|
ПРИСТАЛЬНОЕ ПРОЧТЕНИЕ
Об авторе | Павел Сергеевич Глушаков (р. 1976) — PhD, доктор филологических наук, специалист по истории русской литературы ХХ века. Автор книг: «Шукшин и другие» (2018), «Мотив — структура — сюжет» (2020), а также ряда статей, опубликованных в российских и зарубежных изданиях. Предыдущая публикация в «Знамени» — «Едкая древность веков: чувство времени в литературном тексте» (2025, № 12).
Павел Глушаков
Ключи от ворот
Об одном пушкинском стихотворении Ольги Седаковой
Так выпьем кубок, сложенный, как соль,
за эту жизнь, похожую на боль, —
и все же на пастушеский рожок.
За дальний звук, который ум зажег
и сердце отогрел — и не могло
перемениться смутное стекло.
Еще за то, что мы прискорбно злы,
За милосердье — острие иглы.
Ольга Седакова
Сорок лет назад вышла первая книга Ольги Александровны Седаковой «Ворота, окна, арки» (Париж: YMCA-Press, 1986).
Еще раньше, в 1970-е (когда появился самиздатовский цикл «Дикий шиповник»), поэзию Седаковой отнесли к элитарной, тем самым как бы пытаясь сделать ей комплимент, оказавшийся и неуместным (поэт не нуждается в похвале), и неверным: в невыработанности языка для оценки феноменологии лирики Седаковой «элитарность» неминуемо означала «избранность» и «привилегированность». Если первое еще можно было принять, уточнив, кто имеет право на такой «отбор», то второе и вовсе было неточностью, если, конечно, не взять в союзники Фёдора Тютчева (стихотворение которого в чем-то перекликается с вынесенным в эпиграф текстом Седаковой):
Счастлив, кто посетил сей мир
В его минуты роковые!
Его призвали всеблагие
Как собеседника на пир.
Он их высоких зрелищ зритель,
Он в их совет допущен был —
И заживо, как небожитель,
Из чаши их бессмертье пил!1
Осознав свой тупик, критика предложила элегантный выход из него — было провозглашено, что Седакова занимает в современной поэзии место поэта-мага: «Поэт-маг выдергивал жало из их ран, жало, заставлявшее их молчать, и, освобожденные от злых чар, они никак не могли наговориться. В самом тембре стихов чувствовалось, что понимание и даже власть над тайнами земного круга для поэта не цель, а ступень к чему-то важнейшему. Он украшает нищий, любимый дом к приходу драгоценного гостя. Грациозный, нежный стих и живая, как волна, композиция открывают ему видение великого события, славимого под именем Рождества. Но Рождество будущее, которое вот-вот должно произойти.
Или уже произошло.
Надо заметить, что позиция поэта-мага, возрожденная в Европе в нашем веке трудами позднего Йейтса, Рильке и Элиота, в пределе ведущая к Данте, никак не давалась русской поэзии. Безуспешно пытались овладеть ею Брюсов и В. Иванов. Отдельные удачи А. Белого, природно-колдовское у Ахматовой не создавали позиции. Ключом к ней оказалась — любовь. Магические знания и любовь соединились в стихи беспримерной действенности…»2.
Эти и подобные им «определения» поэзии Ольги Седаковой мало что объясняли в сути ее художественного мира, но позволяли критикам и литературоведам развернуть изощренные словесные интервенции, которые, в сущности, касались больше их самих, нежели поэта и ее текстов. Такое «словесное воздухоплавание» и «риторическая гимнастика» очень напоминало интеллектуальную спекуляцию, воспроизводство оболочек слов из пустоты рефлексии.
