|
НЕПРОШЕДШЕЕ
Об авторе | Геннадий Евграфов — член Комитета московских литераторов. Публиковался в Советском Союзе, России, Франции, Германии и Австрии. Автор эссе о поэтах и писателях Серебряного века — Аделаиде Герцык, Надежде Тэффи, Александре Блоке, Иване Бунине, Василии Розанове и др. Лауреат премии журнала «Огонек» за 1989 год. В 1986–1989 годах — один из организаторов и редакторов редакционно-издательской экспериментальной группы «Весть», возглавляемой Вениамином Кавериным. Составитель, редактор, автор предисловий и комментариев к книгам Зинаиды Гиппиус, Василия Розанова, Андрея Белого, Евгения Шварца, Григория Бакланова, Давида Самойлова, Юрия Левитанского, Венедикта Ерофеева, к собранию сочинений Сергея Есенина и др., выходившим в издательствах «Аграф», «Вагриус», «Время», «Прозаик», «Текст», «Терра» и др. Предыдущая публикация в «Знамени» — «В искусстве важно что, а не как» (№ 7, 2025).
Геннадий Евграфов
Столовое вонзает серебро…
Литературный паноптикум 1940-х годов
Предыстория
В 1931 году Еврейское телеграфное агентство из Америки обратилось к Сталину с запросом об антисемитизме. Сталин ответил, что «антисемитизм как крайняя форма расового шовинизма является наиболее опасным пережитком каннибализма» и что в СССР он «строжайше преследуется законом»1. Но в 1949 году в Советском Союзе развернется антисемитская кампания, которая будет продолжаться до 1953 года. Слова у вождя, отца и учителя, великого интернационалиста, и так далее, и тому подобное, всегда расходились с делами. Он говорил одно, думал другое, подразумевал третье. Был последователен только в бескомпромиссной борьбе с врагами. В 1930-е годы он боролся с оппозицией, в 1940-е — с евреями. Всю оппозицию вырубил под корень. Евреев не успел: человек, как известно, смертен, и смерть не щадит никого, даже тиранов.
Спасибо за доверие! (тост Сталина)
8 мая 1945 года маршал Г.К. Жуков подписал в Карлсхорсте — предместье разрушенного Берлина — Акт о безоговорочной капитуляции Германии.
24 мая в честь Победы Верховный главнокомандующий И.В. Сталин на торжественном приеме в Кремле поднял тост «за здоровье русского народа, потому что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза». Там было еще много хороших слов, но вольно или невольно прозвучало признание: «У нашего правительства было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941–1942 годах, когда наша армия отступала, покидала родные нам села и города Украины, Белоруссии, Молдавии, Ленинградской области, Карело-Финской республики, покидала, потому что не было другого выхода. Какой-нибудь другой народ мог сказать: вы не оправдали наших надежд, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой... Но русский народ на это не пошел, русский народ не пошел на компромисс, он оказал безграничное доверие нашему правительству. Повторяю, у нас были ошибки, первые два года наша армия вынуждена была отступать, выходило так, что не овладели событиями, не совладали с создавшимся положением. Однако русский народ верил, терпел, выжидал и надеялся, что мы все-таки с событиями справимся. Вот за это доверие нашему правительству, которое русский народ нам оказал, спасибо ему великое! За здоровье русского народа! (Бурные, долго несмолкаемые аплодисменты)»2.
Речь Сталина стала спусковым крючком проведения политики, направленной на подавление любых проявлений национального самосознания всех народов, населявших территорию СССР, и в первую очередь еврейского, который, по мнению властей, был «проводником влияния Запада». По всей стране была развязана антисемитская кампания: евреям, вернувшимся из эвакуации в места, которые они были вынуждены покинуть, не возвращали квартиры; одних не брали на работу, других увольняли.
«Низкопоклонники» и «космополиты» (изменники Родины)
Политика «закручивания гаек» во всех областях жизни, особенно в идеологической, началась сразу же после победы над Германией. Отныне главным врагом Советского Союза становился Запад.
