НАБЛЮДАТЕЛЬ

рецензии

От поколенческого — к общечеловеческому

Леонид Бахнов. Внуки Арбата. — М.: Флобериум, РУГРАМ, 2025. — (MODERN PROSE).

Удивительно ли, но Леонид Бахнов, человек глубочайше литературный — филолог, прозаик, критик, редактор, много лет возглавлявший отдел прозы в журнале «Дружба народов», воспитавший многих авторов, кажется, одним только словесным трудом и живший, — в своих воспоминаниях (а по жанровому статусу это, конечно, они) почти не пишет о литературе как таковой. И это при том, что автор — человек еще и наследственно литературный, сын сразу двух литераторов: прозаика, поэта, журналиста, сценариста Владлена Бахнова и кинодраматурга, редактора Нелли Морозовой. Многих героев «Внуков Арбата» читатель встретит как старых знакомых — о них многое рассказано в ее «семейной хронике XX века», само название которой кажется формулой, обозначением — тихим, без громогласных деклараций, но тем более точным — ценностных позиций мемуаристки: «Мое пристрастие к Диккенсу» (читай: к глубоко укорененной, тщательно продуманной и прочувствованной человеческой нормальности, к правильно, умно и уютно выстроенной жизни, которую весь русский XX век только и делал что губил и разрушал). Книга Бахнова читается как продолжение этих мемуаров.

Видимо, потому, что литература почти изначально (кроме разве раннего уфимского детства с бабушкой-Матенькой, прабабушкой, бабушкиными братьями дядей Лёкой и дядей Валей — вот они, наши давние знакомцы из «Моего пристрастия к Диккенсу») была естественной средой жизни автора, точкой всех его биографиче­ских отсчетов (да, он ведь со своими родителями, начиная с третьего класса школы, еще и жил в писательском доме вблизи метро «Аэропорт»!), — вот, видимо, поэтому литература вместо того, чтобы стать основным предметом авторского внимания, его фигурой, — предпочла в этом повествовании скромную роль фона. Да, насыщенного, да, с узнаваемыми физиогномическими чертами, с характерными человеческими типами, — но тем не менее всего лишь фона. Если мы возьмемся разыскивать на страницах книги соображения об отношениях автора с текстами, о власти текстов над человеком, о персональной истории чтения и письма, о своих эстетиче­ских пристрастиях, о собственных писательских стратегиях, о принципах их выстраивания… — да, мы их найдем, но это всегда будут не более чем пометки на полях. В этой книге Бахнов занимается главным образом тем, что становится материалом для литературы, ее корнями, стимулами, последствиями: жизнью, человеческими отношениями, воздухом времени, прожитого им и его ровесниками.

Может показаться, что роль фона досталась в книге и так называемой Большой Истории. Думается, все сложнее. Да, автор большей частью говорит о человеческих отношениях и ситуациях, о повседневных делах и бытовых практиках. Но именно через них он показывает Большую, все пропитавшую Историю — приближая ее к читательским глазам, практически давая пощупать.

Конечно, это в первую очередь (первее даже, на самом деле, чем восстановление, спасение от забвения фактов собственной и семейной жизни автора) поколенческая рефлексия. Говоря как будто о штучных, единичных ситуациях, рассказывая случаи из жизни, почти байки, иной раз чуть ли не анекдоты… — Бахнов тем самым говорит пусть о лично прожитых, но именно о поколенчески характерных обстоятельствах. Собственно, на это указывает и само название книги: «внуки Арбата» — это не те, что выросли на соответствующей московской улице (тем более что ни Бахновы, ни Морозовы там никогда не жили). Это дети поколения с историческим опытом, который один из «детей Арбата», Анатолий Рыбаков, описал в своей знаменитой трилогии и который в полной мере достался родителям автора.