Вот как говорит о поэзии Седаковой автор послесловия к «Воротам, окнам, аркам»: «Мы окружены океаном золотого, живоносного эфира. Из него мы выпорхнули под лунный свет, мы соединимся с ним после смерти. Он замыкает наше телесное существование, как края бокала влитое в него вино. Непрозрачное темное вещество видимого мира то здесь, то там озаряется острой искрой его света. Иногда яркий луч вдруг глубоко осветит нашу жизнь — это пламя любви или встреча с великим в искусстве. Но такие мгновения редки. Между тем, язычок сияющего счастьем огня постоянно горит в каждом из нас. Если бы мы умели — о какая это болезненная операция! — увидеть его в себе, мы бы узнали, что вино мира сего не кое-где, а всюду пронизано невидимым пламенем. Земля открыла бы нам свои сокровища. Все бы изменилось. Любую обиду, горе оказалось бы возможным переплавить в горне нашей души в легчайший и нужнейший золотой слиток. Именно он понадобится нам при встрече с Жизнью за гранями кубка — это наш отчет перед ней и основание будущего торжества: вот я пронес Твой огонь сквозь ночь и возвращаю его Тебе»3.
За редким и счастливым исключением (здесь можно назвать имена Сергея Аверинцева и Владимира Бибихина) подобная манера разговора о стихах Ольги Седаковой сохранилась и до нашего времени. А между тем ее тексты нуждаются в простом литературоведческом комментировании, который даст скромные (с точки зрения любителей «магии»), но очевидные и вполне «осязаемые» результаты: читатель обретет в «магическом» кристалле смысл, который, собственно, затуманен из-за неверной или искаженной оптики чтения. Конечно, тайна поэзии Седаковой существует, как есть загадка в любых настоящих стихах большого поэта, и разгадка такой тайны невозможна, но есть «тайна», а есть «секрет», который можно доверить своему поверенному, а можно оставить ключ к пониманию закрытого до поры смысла. Об одном таком тексте «с ключом» мы и скажем: ведь если есть ворота, то должны же они чем-то отпираться.
Последним, заключительным стихотворным текстом сборника «Ворота, окна, арки» было стихотворение «Заключение»:
В каждой печальной вещи
есть перстень или записка,
как в условленных дуплах.
В каждом слове есть дорога,
путь унылый и страстный.
А тот, кто сказал, что может, —
слезы его не об этом
и надежда у него другая.
Кто не знал ее — не узнает.
Кто знает — снова удивится,
снова в уме улыбнется
и похвалит милосердного Бога.
Нетрудно понять, что «печальной вещью» поэт называет пушкинского «Дубровского»: именно при помощи такой условной «почты» общались герои Пушкина: «Время летело. “Пора”, — сказала, наконец, Маша. Дубровский как будто очнулся от усыпления. Он взял ее руку и надел ей на палец кольцо.
— Если решитесь прибегнуть ко мне, — сказал он, — то принесите кольцо сюда, опустите его в дупло этого дуба, я буду знать, что делать.
Дубровский поцеловал ее руку и скрылся между деревьями»4.
Печальный финал этой истории известен — из-за случайности условное послание Марьи Кирилловны было получено с опозданием, и надежды любящих были разрушены. Маша пошла под венец, несмотря на горькие слезы, умолявшие отца не отдавать ее за князя Верейского: «Бедная девушка упала ему в ноги и зарыдала.
— Папенька… папенька… — говорила она в слезах, и голос ее замирал. Кирила Петрович спешил ее благословить, ее подняли и почти понесли в карету»5.
Тема «милости»6 и «милосердия» также, кажется, пришла из пушкинского мира. Во-первых, в своей сугубо «земной» форме тема «милости» заявлена в том же «Дубровском», но взят только один, узкий, так сказать, утилитарный ее смысл — милость как право миловать: «На другой день первый вопрос его был: здесь ли Андрей Гаврилович? Вместо ответа ему подали письмо, сложенное треугольником; Кирила Петрович приказал своему писарю читать его вслух и услышал следующее:
“Государь мой премилостивый,
Я до тех пор не намерен ехать в Покровское, пока не вышлете Вы мне псаря Парамошку с повинною; а будет моя воля наказать его или помиловать, а я терпеть шутки от Ваших холопьев не намерен, да и от Вас их не стерплю — потому что я не шут, а старинный дворянин. — За сим остаюсь покорным ко услугам
Андрей Дубровский”.
