джинсах и одинаковых футболках с Микки Маусом. При нашем появлении они встали. Наташа угостила их последними из бутербродов, захваченных ею в дорогу и благополучно переночевавших в гостиничном холодильнике, а Квон, как Лаперуз, одаряющий дикарей стеклянными бусами, осчастливил сестричек сникерсами и наборами фломастеров. Матери досталось чайное ситечко в нарядной упаковке.

— Подарки аборигенам тоже за счет компании, — шепнул мне Батбаяр.

Женщина согнала дочек с топчана, усадила на него нас с Наташей и Квона. Батбаяру принесла скамеечку и по очереди подала всем четверым по пиале-аяге с жидким теплым чаем. Стенки пиалы были жирные, края — грязные, но я мужественно начал прихлебывать этот напиток степного гостеприимства. Наташа делала вид, будто пьет, Квон не делал и вида. Он принял пиалу, но ни разу потом не поднес ее к губам.

Девочки стеснялись при нас распечатывать подарки. Они сидели на полу и застенчиво улыбались, когда ловили на себе чей-то взгляд. Обе крепкие, с пурпурными щеками.

— Какой румянец! — восхитилась Наташа.

— Это диатез. От молочной пищи, — охладил Батбаяр ее восторги.

Во время чайной церемонии он вкратце пересказал нам то, о чем узнал от хозяйки: вчера в Амарбаясхаланте был большой праздник, съехалось много народу со всего аймака, из Эрдэнэта, из Дархана, из Улан-Батора, а сегодня там должно быть пусто.

Мы откланялись и продолжили путь. До цели оставалось километров тридцать, но, чтобы одолеть их по разбитой тракторами грунтовке, понадобилось часа полтора. Ехать рядом с дорогой было невозможно из-за каменистых осыпей и скоплений поросших травой базальтовых глыб.

Амарбаясхалант открылся передо мной не раньше, чем Батбаяр остановил машину. До этого я смотрел в другую сторону, но и после того, как повернулся в правильном направлении, он не сразу проявился среди монохромного осеннего пейзажа. Не стоило труда вообразить, что при коммунистическом режиме монастырь Безмятежной Радости выработал в себе способность мимикрировать под тон окружающей среды и становиться невидимым.

Четко очерченный, компактный, странно однотонный, словно весь вылеплен из одного куска глины и равномерно обожжен, он одиноко стоял на пустынной, насколько хватало глаз, плоской равнине. Подобно идеальным в своих геометрических основах столицам ренессансных утопий, Амарбаясхалант, как сообщалось в нашем проспекте, имел форму ориентированного по сторонам света прямоугольника с воротами на севере и на юге. Поверх невысокой коричневато-бурой ограды виднелись того же цвета стены и крыши дуганов. Они были чуть темнее сухой, но еще не пожухшей травы, зато почти не выделялись на фоне дальних сопок с редкой щетиной хвойных в распадках.

— Ламы вон там живут, — указал Батбаяр на неказистый барак в сотне метров левее монастыря, единственное в зоне видимости строение вне его стен. — Раньше было шесть тысяч, теперь человек двадцать. Сегодня они отдыхают по­сле праздника, храмы закрыты. Пойду приведу кого-нибудь с ключами. Подождите меня у входа.

Он ушел, а мы сели на ступени ворот. Вокруг царили тишина и безлюдье, как, наверное, в тот день, когда где-то поблизости играли два мальчика из породы бессмертных. Их имена обещали одновременно покой и радость, хотя в жизни одно редко сочетается с другим. Квон тоже вспомнил этих, как он выразился, тинейджеров и сказал, что, если имена у них соответствовали характерам, можно позавидовать родителям таких беспроблемных детей.

Поначалу ограда заслоняла нас от ветра, но скоро он переменился и задул с нашей стороны. Наташа подставила ему запрокинутое лицо, распустила волосы, прикрыла глаза. Я видел, что она старается пробудить в себе состояние безмятежной радости, и оно уже на подходе.

