Об авторе | Владимир Аркадьевич Гандельсман (12.11. 1948 Ленинград) — поэт, прозаик, эссеист, переводчик англо-американской поэзии. Окончил электротехнический институт. Работал кочегаром, гидом, сторожем, грузчиком, преподавателем русского языка и литературы. Автор более чем 20 поэтических книг: «Шум Земли» (Тенефли, США, 1991), «Вечерней почтой» (СПб., 1995), «Долгота дня» (СПб., 1998), «Эдип» (СПб., 1998) и др., двух книг эссе, переводов с английского (Шекспир, Кэрролл, Оден, Меррилл, Уилбер, Стивенс и др.) и с литовского (Томас Венцлова), а также многочисленных журнальных публикаций. Лауреат премии «Liberty» (2008), «Русской премии» (2008), премии «Московский счёт» (2011), премии «Anthologia» (2012). Автор многих публикаций в журнале «Знамя», из последних лет ближайшие — «лепеты» (№ 7, 2023); «время пионов» (№ 9, 2025). С 1991 года живет в Нью-Йорке и Санкт-Петербурге. Предыдущая публикация в «Знамени» — № 9, 2025.

Владимир Гандельсман

заноси рояль амадеус

драма

хотя бы и на мгновенну-

ю жисть наскрести

монеток, и выйти на сцену,

и что-нибудь произнести...

и вот: заревели медведи

и волки завыли в лесу,

и люди открыли им клети,

чтоб пили из мисок росу,

в вольере залаяли лисы

и свистнул щегол, —

я вышел из левой кулисы

и в правую быстро ушёл.

стихи, посланные однажды а. цветкову

1.  в новогодний мой час

вспомню я о курантах

там где я родился как раз

тишина хоть выколи глаз

темнота как идут на пуантах

три снежинки а разум угас

ясно что кричи не кричи

люди уши в себя попрячут

а ведь все умрут на печи

или где им назначат

почему же не плачут в ночи

да и утром не плачут

в новогодние эти дни

кто в костюмах кто в платьях

кто в любовных объятьях

подурневшей за год родни

почему-то не воют они

никогда не понять их

я покуда стою на полу

и хотя при даме зардеюсь

но и даже в интимном пылу

ни на что не надеюсь

тут бы реквием впору к столу

заноси рояль амадеус

2.   приберёт меня помню бог

предъяви мол досье

перемоет кости и хрящики

чтоб найти чего на зубок

перероет комод и все

мои ящики

а когда отчалит паром

отгремит мерзко медь

отведёт меня за старание

песни петь в золотой хором

это ладно а жалко ведь

что заранее

я ещё не начну икать

но однажды зимой

по ту сторону вспомнив ринутся

о как будут меня искать

о как примутся бог ты мой

о как примутся

3.   надо вспомнить как время течёт

где нас явно нет явно нет

и кому нулевой предъявить мне счёт

если всё темнеет включая свет

как я в сумрачном заблудился лесу

не на той остановке сошёл с ума

как я вздор в авоське несу

и народ расступается как ночная тьма

дочь

в ночь на четырнадцатое декабря,

в полтретьего,

выпал снег,

так что я проснулся не зря,

проснулся воспеть его.

потому что я не зверь, — человек.

я хотел видеть первую белизну

на поле и, —

подходя

к ожидающему меня окну, —

увидел. не более...

если бы навстречу не шло дитя.

и оно, на миг, точно при свете дня,

став именем,

скрылось прочь.

не узнав, прошло сквозь меня,

обжигая инеем

немоты, которой сказалась ночь.

раз два три

что там сегодня на дворе

дай посмотрю в окно

иной проснёшься в декабре

раз — а ещё темно

какая зимняя страна

как холодно в стране

и стрелка покосится на

два и укажет мне

что в красных отсветах зари

день скоро сгинет прочь

а вот теперь глаза протри

три — и увидишь ночь

дорога в Эммаус

1.   человек спросил: «о чём так жарко

спорите?» — «я говорю, лекарка

не спасла бы... или не слыхал,

как несчастный на кресте вздыхал?»

он опять смотрел на них с распятья,

тихо, без укора и проклятья,

но глаза их были слепы, и они

оставались, пребывая с ним, одни.