14 августа 1946 года было принято постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград», в котором обличались «произведения, культивирующие несвойственный советским людям дух низкопоклонства перед современной буржуазной культурой Запада»3.
Весной 1947-го возникло так называемое дело «КР». Профессора-биологи Н.Г. Клюева и Г.И. Роскин4 объявили, что им удалось создать лекарство против рака, и назвали его первыми буквами своих фамилий. Лекарством заинтересовались американцы. Они предложили программу совместных исследований. Предложение отвергли по прямому указанию Сталина. Ученых обвинили в «низкопоклонстве и раболепии» перед Западом. После чего, опять-таки по указанию вождя, во всех министерствах и ведомствах были созданы так называемые «суды чести», на которых возлагалось «рассмотрение антипатриотических, антигосударственных и антиобщественных поступков и действий», не подлежащих уголовному преследованию. Первыми подсудимыми стали Клюева и Роскин.
«Низкопоклонство» от «космополитизма» отделял всего лишь один шаг. Шаг этот сделал главный идеолог страны Жданов, который в январе 1948 года на совещании ведущих деятелей советской музыки заявил: «Интернационализм рождается там, где расцветает национальное искусство. Забыть эту истину означает <…> потерять свое лицо, стать безродным космополитом»5. Это было сигналом к развязыванию пропагандистской кампании против всех, кто к «космополитам» принадлежал. А принадлежали к ним люди определенного рода-племени. Академик Александров пошел дальше своего бывшего начальника и в статье «Космополитизм — идеология империалистической буржуазии» приравнял «безродных космополитов» к «врагам народ» и «изменниками Родины»6.
Началась новая волна преследований, в ходе которой были арестованы 217 писателей, 108 актеров, 87 художников, 19 музыкантов. Затем МГБ взялось за уничтожение Еврейского антифашистского комитета, в который входили самые видные евреи Советского Союза: Михоэлс, Эренбург, Ойстрах и др.
В ноябре 1948 года Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило решениео закрытии ЕАК: «Бюро Совета Министров СССР поручает Министерству Государственной Безопасности СССР немедля распустить Еврейский антифашистский комитет, так как, как показывают факты, этот Комитет является центром антисоветской пропаганды и регулярно поставляет антисоветскую информацию органам иностранной разведки. В соответствии с этим органы печати этого Комитета закрыть, дела Комитета забрать. Пока никого не арестовывать»7.
Аресты начались в декабре. «Дело ЕАК» длилось три года, 12 июля 1952 года был вынесен смертный приговор всем тринадцати осужденным, кроме академика АН СССР Лины Штерн (она была приговорена к 3,5 года лагерей, трем годам поражения в правах с последующей пятилетней ссылкой без конфискации). Всего в связи с уголовным делом Еврейского антифашистского комитета в 1948–1952 годах было репрессировано 125 человек.
История
«…театральная критика, — это наиболее отстающий участок в нашей литературе».
(Статья в «Правде»)
В начале 1949 года кампания раскрутилась и докатилась до театра. Вернее, до театральных критиков. 28 января «Правда» опубликовала редакционную статью «Об одной антипатриотической группе театральных критиков», которую все причастные к театру восприняли как установочную — «Правда» была центральным органом ЦК ВКП(б), главной газетой страны, редакционные статьи воспринимались как руководство к действию. Статья положила начало новой идеологической кампании: «Партия в своих постановлениях о борьбе на идеологическом фронте особое внимание уделила советской критике. Критик — это первый пропагандист того нового, важного, положительного, что создается в литературе и искусстве. Исключительно велика роль критика театрального… Подлинный советский критик, любящий свое дело, преданный социалистическому искусству, не может не быть горячим патриотом, не может не гордиться, когда на сцене появляется новое произведение — пусть еще и недостаточно совершенное, но смело выдвинувшее новую идею, создавшее новый образ советского человека». Но, «к сожалению», продолжала «Правда» «критика, и особенно театральная критика, — это наиболее отстающий участок в нашей литературе». Именно в ней «сложилась антипатриотическая группа последышей буржуазного эстетства, которая проникает в нашу печать и наиболее развязно орудует на страницах журнала “Театр” и газеты “Советское искусство”. Эти критики утратили свою ответственность перед народом; являются носителями глубоко отвратительного для советского человека, враждебного ему безродного космополитизма; они мешают развитию советской литературы, тормозят ее движение вперед…».
