НАБЛЮДАТЕЛЬ

рецензии

Хронологическая невесомость

Максим Семеляк. Средняя продолжительность жизни. — М.: Альпина-проза, 2025.

Роман Максима Семеляка предполагает чтение неспешное и вдумчивое не столько потому, что он объемный, сколько потому, что плотный, вязкий, насыщенный и в плане смысловом, и в языковом, точнее, поэтическом. Несколько условный, ироничный и одновременно исповедальный автофикшн автор писал, по его словам, лет восемь.

История вполне сюжетная: описаны события нескольких дней мая 2008 года. На Ваганьковском кладбище тридцатитрехлетний автогерой (Максим Анатольевич, как и автор; журналист) выкапывает из могилы урну с прахом, сначала непонятно чьим, но ясно, что родственным. Вскоре он оправляется на санаторно-туристиче­скую базу отдыха в районе Ногинска, где бывал с родителями летом в 1980-е. Это место с большим озером (важным для сюжета), шестиэтажными корпусами, старыми соснами, лодочной станцией и тиром по-прежнему хранит в себе атмосферу совет­ского времени (герой постоянно  сравнивает тогда/сейчас) и становится основным местом действия.

«Притворное время» — частая лексема в тексте и объект авторского пристального внимания. Герой чувствует: «вечность осталась в прошлом», ощущает свою «хронологическую невесомость». Впечатление, что со страниц веет Прустом, возникает задолго до его упоминания. На задней обложке Лев Данилкин (он приложил руку к этому тексту как редактор) сравнивает роман с «Волшебной горой» Манна: сюжетные параллели очевидны: санаторий и его обитатели. Текст полон литературными аллюзиями и перекличками (Семеляк по образованию филолог); они в сравнениях и в эпиграфах, явно и между строк.

Главная тема здесь — семья и поиск связи со своим родом. По сути, роман — масштабная семейная и социальная драма: рано потерявший родителей герой живет с чувством, что «был назначен донашивать чужое прошлое». За неделю он приходит от умолчаний к выговариванию больного и значимого; от наследственного одиночества к поиску связей и закрытию семейных гештальтов. На турбазе у озера он обнаруживает людей, которые помнят его родителей и готовы к разговору о прошлом. Речь заходит и о будущем: Максим оказывается в санатории как раз в момент смены руководства и прояснения вопросов собственности, и некоторые персонажи пытаются использовать его в своих целях.

Система образов выстроена вокруг автогероя, а в тексте звучит разноголосье его собеседников. Внутренний монолог героя перемежается длинными концептуальными разговорами с новыми знакомыми. Сторож лодочной станции, Люферс, становится для Максима кем-то вроде наставника, обучает его приемам боевых искусств, а заодно излагает целую философию. Все персонажи здесь — носители определенных мировоззрений: и Люферс, и иерей Данила, и Анита (она же Аня, с ней связана любовная, точнее, сексуальная линия), и Сергей Вильгельминович Фарфоров (якобы тоже отдыхающий, он же СВ, он же Лоун), и научный сотрудник перс Бахрам, изучающий озеро, и библиотекарша Сима. Лодочник — фигура символическая: он не дает лодку, но ведет с героем разговоры с мистическим подтекстом. Этот русский вариант дона Хуана своими «уроками» постоянно сбивает героя с толку, внезапно меняет направление беседы, устраивает «боевые жмурки» и иные неожиданности, помогающие «различать границы между характером, волей и душой». В общении с лодочником значимость приобретают ритуальные действия, в результате которых герой получает «новое самонадеянное тело» и «способность не думать ни о чем». У Аниты, приезжающей на базу с двумя кавалерами, своя родовая история: она поведала герою «уклончивую историю про деда, что начальствовал тут безраздельно до самой смерти, после чего наступило продолжительное безвременье…». Речь персонажей индивидуализирована: слова Аниты не перепутать с прибаутками попа Даниила, а спокойная, чуть с ошибками речь перса далека от парадоксов лодочника. Авторская же интонация постепенно освобождается от иронии и густой метафоричности и стремится к простоте и исповедальной откровенности. Кульминационным становится диалог героя с Симой, в результате которого ему удается лучше понять своего недавно умершего отца, фотохудожника, «настоящего некамюшного постороннего» (вот еще и Камю здесь).

Кроме санатория и кладбища, местами действия становятся съемная квартира героя на отшибе района Аэропорт, квартира его детства в Орехово-Борисове (здесь герой разбирает фотоархив отца), ресторан «Японский городовой» в районе Твер­ской (свидание с Анитой). Часть событий происходит в транспорте: в такси, электричке и даже вертолете. Узнаваемы и Москва с Подмосковьем, и люди. «Берестяной профессор, который давеча премию получил, раскрывает нам глаза, что истина существует» — это Андрей Зализняк, а «истина существует» — известное его высказывание. Герою снится с пророческими сообщениями «книжный критик Новиков» — это Михаил Новиков, погибший в 2000 году. В романе вообще много такого, о чем читатель волен догадаться; многоплановость авторских намеков и многозначно­стей стимулирует к перечитыванию. Финал не обманет, он достоин общей масштабной конструкции, и даже небольшая, почти детективная интрига, связанная с прахом, получит логичную развязку.

Эпитеты Семеляка неожиданны (но тем и точнее): «тон беспородной аристо­кратки», «аккуратный крик», «отчаянно выспавшийся человек». Текст полон работой и игрой с языком: обыгрывание фразеологизмов, внезапные метафоры, экспромты оксюморонов, список как прием для описания территории турбазы. Любопытны сквозные метафоры: шахматы («Я плелся, воображая себя уцелевшей изолированной пешкой в быстро окончившейся партии»); сердце — в столовой «…с веселым лязгом развозили остатки сердца»; это рифмуется с испортившимся арбузом из детских воспоминаний, похожим на «огромное лопнувшее сердце».

Два ключевых мотива, удерживающих и структуру романа, и личность главного героя: музыка и алкоголь. Семеляк известен как музыкальный критик и автор книг о Егоре Летове и группе «Ленинград». Роман полон аудиальными эффектами — даже идя по лесу, герой слушает, попадают ли птицы в ноты. Алкоголя тут много: герой пьет регулярно — не припомню в современной прозе текстов такой алкогольной энциклопедичности (и названий напитков, и оттенков состояния героя). В этом видны параллели с автофикшном Ильи Кочергина «Запасный выход»: герою Кочергина за 50, пить он перестал в 40 — «сунул голову в петлю трезвости». Герой Семеляка, тоже москвич из интеллигентной семьи, поколенчески близок автогерою Кочергина, когда алкоголь еще был частью его жизни. Оба пишут драму нашего поколения, драму людей не лишних, а вообще «ненужных». Общее у их автогероев, заглянувших на сломе эпох в «хронологическую невесомость», — еще и самоощущение редкой и неподдельной свободы.

Семейных историй нынче с избытком, однако история, рассказанная Семеляком, интересна не только языковым исполнением, но и любопытной версией, как можно прикрыть дверь в семейное прошлое и корректно выпрыгнуть за борт времени. Герой романа, по определению Аниты, «сложненький» — таков и весь роман.

Татьяна Веретенова