НАБЛЮДАТЕЛЬ

рецензии

Изображение человека-птицы на камне с плато Янкито

Юрий Валентинович Кнорозов: Параллельные миры. — СПб.: МАЭ РАН, 2025.

О Юрии Кнорозове, боюсь, в нашем общественном сознании устоялся определенный миф, и, как всякий миф, довольно ограниченного свойства. Расшифровал майя — фото с мефистофелевской улыбкой с сиамской кошкой Аспидом — желал ставить своих кошек соавторами. Безумный ученый, понятно, а уж при нынешнем культе интровертов и «котиков» — и просто душка.

Биографию Галины Ершовой в 800 страниц при этом, боюсь, читали далеко не все — функция репоста чужой картинки в соцсетях давно уже заменила собственные интеллектуальные усилия, проторив и проложив, если масштабировать, дорогу для пришествия ИИ.

Между тем даже на страницах этого небольшого научного сборника фигура Кнорозова предстает совершенно в другом свете. Нужно, кстати, подчеркнуть его характер — это именно научный сборник. Здесь опубликованы некоторые научные статьи самого ученого, отчеты о его научной деятельности, командировках, сфере интересов. Много графиков, рисунков, фотографий «этнографа-полевика» Кнорозова из экспедиций и прочего. Из ненаучного — небольшая совсем мемуарная статья внучки и наследницы Кнорозова и подборка его фотографий. Детских, со скрипкой, юношеских и уже глубокого старика, складками своего сложно вылепленного лица чем-то напоминающего Шаламова.

Можно, конечно, сказать, что те ученые, которые еще знали Кнорозова, посещали с ним в поисках письменности айну те «спорные острова», на которые претендует Япония, те, кто работал вместе с ним в Музее антропологии и этнографии имени Петра Великого Российской академии наук (Кунсткамере), где и была издана эта не очень легкая для приобретения книга, создавали другой образ Кнорозова. Возможно, конечно, но — даже не по обмолвкам, а по интонациям текста все же чувствуется. В этой книге — совершенно не ощущается безумный кошатник, вот совсем.

Да, непростой человек, да, крайне увлеченный и погруженный в свое дело, с зашкаливающей совершенно трудоспособностью, но, говорится почти в каждой статье, отзывчивый, вежливый, корректный, самоироничный. Ученый после этой самой расшифровки с более чем мировым именем — докторская с перескоком через кандидатскую, госпремия, награды от правительства Мексики, памятники в Мехико и т.п. — сам заходит постоянно в очень местную дальневосточную газету, рассказывает им о ходе командировки, дает материалы для публикации, скромным старичком позирует для фото со всеми. Нет, такое вряд ли сымитировать.

И еще один миф. Преследуем государством Кнорозов не был, как и не был несчастным ученым вопреки. Да, из-за нахождения на оккупированных территориях во время войны личное дело его было «подмочено» — не пускали в аспирантуру, был невыездным. А еще — хотя, скорее, потому, что после войны музейные фонды были в состоянии разрухи, рук, особенно высококвалифицированных, не хватало, — да, его нагружали «текучкой», приходилось описывать фонды, готовить экспозиции, таскать тяжеленные ковры для выставки о Средней Азии. Но, кажется, и подобная активность для очень въедливого, скрупулезного склада ума Кнорозова хорошо подходила — и выставки он подготавливал замечательно, и с рацпредложениями вы­ступал охотно, совсем не из-под палки. На собственные изыскания оставалась ночь. Собственно, ожидаемо, ведь майя были не его прямой специальностью, а личным интересом.

Тогда он и совершил свое самое яркое открытие — действительно планетарное, ибо мировое научное сообщество уже отчаялось прочесть письмена майя. Ему, во-первых, повезло (как, хоть это и другая область, но важная — повезло и в браке, семье): образцы письменности майя попали в СССР среди трофеев из европейских музеев, а потом ему в руки. Во-вторых, уже в том, как он подошел к вопросу, какую методику выработал, виден и собственный характер Кнорозова — и ученого, и человека. Он собрал (переписал, вспомним на всякий случай, что фотокопировальных услуг тогда в библиотеках не было — вот в книге и иллюстрация с его написанным от руки дипломом) все известные знаки. Понял, с помощью «скупой бухгалтерии» установил, что письмо это именно иероглифического типа, а никакое иное. «Иероглифическое письмо устроено совсем иначе, чем привычное нам алфавитное. В нем используются три вида знаков: во-первых, идеограммы — знаки, имеющие чтение и смысл, во-вторых, детерминативы (имеющие только смысл) и, наконец, фонетические комплементы, имеющие только чтение». Сравнил а) с сопутствующими рисунками, б) с языками тех мест, откуда скорее всего эти рукописи происходили. И — вуаля, ключ есть, дальше многочисленные сверки. Кажется в пересказе чуть ли не просто. Может, кстати, и любивший ироничные шутки Кнорозов сам отчасти так представлял. Но он единственный смог это прочесть. Некоторые западные ученые даже не поверили поначалу, представляли происками советской пропаганды.

Этим лингвистические интересы Кнорозова, о чем миф о нем опять же умалчивает, не ограничиваются. «Потом были исследования, связанные с протоиндийской письменностью, изучение письменности острова Пасхи. Однако обойдены вниманием его айнские исследования, представляющие большой научный интерес». Как пишут ученые в этом сборнике, до сих пор представляющие. Те, кто интересовался, знают. Не очень-то понятно, откуда взялись сами японцы и их язык, а уж про айнов, коренных насельников японского архипелага, известно вообще крайне немногое. Что было и сохранилось, уничтожалось, точно не сохранялось до самых последних времен японцами, относившимися к ним примерно как американцы к индейцам. И вот Кнорозов со свойственным ему до самых поздних лет тщанием задался вопросами — «существовала ли у бесписьменного народа айну письменность, какими путями шло заселение острова, а главное, в какие времена?».

Совершая, лично организовывая многие экспедиции, Кнорозов искал айнские петроглифы, копался буквально в залежах камней (см. фото), описывал все это (и весьма поэтично, включая вид бухты, облаков над ней). Было и тут не так просто: черточки-трещинки на китовом черепе могла нанести или стереть окружающая среда, а больше вредила человеческая деятельность, сооружавшаяся долгие годы инфраструктура. Да и «изображение человека-птицы на камне с плато Янкито прямо не тождественно рисункам из японских пещер».

Он же во всем этом копался, терпеливо, въедливо. Как еще студентом и молодым сотрудником описывал буквально все во время хорезмской экспедиции. Кто в каких традиционных нарядах, куда обращен айван, сколько радиоточек в колхозе рядом. С айнской письменностью открытия и дешифровки, кстати, не произошло — за неимением оной. Айны, под натиском молодой и агрессивной японской народности, вынуждены были постоянно перемещаться, бежать, их некогда высокий культурный уровень понизился, письменность так и не сформировалась. Что ж, отрицательный ответ в науке — тоже ответ.

А книги, подобные этой, — несомненный и очень большой вклад в дело памяти о великом ученом. Возможно, даже большее, чем почтовая марка или выставка к столетию со дня рождения Кнорозова. Тем более, повторим, что даже в наши бложьи дни его образ успел изрядно исказиться.

Но, чтобы не завершать пафосно, как тост на казенной панихиде, закончим стихотворными строчками самого Кнорозова с его отношением к будущему признанию — он хорошо рисовал (помогло в экспедициях) и писал стихи (высоко их объективно не ставя):

               Думать о завтрашнем дне

               Следует только свинье;

               Свиньи идут на убой,

               Мы же не свиньи с тобой.

Александр Чанцев