По сути, это было продолжением кампании по «борьбе с космополитизмом», которая началась годом ранее и была направлена против той части интеллигенции, которая наивно надеялась на ослабление жесткого идеологического контроля в литературе и искусстве.
Сталин эти ожидания пресек.
Грубо, жестко и бескомпромиссно.
Фигуранты («последыши буржуазного эстетства»)
Борцы с «идеологической заразой» никогда не стеснялись в выражениях, следуя полемическим урокам Ленина (о буржуазных интеллигентах: «На деле это не мозг, а говно», о Троцком: «политическая проститутка», и т.д.)8.
В «антипатриоты» «Правда» записала не только театральных критиков-евреев Гурвича, Юзовского, Борщаговского, Варшавского, Холодова, но и русского Малюгина, и армянина Бояджиева9.
Все эти «гурвичи» и «юзовские» характеризовались как «последыши буржуазного эстетства», которые «утратили свою ответственность перед народом» и которым «чуждо чувство национальной советской гордости». Но этого было мало: критиков-«антипатриотов» обвинили в том, что они «пытаются дискредитировать передовые явления нашей литературы и искусства, яростно обрушиваясь именно на патриотические, политически целеустремленные произведения под предлогом их якобы художественного несовершенства». «А какое представление, — спрашивал орган ЦК, — может быть у А. Гурвича о национальном характере русского советского человека, если он пишет, что в “благодушном юморе и наивно доверчивом оптимизме” пьес Погодина <…> зритель видел свое отражение и “испытывал радость узнавания”, ибо, дескать, “русским людям не чуждо и благодушие”. Поклеп это на русского советского человека. Гнусный поклеп. И именно потому, что нам глубоко чуждо благодушие, мы не можем не заклеймить этой попытки оболгать национальный советский характер».
«Правда» била наотмашь и, если продолжать в той же стилистике, «пригвождала к позорному столбу» всех, кто посмел поднять руку на пьесы Максима Горького («Мещане»), Константина Тренёва («Любовь Яровая»), Анатолия Софронова («Московский характер»), Николая Вирты («Хлеб наш насущный») и других.
Какое право имеет критик Юзовский называть основателя метода соцреализма «публицистом», а другой критик, Гурвич, — «злонамеренно противопоставлять» передовую советскую драматургию русской классике, тем самым пытаясь «опорочить» ее, вопрошала газета и продолжала: а чего стоят нападки Борщаговского, который весь свой «антипатриотический пыл направил на пьесу А. Софронова “Московский характер” и на Малый театр, поставивший эту пьесу»? Или попреки Малюгина в адрес «таких глубоко патриотических произведений, заслуживших широкое признание народа, как “Великая сила” Б. Ромашова, “Хлеб наш насущный” Н. Вирты, “В одном городе” А. Софронова»?
«Правда» разоблачала: «Особенно уютно чувствовали себя такого рода критики в затхлой атмосфере объединения театральных критиков при ВТО — Всероссийском театральном обществе (председателем бюро объединения был Г. Бояджиев), комиссии Союза писателей по драматургии (где председательствовал А. Крон10). Там во всей неприглядности выворачивается изнанка тех, кто в иных местах выступает маскируясь, скрывая нередко порочное содержание своих высказываний за наукообразными завитушками, заумным языком, нарочитыми выкрутасами, потребными лишь для того, чтобы затемнить существо дела».
«Правда» изобличала: «Шипя и злобствуя, пытаясь создать некое литературное подполье, они охаивали все лучшее, что появлялось в советской драматургии».
