НАБЛЮДАТЕЛЬ

рецензии

О высоком, странном, прекрасном и печальном — в хорошей компании

Григорий Кружков. Книга об американской поэзии. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2025.

Книга Григория Кружкова об американской поэзии удивительно обаятельна. Слегка дезориентирует, пожалуй, название, указывающее на то в ней, что несомненно важно, но все же не самое главное, именно: то, о чем она. По-настоя­щему, поэзия здесь, скорее, дарственный жест: от автора-переводчика — понимающему читателю. Чувство любви к поэтам и поэзии разделять легко и приятно — оно воплощается в изящных жизнеописаниях Эмили Дикинсон, Роберта Фроста и Уоллеса Стивенса (это основа первой главы) и в переводах из них же, сопровождаемых толкованиями и размышлениями (вторая, третья, четвертая главы). Последняя, пятая глава населена особенно густо: в кратких очерках представлены Генри Лонгфелло, Уистен Хью Оден и ряд современных поэтов.

Эссеистическое письмо Кружкова, конечно, субъективно. Но как тонко передается в книге опыт переживания поэтического текста! — ровно с той мерой рефлексии, что допускает бережный анализ и одновременно позволяет от него отвлечься, наслаждаясь уклончивостью, чудесной невнятицей образной речи.

Трех больших американских поэтов, которым посвящена основная часть книги, объединяет немногое, да и на поэтов они мало похожи. Домоседка-провинциалка Дикинсон, философствующий фермер Фрост, педантичный страховой служащий Стивенс… Жизни их связаны со строгой, холодноватой Новой Англией, всех троих характеризует сдержанная, но подлинная творческая страсть и желание писать для читателя «в единственном числе». Эта глубокая приватность интонаций, несомненно, близка их русскому переводчику — как и ироничный склад ума, парадоксализм, эксцентричность, преданность игре, чувство сцены. Особенно интересны предлагаемые в книге интерпретации позднего Стивенса (ничего даже приближающегося к ним в критике на русском языке попросту нет). «Путеводитель» по вызывающе темной и требовательной к читателю поэме «К определению высшей выдумки» (1941) — это в некотором смысле подвиг филологической интуиции и такта: переводчик берет на себя роль экскурсовода или режиссера сокращенной версии поэмы, переплетая поэзию и прозу, соединяя отрывки комментирующими пояснениями и таким образом отчасти восстанавливая логическую нить, но и не теряя, не давая нам потерять ощущение движущейся музыкальной волны.

В том же году, что и поэма Стивенса, написано стихотворение Фроста «Урок на сегодня». Американский поэт обращается к средневековому собрату Алкуину, которому, как и Фросту, и Стивенсу, и Одену, и Бродскому или вообще любому из упоминаемых и неупоминаемых в книге поэтов, пришлось жить в век, не совсем подходящий или даже совсем не подходящий для муз. Но… даже «кромешный» век годен для поэтической работы (тот же Алкуин «старый стих латинский понемногу / К средневековой рифме продвигал / И выводил на новую дорогу»), и поэт в нем не одинок, не безнадежен, поскольку способен дать утешение и радость жизни отдельному человеку и в его отдельном лице — человечеству в целом.

Отсюда вопрос: зачем поэзии перевод? Есть мнение, что стихи надо по возможности читать в оригинале, чтобы не нарушалась интимность общения с текстом. Но в глазах Кружкова это, скорее, род снобизма. Мало понимать поэтический текст — эйфорию от собственной понятливости мы принимаем порой за наслаждение поэ­зией. Есть еще трудноуловимый трепет слов, источник целостного впечатления, — его-то хороший поэт-переводчик и стремится не только уловить, но и воссоздать в материале другого языка. В результате, получая произведение «из вторых рук», мы можем и насладиться им вдвойне, ведь даже автор — не единоличный владелец и точно не собственник написанного им текста.

Получается, что в искусстве важнее всего уметь быть в компании, выбирая компанию. И этим умением Кружков наделен в высокой степени. К разговору о поэзии присоединяются все новые собеседники, часто неожиданные, но всегда кстати. И мы читаем: «здесь возникает неожиданная параллель с Джоном Донном» или «тут, конечно, слышится Франциск Ассизский»… Узнаем с удивлением, что самое близкое к Эмили Дикинсон в русской поэзии — это Осип Мандельштам, что Фрост близок Ивану Бунину, а «темный Уоллес» чем-то очень похож на Николая Заболоцкого. Всякий раз аналогия странна, но заслуживает доверия как попытка «вызвать дух самого поэта» при посредстве другого поэта.

Жалобы на оскудение поэтического вкуса звучали, кажется, во все времена, — звучат они и из уст автора рецензируемой книги: «Может быть, и вся так называемая темнота Стивенса, его вызывающая неожиданность и непредсказуемость — вызов… веку, пытающемуся свести значение поэзии к чему-то мелкому и чисто декоративному». Может быть. Хотя винить век, в который живешь, — неблагодарное дело: в конечном счете вина все равно возвращается к самому человеку. Современный американский поэт Бен Лернер (отвечая на вопрос интервьюера: согласен ли он с тем, что поэзия сегодня воспринимается как нечто сугубо элитарное, далекое от жизни большинства?) говорит о печальной «расстыковке» социального и личного в современной культуре: «Если ты думаешь, что стихи должны быть одновременно индивидуальны и общезначимы, но при этом чувствуешь, что некое стихотворение тебе недоступно, лично тебя отторгает, как не возникнуть ощущению, что ты уязвим в самой своей человечности?»¹ Искусство перевода в этих нелегких условиях — гораздо больше, чем простое информационное посредничество, — это, можно сказать, вспоможение человечности. Важно, что я свои стихи понимаю, говаривал Стивенс, а другой не поймет, «если только не напишет это сам». Книга Кружкова — про понимающее чтение поэзии, особого рода искусство, — ближайшее, я думаю, к поэтическому письму.

Татьяна Венедиктова

1  Delistraty C. Ben Lerner on Why So Many People (Rightfully) Hate Poetry // Cody Delistraty. 2016. July 15 (https://delistraty.com/2016/07/15/ben-lerner-on-why-so-many-people-rightfully-hate-poetry/ (accessed: 01.11.2024)).