НАБЛЮДАТЕЛЬ

рецензии

Искусство описания соединяющих конструкций

Вальтер Беньямин. Книга пассажей / Пер. с нем. В. Котелевской, пер. с франц. С. Фокина; сост. Р. Тидеман. — М.: Ад Маргинем Пресс, 2026.

«…Жаль, что ты не здесь: я пишу это аккурат на исходе дня, когда мне в очередной раз удалось заглянуть имперской столице Берлину в пасть, — сообщал Вальтер Беньямин своему гимназическому другу Альфреду Кону в марте 1928 года, после того как он услышал лекцию об Оффенбахе и оперетте и незамедлительно принял и это новое знание в свою обширную коллекцию впечатлений. — <…> И мне тем меньше хочется писать тебе о впечатлении, которое она на меня произвела, чем сильнее она сейчас привела в движение целую массу идей — ты знаешь, из какой области, — так что мне трудно уследить за своими мыслями».

Примерно в это же время в письме к своему давнему и постоянному адресату Гершому Шолему Беньямин уточняет, что скорость, с какой его идеи и мысли приводятся в порядок логикой книги и конструкцией текста, не должна быть излишне высокой. «…[когда] открывается острая актуальность того, что я намерен делать, тем настоятельнее я предостерегаю себя не спешить с завершением. Истинно актуальное всегда приходит вовремя. Званый вечер не начнется, пока не прибудет этот последний гость».

«Тут я понимал, что нельзя за один раз исчерпать все великолепие вида», — это одна из констант известной книги Беньямина «Берлинское детство на рубеже веков» и одна из главных идей всей коллекции пассажей, собранных потом в исследование, проект, opus magnum — автор так и не дал своей работе окончательного названия, возможно, оно могло быть излишним.

Незавершенный, реконструированный впоследствии труд одного из крупнейших мыслителей нашей эпохи («великолепный опус», по определению нобелевского лауреата по литературе 2003 года Дж.М. Кутзее), «Книга пассажей», сейчас впервые издана на русском языке.

Рукописи Беньямина были обнаружены (в том числе усилиями Джорджо Агамбена) и собраны в текст, который, по мнению редактора «Книги пассажей» Рольфа Тидемана, «представлял бы собой не меньше, чем материально-историческую философию XIX века» — если был бы завершен, окончательно упорядочен и утвержден автором, поместившим разнообразные Denkbilder («мыслеобразы») в пространный урбанистический пейзаж прошлого, настоящего и, отчасти, будущего.

В читальном зале парижской Национальной библиотеки миллионы листов шелестели «от свежего бриза усердия, тяжелого дыхания исследователя, бури молодого рвения и вялого ветерка любопытства». Читатель «Книги пассажей» мог бы поспорить здесь с Беньямином, поскольку именно любопытство автора позволило разглядеть, вспомнить, отыскать, собрать воедино множество деталей этой удивительной литературной конструкции.

Методом работы над ней в эпоху триумфа механизмов, силуэта Эйфелевой башни, внезапно и вызывающе вознесшейся над Парижем как гигантский ажурный чулок, был литературный монтаж.

«Этот труд должен поднять искусство цитирования без кавычек на небывалую высоту. Теория его самым тесным образом связана с монтажом». «Я не хочу ничего сказать. Только показать. Я не украду ничего ценного и не присвою никаких интеллектуальных формулировок». «Я весь внутри пассажей», — Беньямин признавался, что они стали частью его самого.

«Движение целой массы идей» регулируется в «Книге пассажей» системой конволютов, помеченных латиницей. Вот, например, что открывается читателю вначале: «А — пассажи, магазины модных товаров, приказчики», «В — мода»; «С — античный Париж, катакомбы, дома на снос, закат Парижа»; «D — скука, вечное возвращение»; «Е — османизация, бои на баррикадах»; «F — железная конструкция»; «G — Всемирные выставки, реклама, Гранвиль»; «Н — коллекционер»… Все литеры «Книги пассажей» указывают на сложный маршрут исследования — в том числе и исследования фигуры самого автора книги.