«Правда» срывала маски: «Давно обанкротившиеся Юзовские и Гурвичи “молчали”, за них выступали Борщаговские и другие, проникавшие из специальной искусствоведческой печати в общую и прикрывавшие громкими фразами все ту же неприязнь к воплощению в художественных образах идей советского патриотизма».
В статье было много идеологических штампов, присущих пропагандистскому стилю 1940-х годов, но «группа», о которой шла речь (Юзовский, Гурвич, Малюгин и другие), сразу поняла, чем грозные слова «в театральной критике сложилась антипатриотическая группа последышей буржуазного эстетства, которая проникает в нашу печать и наиболее развязно орудует на страницах журнала “Театр” и газеты “Советское искусство”, которая утратила «свою ответственность перед народом»; которая дискредитирует «передовые явления нашей литературы и искусства, яростно обрушиваясь именно на патриотические, политически целеустремленные произведения под предлогом их якобы художественного несовершенства», могут для нее обернуться.
Главная газета страны подчеркивала: «Мишенью их злобных и клеветнических выпадов были в особенности пьесы, удостоенные Сталинской премии».
Это был приговор.
Замахнуться на пьесы, отмеченные премией имени вождя?
Сразу же после удара «Правды» по «безродным космополитам» Гурвич и Юзовский на долгое время были лишены возможности публиковаться, а следовательно, и средств к существованию. Борщаговского уволили из завлитов Центрального театра Красной армии, выселили из служебной квартиры и лишили московской прописки. Пострадали и остальные критики.
Английский журналист Александр Верт, который в годы Второй мировой войны был корреспондентом в Москве, писал в «Manchester Guardian» весной 1949 года: «В России космополитизм стал теперь философской концепцией и занимает видное место в словаре русской политической литературы наряду с формализмом, буржуазным национализмом, антисоветскими настроениями <…> и преклонением перед Западом»11.
Кто писал (по указанию вождя)
О том, кто был заказчиком этой статьи, напишет в 1963 году в книге «Люди. Годы. Жизнь» со ссылкой на генерального секретаря Союза советских писателей Илья Эренбург: «А.А. Фадеев говорил мне, что кампания против “группы антипатриотических критиков” была начата по указанию Сталина». Начальник всех советских писателей знал, о чем говорил: он принимал непосредственное участие в заседании Оргбюро ЦК 24 января 1949 года, на котором и было принято решение о выступлении «Правды» с редакционной статьей.
В 1991 году Александр Борщаговский уточнит: у редакционной статьи «Правды» были два автора — генеральный секретарь и председатель правления Союза писателей Александр Фадеев сочинял ее вместе с пламенным пропагандистом, громившим всех и вся, выламывающихся из строго очерченных рамок соцреализма, одним из главных пропагандистов газеты Давидом Заславским12: «в тот день, когда состоялось заседание Оргбюро ЦК ВКП(б), решившее нашу судьбу, Александру Фадееву и “Правде” было высочайше поручено выступить с принципиальной, установочной статьей. В ночном со мной разговоре К. Симонов связывал с авторством А. Фадеева надежду на сдержанность статьи — и, как показал номер газеты от 28 января 1949 года, ошибся»13.
Дискуссия о псевдонимах ( «Кого защищает Симонов?»)
В костер кампании «борьбы с космополитизмом» подбросил хворосту М. Бубеннов, автор посредственного сочинения «Белая береза», бездарный литератор (рука не поднимается написать «писатель») и один из самых известных в ту пору антисемитов в Союзе писателей (соперничать с ним мог разве только такая же серость и бездарность, как драматург Суров)14. 27 февраля 1951 года он опубликовал в «Комсомольской правде» статью «Нужны ли сейчас литературные псевдонимы?».
