НАБЛЮДАТЕЛЬ

рецензии

В поисках за (утраченной) авторской теорией

Авторские теории творчества / Под ред. Т.А. Касаткиной. — М.: ИМЛИ РАН, 2025.

Исследовательский проект с первого взгляда кажется строгим академическим предприятием: реконструкция «имплицитных» теорий творчества у Данте, Ленгленда, Достоевского, русских символистов, космистов, Бродского и оксфордских Инклингов. Однако его истинный пафос и интеллектуальный вызов раскрываются Татьяной Касаткиной в радикальном «Введении». Книга позиционирует себя как акт методологического неповиновения, сознательный поворот против магистральных течений литературной теории ХХ–XXI веков.

Главный тезис, пронизывающий весь том, можно сформулировать так: подлинная теория творчества имманентна самому художественному акту и может быть извлечена только из внутренней логики произведения, а не навязана ему извне. Это не новая мысль (достаточно вспомнить пушкинское «Драматического писателя должно судить по законам, им самим над собою признанным» или некоторые интуиции М.М. Бахтина), но здесь она доводится до предельной степени последовательности и превращается в жесткую исследовательскую программу. Вся внешняя «теория литературы», с ее стремлением к объективации, систематизации и выделению искусства в автономную, самодовлеющую сферу, объявляется в книге, по сути, насилием над текстом. Цитируя Касаткину, это «смыслопорождающий», а не «смыслооткрывающий» анализ, ведущий к «бесконечному числу неверифицируемых интерпретаций».

Именно здесь возникает первый и главный водораздел, обозначенный в книге. Представленная галерея авторских теорий — от Данте до Толкина — демонстрирует поразительное единство в одном: все они видят искусство не как замкнутую в себе форму, а как инструмент действенного преображения жизни и личности читателя. Искусство — это мост, канал, орудие, иногда — убежище, но никогда не самоцель. Это прямая антитеза тем моделям, которые, начиная с формализма и структурализма, описывали поэтическую речь как «неполноценную коммуникативную ситуацию» (Е.В. Падучева) или как структуру, «замкнутую на себя самой» («группа мю»). Для авторов, чьи теории исследуются в сборнике, метафора и аллегория — не украшения, а языки для говорения о реальности иного порядка, материал которой «учит мастера» (как гласит цитируемая Касаткиной максима).

Отсюда вытекает второй фундаментальный пункт: авторская теория свойственна «модерным» эпохам в ортегианском смысле — эпохам, обладающим целостным миросозерцанием и верой в действенность слова. Данте, создающий «Новую жизнь» как карту внутренней трансформации; Ленгленд, для которого аллегорическое пространство — не условность, а поле истинного бытия; Достоевский с его «реализмом в высшем смысле», где история и вечность сплетены в двусоставном образе; русские космисты, мечтающие превратить искусство в «литургическую эпопею» общего дела, — все они принадлежат к традиции, где творчество есть соучастие в мироустроении. Даже Бродский с его культом «частного» и языка как «сосуда времени» или Толкин с проектом «вторичного мира» в конечном счете утверждают власть творческого сознания над хаосом бытия.

В этом контексте становится ясно, почему в поле зрения книги почти полностью отсутствуют фигуры, оспаривающие саму идею осмысленного авторского высказывания или ставящие под сомнение преобразующую миссию искусства. Сюрреализм (Бретон), радикальный трансгрессивный эстетический опыт (Батай), концепция случайности и тишины (Кейдж) — все это иные вселенные, где исследуемая здесь «авторская теория» трещит по швам. Условному Борхесу эта книга наверняка напомнила бы роскошный, прекрасно отреставрированный корабль, построенный по чертежам забытой навигации, который впечатляет своей цельностью и мастерством исполнения, но отправился в плавание по морям, которые кажутся либо пересыхающими, либо населенными иными чудовищами. Это одновременно и триумф, и элегия. Даже более ре­флексивный консерватизм в духе Элиота или Ходасевича, кажется, остается на периферии интересов авторов тома, потому что книга ищет не поэтов-критиков или поэтов-теоретиков, а именно творцов-практиков, чья теория выросла из плоти их текстов.

Сборник притязает показать единство мастерства через контрапункт статей. Так, теория восприятия у Достоевского (проанализированная Касаткиной на материале «Зимних заметок...») оказывается уроком смирения читателя перед «другим» — будь то текст, культура или Создатель, — уроком, необходимым для подлинной встречи. Это напрямую перекликается с анализом «Новой жизни» Данте у Катерины Корбелла, где понимание также требует встречного усилия и посвящения. Предложенная Касаткиной концепция «двусоставного образа» у Достоевского, являющего священное в повседневном, находит неожиданный отголосок в мифотворчестве Толкина (Мария Штейнман), где магия языка также призвана явить иной пласт реально­сти. А эсхатологический проект искусства у русских космистов (Анастасия Гачева) — «искусство действительности» вместо «искусства подобий» — доводит до логиче­ского предела ту веру в преобразующую силу творчества, которую в более лириче­ском ключе исповедуют Блок или Брюсов (Евгения Иванова).

Как раз подход к русскому модернизму в статьях Евгении Ивановой и Анастасии Гачевой демонстрирует поучительный контраст. Иванова, анализируя «два полюса» символизма — Брюсова и Блока, — остается в рамках сугубо литературного поля. Она показывает, как импортированная, «ремесленная» теория Брюсова, сфокусированная на культуре стиха и «освобождении субъективизма», рождалась в полемике и эпатаже, а мистическая, визионерская теория Блока — из глубин личного опыта и соловьевского пророчества. Ее анализ выявляет авторские стратегии внутри литературного процесса. Гачева же, обращаясь к философам-космистам (Фёдорову, Горскому, Сетницкому), принципиально выводит проблему за эти рамки. Ее герои видят в искусстве не «искусство подобий», а проект «искусства действительности», инструмент будущего преображения мира и человека, где роман — лишь редуцированная форма грядущей «литургической эпопеи». Этот контраст родного и вселенского не противоречив, а дополняем: он показывает, как предложенная редактором методология работает на разных «этажах» творческого сознания — от конкретной поэтики до планетарной утопии, — но всегда вскрывает сердцевину авторской интенции, которая никогда не бывает лишь «литературной».

Вопрос после чтения этого труда один: не является ли сам отбор авторов (почти сплошь фигуры «большого стиля», тяготеющие к метафизическому, религиозному или утопическому синтезу) формой тонкого традиционалистского канонотворчества? Книга, по сути, предлагает альтернативную историю литературы — историю не смены формальных парадигм, а непрерывной (хотя и принимающей разные обличья) традиции художественного служения. Труд, с таким пылом отстаивающий суверенитет авторского замысла, сам оказывается бескомпромиссной «теорией тео­рий». Читатель может лишь гадать, как бы отнеслись к такому филологическому эссенциализму герои книги вроде Брюсова, любившего примерять чужие маски, или Бретона, который, наверное, счел бы всю эту затею уморительным проявлением буржуазного культурализма.

Александр Марков