Батбаяр вернулся с мальчиком лет двенадцати в теплом коричневом дээле. На голове у него чернел ежик отрастающих после бритья волос. Глаза спокойного, уверенного в себе взрослого мужчины контрастировали со ссадиной на подбородке. Дээл был ему по росту, но широковат — обвисал на плечах и топорщился над поясом. На поясе болталась связка больших железных ключей, при ходьбе солидно звякавших друг о дружку.

— Послушник, хуврэк по-монгольски, — представил Батбаяр своего спутника. — Откроет нам храмы.

— Как его зовут? — спросила Наташа.

— Не знаю.

— Так спросите?

— Он не скажет.

— Почему?

Не ответив, Батбаяр вслед за мальчиком вошел в ворота. Мы двинулись за ними и через пару минут очутились в лабиринте маленьких кумирен, навесов с рядами молитвенных мельниц, дворов и двориков с резными столбами в центре и стенными нишами по бокам, но первое, что бросалось в глаза, были усеявшие все горизонтальные плоскости внутри монастырской ограды денежные купюры достоинством один, пять, десять, двадцать и пятьдесят тугриков. Попадались и сотенные бумажки, хотя даже они на наши деньги представляли собой жалкие копейки. В 2006 году, когда мы сюда приезжали, тысяча тугриков равнялась одному доллару.

Батбаяр сказал, что деньги вчера оставили паломники, но я понял это и без него — больше им неоткуда было тут взяться в таком количестве. Рыжие или выжевато-синие, потрепанные, поскольку служили разменной монетой, протертые на сгибах, легкие от ветхости, эти сдутые с алтарей купюры ровными полосками лежали вдоль стен, как тополиный пух в июне. Некоторые шевелились под ветром, трепетали, вспархивали, иногда стайками переползали с места на место в поисках более надежного убежища. С каждой из них ясным взором народного заступника смотрел симпатичный молодой человек в круглой шапочке с шариком на верхушке венчающего ее конуса. На всех мелких монгольских деньгах независимо от номинала изображен основатель Монгольской Народно-Революционной партии Сухэ-Батор, на крупных, начиная с пятисотенной — Чингисхан. Таких я не заметил ни одной.

— Мы — бедный народ, — прочел Батбаяр мои мысли.

Он с горестным вздохом проинформировал нас, что соборный храм, Цогчин, закрыт на реставрацию, войти в него нельзя, но можно посмотреть из дверей. Завернули за угол. Батбаяр на примере кровельного карниза немного рассказал нам о традиционной для монголов деревянной резьбе, по которой он защитил диссертацию, хотя научный руководитель упорно навязывал ему другую тему.

Мальчик, не глядя, как ключник со стажем, бесшумно выудил из связки нужный ключ, не потревожив остальные, вставил его в скважину, отворил одну дверную створку и отступил в сторону. Мы по очереди заглянули в пахнущий курениями сумрак. Судя по запаху, вчера тут шли службы, реставрация была предлогом, чтобы нас сюда не пустить.

Я увидел два ряда низких столиков для используемых при богослужениях книг, красные точки лампад возле бронзовых бурханов, гирлянды флажков между колоннами. Батбаяр сказал, что раньше в Цогчине стояли трехметровые бронзовые изваяния Будды Майдари, Белой Тары, Намсарая — их увезли на Урал или в Кузбасс и пустили на переплавку. Новые пока что не отлиты, хотя средства на них правительство уже выделило.

— Бюджет не освоен, деньги положены в банк под проценты, — тихо, чтобы он не услышал, прокомментировала Наташа.

В двух соседних небольших дуганах, куда мальчик разрешил нам зайти, было все то же, что в Цогчине, но победнее. Третий, толком не отремонтированный, лишь с несколькими тханками на стенах и щербатым полом, оказался бывшей усыпальницей Дзанабадзара. По мнению Батбаяра, реставраторы оставили ее напоследок, чтобы приступить к ней во всеоружии обретенного за время работы опыта.