Псевдонимы, как правило, брали писатели-евреи, но случалось — и представители других национальностей, о чем Бубеннов не преминул сообщить читателю. Например, украинский поэт Е. Бондаренко взял себе псевдоним Бандуренко, а его чувашский собрат Н. Васянка — Шаланка15. Но все это было пристрелкой, главной мишенью разоблачителя были евреи. «Белорусская поэтесса Ю. Каган выбрала псевдоним Эди Огнецвет, — писал автор. — Молодой московский поэт Лидес стал Л. Лиходеевым, С. Файнберг — С. Северцевым, Н. Рамбах — Н. Гребневым»16. А какая необходимость, задавался вопросом Бубеннов, заставила их это сделать? И сам же, следуя штампам советской журналистики, прямо и бескомпромиссно, срывая с «каганов», «лидесов» и «файнбергов» литературные маски, отвечал на вопрос: «Нередко за псевдонимами прячутся люди, которые антиобщественно смотрят на литературное дело и не хотят, чтобы народ знал их подлинные имена. Не секрет, что псевдонимами охотно пользовались космополиты в литературе».
Ровно через неделю Бубеннову в «Литературной газете», успокаивая общественность (мол, не стоит придавать особого внимания этой заметке), ответил не кто иной, как сам любимец вождя Константин Симонов: «В советском авторском праве узаконено, что “только автор вправе решить, будет ли произведение опубликовано под действительным именем автора, под псевдонимом или анонимно” (БСЭ, изд. 2-е, т. 1, стр. 281) <…> аргументы, приводимые Бубенновым против литературных псевдонимов, в большинстве смехотворны. “Наше общество, — пишет Бубеннов, — хочет знать настоящие, подлинные имена таких людей и овевает их большой славой”. Непонятно, почему наше общество хочет знать и овевать славой фамилию Кампов и почему оно не должно овевать славой литературное имя Борис Полевой?..»17.
Но здесь за автора «Белой березы» вступилась тяжелая артиллерия в лице самого автора «Тихого Дона» Михаила Шолохова. В той же «Комсомолке» Шолохов задавался вопросами, «кого защищает Симонов?» и «что он защищает?»: «В конце концов, правильно сказано в статье Бубеннова и о том, что известное наличие свежеиспеченных обладателей псевдонимов порождает в литературной среде безответственность и безнаказанность. Окололитературные деляги и “жучки”, легко меняющие в год по пять псевдонимов… наносят литературе огромный вред... Кого защищает Симонов? Что он защищает? Сразу и не поймешь… Спорить надо, честно и прямо глядя противнику в глаза. Но Симонов косит глазами. Он опустил забрало и наглухо затянул на подбородке ремни. Потому и невнятна его речь, потому и не найдет она сочувственного отклика среди читателей»18.
Вопросы были явно риторические — по Шолохову получалось, что не единожды лауреат Сталинской премии защищает «космополитов», которые были осуждены партией и правительством. Симонов ответил автору «Тихого Дона» в «Литературной газете»19 (которую возглавлял):
«Я выступил в защиту писателей, пожелавших избрать себе литературные имена, от облыжных обвинений в хамелеонстве <…> Я убежден, что вся поднятая Бубенновым мнимая проблема литературных псевдонимов высосана из пальца в поисках дешевой сенсационности и не представляет серьезного интереса для широкого читателя. Именно поэтому я стремился быть кратким в обеих своих заметках и не намерен больше ни слова писать на эту тему, даже если “Комсомольская правда” вновь пожелает предоставить свои страницы для недостойных нападок по моему адресу»20.
На этом дискуссия закончилась.
«Хозяин» и «негры» («Вы просто завидуете моему успеху»)
В числе драматургов, на которых нападали «юзовские», «гурвичи» и «малюгины», был и — рука не поднимается написать «драматург» — Анатолий Суров. Тем не менее в конце 1940-х годов его пьесы ставились в большинстве театров страны. Не говоря уже о московских театрах — во МХАТе шел спектакль «Зеленая улица», в Театре им. Моссовета — «Обида», в Театре им. Ермоловой «Далеко от Сталинграда».