«…обычное существование людей в те времена: стремление “жить со всеми наравне и заодно с правопорядком”, аресты, страх, лагеря, доносы, гражданские и военные карьеры, “смерть предателям!”, война... Саше Панкратову [герою Рыбакова. — О.Б.] еще повезло, его приговорили лишь к ссылке, почему ему и удалось так долго продержаться в живых, прячась по разным углам нашей необъятной. И в этом плане судьбы “детей Арбата” мало чем отличались от судеб других людей того времени. Пусть не прямой “враг народа”, приговоренный по 58-й статье, — так сын, жена, дочь. Как моя мать, дочь журналиста, приговоренного к 10 годам без права переписки (что на самом деле означало расстрел). Как моя бабушка, попавшая в ссылку как жена “врага народа”».

Главной задачей «внуков Арбата» — если и не кровным, то уж точно смысловым, символическим наследникам поколения его «детей» — оказалось даже не справиться с таким наследством, но хотя бы в сколько-нибудь полной мере его принять. Парадокс в том, что в начале их жизни — о котором здесь в основном и речь — такого принятия не произошло.

«Нам не пришлось испытать на себе ужасов коллективизации, Большого террора, насильственного переселения народов. Да многие и не слышали о них, потому что и жертвы, и вершители, по большому счету, помалкивали. Да и родители не слишком торопились нас просветить в отношении прошлого страны. Войной хоть и пугали в педагогических целях, но по-настоящему ее не предвиделось. Сопротивлялись ли мы режиму? Ну... К Софье Власьевне относились не без усмешки, могли, оглянувшись направо-налево, анекдотец рассказать. Вспоминаю своих друзей школьной и студенческой поры: многих ли из них можно отнести к диссидентам?.. Так что с гражданской доблестью было не слишком.

Зато двоемыслие всходило как на дрожжах. Не требуя никакой подпитки. Как будто такими и родились. Можно сказать, наша жизнь, “внуков”, складывалась благополучней, чем “дедов”. Впрочем, у кого как. Во всяком случае, жизнь автора этой книги складывалась благополучней, чем у многих других. Когда-то за это мне было, пожалуй, стыдно. А потом перестало».

Нет, автор никого не оценивает и не судит (в том числе — себя и своих ровесников-сопластников). Он просто показывает, как была устроена жизнь людей его поколения. Легкий кораблик его повествования, собранного из отдельных историй, почти нелинейного (но выстроенного все-таки в мягко-хронологическом порядке, от детства к ранней зрелости), счастливо проскальзывает между, казалось бы, равно неминуемыми Сциллой идеализирующей ностальгии и Харибдой жесткой в своей справедливости критики.

Более того: в одних только пределах исторической, поколенческой рефлексии Бахнов не остается — тяготея все-таки к рефлексии общечеловеческой, к осмыслению человеческих обстоятельств, едва привязанных ко времени; может быть — не привязанных к нему совсем. В этом смысле обращает на себя внимание самая первая из составивших книгу историй: о том, как маленький мальчик — которым когда-то был автор — попал в больницу, а бабушка его оттуда вытащила. Буквально: они с бабушкой сбежали! И вот эта история, единственная во вполне монологичной книге, разложена на два голоса: мальчика и бабушки, оба от первого лица. Это делает текст совершенно художественным, но здесь и нечто большее, чем художество. Может быть, лучший, самый возможный из способов вернуть к жизни ушедшего человека — стать им, заговорить его голосом, увидеть мир его глазами.

Вообще кажется, что в этой книге Бахнов сдерживает и смиряет себя — может быть, вплоть до некоторого даже упрощения. Он тут, как и было сказано, легок — и ироничен (это его основная интонация; на самом деле интонаций больше: неразъемлемые друг с другом ирония и нежная грусть, грустная нежность). Избранный им интонационный регистр как будто сам по себе исключает основательный, развернутый, тяжеловесный анализ происходящего. Но все сложнее и тут: автор анализирует самим строем повествования, пристальностью своего внимания, самим, может быть, тем, что избегает окончательных выводов. Оставляет двери мысли открытыми.

Ольга Гертман