«обещал, что сам собою возродится

и в живом обличье возвратится... —

(он услышал их рассказ простой) —

а сегодня, оказалось, гроб пустой...»

и тогда двум этим полуверцам

молвил он: «медлительные сердцем».

«что?» — переспросил один из них.

«кто?» — переспросил другой и стих.

2.  ...и хотя, пусть мельком, но светились

то поля ячменные, то гор отроги,

вечерело. мы остановились

возле дома у дороги.

он хотел продолжить путь, несмело —

(говорил не я, а что-то, что-то

изнутри — душа, не тело,

хоть на лбу и проступили капли пота) —

я сказал: «останься», — то ли взглядом,

то ли шёпотом, и увидал воочию,

как я мать прошу быть рядом,

в детстве, перед наступленьем ночи.

и тогда чуть женственно, в полунаклоне,

(и подобно мне, несмело)

оглянулся он (как у Мелоне*

в будущем, да-да, у Альтобелло),

и остался... в деревенском храме

над столом хлеб положил на две ладони,

а большие пальцы — сверху по краям, и —

преломил, сказав «сэву**...», как бы на троне...

но не трон, не храм, а нищая обитель,

не убогая! — ведь я узнал Его,

и Лука узнал, и мира вещество

стало существом Твоим, Спаситель.

*  Альтобелло Мелони — итальянский художник, автор картины «Дорога в Эммаус», написанной в XVI веке.

**  Сэву — первое слово, которое сказал Иисус на Тайной Вечере, преломляя хлеб, что означает «приимите»; примерно так оно звучало на галилейском арамейском.

по телефону

странное ощущение

как если б убавилось вдруг

в бесстрашных полях освещение

и выпало сердце из рук —

в нём было волненье большое

теперь оно не дрожит

перепрятывал горе чужое

и забыл где лежит

* * *

рассвета белый окоём

задет дыханием нечаянным,

чтоб сон не мог стать нескончаемым

в пустом беспамятстве своём.

и лёгкий в отдаленье дым,

и ветра тоненькое пение,

чтоб я не впал в оцепенение

чтоб я не соблазнился им...

не потому ли снегопад

мне заслоняет утро раннее?

равнина — (в частности, бескрайняя) —

к себе приковывает взгляд.

* * *

вдышанный всеми порами яблочный городок

пусть меня спросит, зачем огонёк свечи

и не оказывается ли паровозной гудок

поезда дальнего следования в ночи

главным событием твоего

детства, чтобы усвоить: жестоко твой путь любя,

время уходит на выпадение из него

в длящееся побочной линией истинного тебя.

пастораль в трёх частях

1.  танцующая проза не с походкой

скорей с повадкой

и короб цепких мелочей в охотку

гурману прозы кисло-сладкой

её наивное кокетство,

изящное, приправленное тмином

намёков: вы нам

сыграйте что-нибудь из детства

где ты полощешь горло видя

в овальном зеркале комод

и в отраженье задом наперёд

кинематограф тихого наитья

и летних дней слегка минувших

услышишь вздох

и словно бабочек вспорхнувших

слов праздничный переполох

2.    ещё скажи кусты смородины

ещё промолви палисадник

учебники забыты пройдены

как безголовый рида всадник

но капля катится росы наклонно

проходит мимо фетровая шляпа

и шёпотом грохочет крона

среди грибного сослепу накрапа

потом дорога побелеет пылью

отяготятся ветви яблонь

и жар полуденный на крылья

приляжет кровли, день ограблен

тоскливым чем-то ну и солнце

заходит как кошачья морда

и кто-то будто б из колодца

звенящие вытягивает вёдра

3.   аллея полновесных дней

когда сквозь лиственную зелень

ложится сетка света и теней

на землю — ей сегодня велен

покой, ей вверены мои шаги

не странно ли что от секунды

остались в воздухе круги

отныне что ни день то судный

смотрю как этот свет высок

нет времени в краях несрочных

не зря ведь сыпется песок

из хлюпеньких часов песочных

вдохну небесного аквамарина

и в непреложно умном свете

как в новорожденном Завете —

Иосафатова долина