У дальней стены возвышался над полом объемный, около метра в диаметре, каменный цилиндр, похожий на верхнюю часть колодца. На нем лежала круглая дощатая крышка. Батбаяр что-то сказал нашему провожатому — очевидно, спросил, что это такое, а затем перевел его ответ, потратив раза в три больше слов, чем он.

— Здесь собрана земля с погребений хубилганов, гэгенов, пандитов, других наших святых. Ее кладут в нагрудные ладанки, в статуэтки будд и бодисатв. Она помогает получить их защиту, увеличивает эффективность обращенных к ним молитв.

— Ламы ее продают? — спросила Наташа, но ответа не дождалась.

Батбаяр, видимо, расценил этот вопрос как провокационный.

Он сложил ладони лодочкой — не плотно, а так, чтобы между ними оставалось пустое пространство. В нем, я знал, пребывает воссозданный силой веры бутон лотоса, символ сознания, еще не распустившегося в лучах божественной мудрости, делающего первые шаги на восьмеричном пути к спасению всякого живого существа.

Сложенными ладонями, с каждым движением плавно опуская их вниз, Батбаяр коснулся макушки, потом лба, горла, груди и замер в этом положении. Только теперь, видимо, мальчик мысленно отделил его от нас с Наташей и даже от расово близкого Квона. До этого Батбаяр был для него таким же чужаком, как мы трое. Преграда между ними исчезла в тот момент, когда воздвиглась между ним и нами.

Мальчик сдвинул вбок тяжелую крышку, запустил руку глубоко внутрь, вытащил ее обратно зажатой в кулак и немного разогнул пальцы, показывая добычу. В горсти чернела зачерпнутая земля. Он протянул ее Батбаяру как щедрый хозяин, предлагающий дорогому гостю совершенно бесплатно взять то, за что другие платят большие деньги.

Батбаяр инстинктивно отшатнулся от него, тут же устыдился и взял себя в руки.

— Могильная земля, опасно, — с нервным смешком ответил он на мой немой вопрос.

Мальчик застыл с нелепо протянутой рукой. Он не мог поверить, что подарок отвергнут. С лица у него не сходила перенятая у взрослых лам, еще с зазорами прилегавшая к его детским чертам гримаса вежливой невозмутимости, но чувствовалось, что она дается ему с усилием.

Внезапно Квон шагнул к нему и подставил под его руку свою раскрытую ладонь.

Батбаяр схватил его за плечо.

— С ума сошли? Тут все что угодно может быть! Оспа, чума, трахома, сибирская язва.

Лишь тогда до меня дошло, что дело серьезно, есть риск подцепить одну из этих полузабытых в нашем мире болезней. Тех, кто клал эту землю в бурханы, хранила вера в ее спасительную силу, но Квон был беззащитен. Демоны древней азиатской заразы, порождающей их как разные формы единой сущности, расправили над ним свои перепончатые крылья.

— Квон, прошу вас, не надо! — сказала Наташа.

Батбаяр успокаивающе приобнял его, начал теснить к выходу, но мальчик свободной рукой поддержал повисшую было ладонь Квона и быстро переложил в нее кишащую микробами и бациллами священную землю. Свою испачканную ладошку он почистил не над полом, а над колодцем, чтобы ни крошки не пропало. Вернул крышку на место.

Квон остался стоять с землей в горсти. Он не знал, что с ней делать, но вместе с растерянностью в глазах у него, во всем его облике проступило выражение, которое невозможно спутать ни с каким другим. Чувство, служившее его основой, поднялось из той же бездны, откуда вылетали духи степных пандемий, и передавалось двумя словами — безмятежная радость.

Батбаяр покрутил пальцем у виска и пошел к дверям. Он не видел, как Наташа рванула из кармана оставшийся после бутербродов полиэтиленовый пакет, но от волнения не сразу смогла разделить слипшиеся края. Наконец ей это удалось, и Квон аккуратно ссыпал туда горсть растворенного в местном суглинке драгоценного праха. Я с облегчением отметил, что ни одна крупинка не задела ее пальцев. Земля была смешана с какой-то белесой трухой, подозрительно похожей на костные останки.