По нынешним понятиям об этикете письмо сие было бы весьма неприличным, но оно рассердило Кирила Петровича не странным слогом и расположением, но только своею сущностью. “Как, — загремел Троекуров, вскочив с постели босой, — высылать к нему моих людей с повинной, он волен их миловать, наказывать! — да что он в самом деле задумал; да знает ли он, с кем связывается? Вот я ж его… Наплачется он у меня, узнает, каково идти на Троекурова!”»7
В непосредственном же своем понимании тема «милости» возникнет в другом пушкинском произведении — «Капитанской дочке»: в сцене встречи Марьи Ивановны с незнакомой дамой.
« — Вы, верно, не здешние? — сказала она.
— Точно так-с: я вчера только приехала из провинции.
— Вы приехали с вашими родными?
— Никак нет-с. Я приехала одна.
— Одна! Но вы так еще молоды.
— У меня нет ни отца, ни матери.
— Вы здесь, конечно, по каким-нибудь делам?
— Точно так-с. Я приехала подать просьбу государыне.
— Вы сирота: вероятно, вы жалуетесь на несправедливость и обиду?
— Никак нет-с. Я приехала просить милости, а не правосудия»8.
Смелые и откровенные речи Маши Мироновой, как мы помним, чрезвычайно удивили неизвестную даму. Последовавшее затем неожиданное приглашение Маши во дворец удивило ее хозяйку: «Анна Власьевна изумилась и расхлопоталась. “Ахти господи! — закричала она”».
Прибыв во дворец, Маша Миронова узнала (так же стремительно, как упорно не узнавала чуть раньше Екатерину) в государыне «ту даму, с которой так откровенно изъяснялась она несколько минут тому назад». Были тут, конечно, и неминуемые слезы, которыми девушка отвечала на милосердие императрицы.
Внимательные читатели «Капитанской дочки» помнят, что Маша Миронова и Петруша Гринёв были вознаграждены государыней за их «любовную страсть» и верность, надежду, с которой они шли по дороге испытаний.
И права Ольга Седакова: читатель ее замечательного стихотворения «снова в уме улыбнется», припомнив пушкинских героев. Этот акт анамнезиса возникает как эффект палимпсеста («В каждом слове есть дорога») и эффект удовольствия от дешифровки текста. И еще — как радость от возвращения домой, в пространство родного слова.
1 Стихотворение «Цицерон» (1830).
2 Д.С. [В.А. Сайтанов] Ольга Седакова: новый путь // Седакова О. Ворота, окна, арки. Париж: YMCA-Press, 1986. С. 118–119.
3 Там же. С. 121–122.
4 Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 16 т. М.; Л.: Издательство АН СССР, 1948. Т. 8, кн. 1. С. 212.
5 Там же. С. 220.
6 Об этой теме в поэзии Седаковой см.: Сурат И. Братья и сестры // Новый мир. 2018, № 11. С. 195–196. О пушкинском понимании «милости» см.: Осповат А.Л. К источникам пушкинской темы милость — правосудие («восточная» повесть Ф.В. Булгарина) // ΠΟΛΥΤΡΟΠΟΝ : к 70-летию Владимира Николаевича Топорова. М.: ИНДРИК, 1998. С. 591–595; Неклюдова М.С. «Милость» / «Правосудие»: о французском контексте пушкинской темы // Пушкинские чтения в Тарту 2: материалы междунар. науч. конф. Тарту: ТУ, 2000. С. 204–215; Мильчина В. Опять о правосудии и милости: Еще один возможный источник финала «Капитанской дочки» // Новое лит. обозрение. 2021, № 6 (172). С. 180–192.
7 Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 16 т. М.; Л.: Издательство АН СССР, 1948. Т. 8, кн. 1. С. 164.
8 Там же. С. 372.
| 