Под литерой «J» («Бодлер») — одно из самых обширных размышлений Беньямина. Мы находим здесь цитату из популярного в те времена во Франции писателя и критика Поля Бурже, где тот сравнивает Леонардо да Винчи и Бодлера: «Опасное любопытство одолевает внимание и принуждает к долгим мечтаньям перед этими загадками живописца и поэта. Если смотреть долгое время, загадка выдаст свою тайну». Беньямину кажется интересным указание одного из критиков на то, что Бодлер всю жизнь ощущал себя молодым человеком из хорошей семьи, что, по его мнению, напоминает и о Прусте, «который был таким же. Историческое проецируется на интимное».

Род сложных наблюдений, когда исследователь пристально изучает пейзаж и свои рефлексии, всюду находит свои отражения, а мир видится ему совокупностью исторических проекций — не позволяет ему быть невеждой. «То, что он знал, он знал хорошо, но знал он мало. <…> Внешний мир его не интересовал; возможно, он его видел, но уж точно не изучал», — цитата о Бодлере звучит в книге Беньямина, как возможный укор всем, кого не одолевает внимание и интерес к загадкам, постепенно («не спешить с завершением») выдающим свои тайны.

«Нужно не проводить время — нужно приглашать время к себе», — этот пассаж расположен в литере «D».

Временем можно заряжаться, «как заряжается энергией аккумулятор: фланер». Фланеру и его зримым и призрачным странствиям в пространстве и времени посвящено немало пассажей Беньямина и его «великолепный опус» под литерой «М» с несколькими эпиграфами, первым из которых автор поставил слова Малларме: «Насыщенный, будто опиум, изводит пейзаж».

Беньямин пишет о том, что именно Париж создал этот особый тип наблюдателя, обитателя городских улиц, по которым он спускается в прошлое, «которое тем более пленительно, что не является его собственным, личным». «Чувственно воспринятое знание кочует из уст в уста», что особенно насытило литературу XIX века этим «ландшафтным страффажем праздношатающегося».

Феномен города (вспомним, что издательство «Ад Маргинем Пресс» недавно выпустило книгу «Города» с текстами Беньямина, в их числе «Берлинское детство…», «Париж…» и «Москва») он показывает через неоднородность и познание его рубежей, межевых линий пространства и времени.

«Нигде, разве что в сновидениях, нельзя глубже постичь феномен границы, чем в городах». Громадный город заключает в себе угрозу, упоминает он слова писателя и публициста Леона Доде, над ним витают демоны опустошения «наподобие пожара, выжигающего вековые леса». Беньямин пишет о смутном сознании того, что вместе с большими городами развивались и средства сровнять их с землей.

Однако образы, которыми переполнен городской пейзаж, существуют не только в его границах, но и рядом с порогом, дающим возможность движения, перемещения и развития, «речь не только о порогах этих воображаемых дверей, но о порогах вообще, в которых любят черпать силы влюбленные, друзья». «В современной жизни эти переходы все менее различимы, проживают их все реже. Мы крайне бедны этим пороговым опытом».

25 сентября 1940 года эмигрировавший из фашистской Германии Беньямин отправил из деревушки в Пиренеях свою последнюю открытку, где сообщал, что его не выпустят, речь шла о непреодолимом пороге — о визе, которая могла сохранить жизнь: «В безвыходной ситуации у меня нет иного выбора, кроме как покончить со всем этим <…> У меня не осталось времени написать все письма, которые я хотел бы написать».

С 1920-х годов Вальтеру Беньямину принадлежала картина Пауля Клее «Angelus Novus». В одном из своих философских шедевров он оставил размышление о ней: «изображен ангел, выглядящий так, словно он готовится расстаться с чем-то, на что пристально смотрит. Глаза его широко раскрыты, рот округлен, а крылья расправлены. Так должен выглядеть ангел истории…».

Татьяна Пискарёва