Снаружи слышался раздраженный голос Батбаяра:

— Квон, лет ас гоу! Нам еще триста километров ехать. Давайте скорее!

Наташа встряхнула пакет, чтобы вся земля собралась на дне, туго завязала двойным узлом, вручила Квону. Он взял его за хвостики. Мы вышли наружу и гуськом потянулись к воротам. Темп задавал широко шагавший впереди Батбаяр. Нигде по-прежнему не было ни души, лишь ветер свободно разгуливал внутри монастырских стен, словно задувал сверху, с чистого бледного неба. В замкнутых двориках, усиливая ощущение пустынности этого зачарованного города среди сопок, порхали, свивались в гирлянды, облепляли пороги, складывались веерами, как игральные карты в руках невидимых игроков, оставленные паломниками деньги. Отовсюду смотрел юный партийный лидер, отравленный то ли врагами революции, то ли ее не терпящими конкурентов любовниками, то ли погубленный одной из перечисленных Батбаяром демониц. Он давно был мертв, когда его именем взорвали Маньчу-хийд, а тело Дзанабадзара то ли сожгли, то ли зарыли где-то в степи. Год назад его собственное нетленное тело вынесли из мавзолея и кремировали, прах покоился на мемориальном кладбище Алтан-Улгий, что значит Золотая колыбель.

Батбаяр на ходу вынул из бумажника новенькую купюру с Чингисханом и четырьмя нулями, остановился, удержал мальчика за локоть и протянул ему деньги. Мальчик послушно повернулся к нему, но посмотрел не на него, а на то место в пространстве, которое было занято его телом. В возрасте нашего пятиклас­сника он уже умел скрывать свои чувства, чтобы со временем научиться их не испытывать.

Они с Батбаяром замерли в той же позиции, что четверть часа назад, только поменялись ролями. Оба ничем не выдавали своих чувств, и все-таки я легко представил, что из глаз у них, как у сражающихся магов, бьют молнии. Огненные стрелы, аннигилируя друг друга, сталкивались точно посередине разделяющей их дистанции, но постепенно точка их столкновений стала смещаться все ближе к Батбаяру. Я понял, что он признал поражение, когда купюра выпала из его пальцев. Она маятником покачалась в воздухе и легла на землю. Подбирать ее Батбаяр не стал. В следующее мгновение иссиня-рыжие вожди монгольской революции втянули в свой хоровод сине-зеленого потрясателя вселенной.

Мальчик равнодушно проследил его недолгий полет, поклонился и зашагал к воротам. Удалявшееся звяканье ключей означало, что больше нам ничего не покажут, экскурсия закончена.

Через десять минут сидели в машине. Квон положил пакет с землей к себе в сумку, застегнул ремешок. Наташа, деловито покапав на носовой платок духами из флакончика, велела ему протереть руки.

— Зачем вы это сделали? — спросил Батбаяр.

Квон неопределенно покрутил кистью и раздвинул губы в своей фирменной мерзлой полуулыбке. На второй день я научился различать ее оттенки — эта повторяла ту, которой он ответил вчера на вопрос о причинах его любви к Монголии. Чувство неизъяснимо словами.

Обратно поехали по другой дороге. Она действительно оказалась вполне приличной, особой внимательности от водителя не требовалось, но все сорок минут, пока не выехали на трассу, Батбаяр не проронил ни слова.

На шоссе, чтобы разрядить напряжение, он включил магнитофон. Муж­ской тенор в сопровождении струнных и ударных наполнил кабину уступчатой, грациозно-нестойкой мелодией народной песни в эстрадной обработке.

— Это у нас самый популярный певец, — сказал Батбаяр. — Очень красивая музыка.

— Похоже на китайскую, — заметил я, прежде чем Наташа успела наступить мне на ногу.

Батбаяр затормозил так резко, что мы с ней ткнулись в подголовники перед­них сидений. Его взгляд встретился с моим в зеркальце над панелью.

— Никогда больше так не говорите! — сорвался он на мне и лишь потом вновь нажал педаль газа.