Когда Юзовский посмел покритиковать не только эту пьесу, но и других авторов, «Правда» в уже цитированной выше статье обрушила на него свой гнев: «Тот же Ю. Юзовский, цедя сквозь зубы слова барского поощрения, с издевательской подковыркой по линии критики “сюжета” пишет о пьесе А. Сурова “Далеко от Сталинграда”, о пьесе “Победители” Б. Мирского, отмеченной Сталинской премией, о роли Зои в пьесе “Сказка о правде”, роли, за исполнение которой актриса Н. Родионова была удостоена Сталинской премии. Критик Ю. Юзовский не находит ничего лучшего, как, разглагольствуя об этой роли, писать о “белом жертвенническом веночке”. “Эта лирика жертвенности, — пишет критик, — очень далека от романтизма, который мы ищем”».
Партия и вождь воздали должное «творчеству» Сурова, члену партии с 1939 года, прошедшему путь от скромного корреспондента газеты «Гудок» до ответственного секретаря «Комсомольской правды» и заместителя главного редактора журнала «Искусство», и дважды удостаивали его высшей премии в стране — Сталинской: в 1947 году за пьесу «Зеленая улица», в 1950-м — за пьесу «Рассвет над Москвой» (правда, второй степени, но и они приносили большие деньги — премия составляла 50 000 рублей; при средней зарплате инженера 600–700 рублей, партия ценила «инженеров человеческих душ» значительно выше обычных).
Но оказалось, что пьесы совсем не его, он их не писал, за него писали другие. Он, рассказывает Юрий Нагибин, «будучи заведующим отделом рабочей молодежи в газете “Комсомольская правда”, присвоил пьесу своего подчиненного А. Шейнина “Далеко от Сталинграда”». Но разоблачен был только после смерти Сталина: «Обвинение в плагиате было брошено Сурову на большом писательском собрании. Суров высокомерно отвел упрек: “Вы просто завидуете моему успеху”. Тогда один из “негров” Сурова, театральный критик и драматург Я. Варшавский, спросил его, откуда он взял фамилии персонажей своей последней пьесы. “Оттуда же, откуда я беру все, — прозвучал ответ. — Из головы и сердца”. “Нет, — сказал Варшавский, — это список жильцов моей коммунальной квартиры. Он вывешен на двери и указывает, кому сколько раз надо звонить”»21.
Яков Варшавский знал, что говорил: это он, выгнанный из рядов партии большевиков и изгнанный из всех редакций, лишенный работы, а значит, и средств к существованию, написал за Сурова пьесу «Рассвет над Москвой», которую взял Театр имени Моссовета.
После него взял слово Николай Оттен, который признался, что именно он, а не Суров, автор пьесы «Зеленая улица»22.
Нагибин продолжит: вскоре «Сурова выбросили из Союза писателей, пьесы его сняли, он спился и умер»23.
В середине 1950-х Борис Лавренёв24 расскажет, что этот «драматург», самостоятельно не написавший за свою жизнь ни одной строки, «гнусно эксплуатируя чужой труд», выдавал «его за свой, обворовывая подлинных авторов „его“ пьес на гонораре, получая за чужой труд Сталинские премии»25.
На литературного афериста работали еще несколько литераторов, но «цимес» был в другом — антисемит Суров, нанимая писателей-евреев, которым некуда было деваться, и беззастенчиво пользуясь трудами «космополитов», этих самых «космополитов» грубо и развязно громил. Театровед Марианна Строева, в конце 1940-х учившаяся в аспирантуре ГИТИСа, вспоминала об одном визите лауреата в институт — Союз писателей постоянно присылал к ним некоторых идейных членов с целью показать истинное лицо профессоров, преподавших на разных кафедрах: «Суров… тяжело взбираясь на сцену в большом зале, хрипло выкрикивал угрюмо молчавшей студенческой толпе: “Я с омерзением ложу руки на эту кафедру, с которой вам читали лекции презренные космополиты!”»26
Услышав «ложу», студентам и аспирантам ничего не оставалось, как прятать улыбки — возражать неграмотному графоману было себе дороже.
Студентов и аспирантов, продолжает Строева «поочередно вызывали в партком, “вразумляли” и требовали, чтобы мы (как тот герой романа Юрия Трифонова “Дом на набережной”) отрекались от своих научных руководителей, предавали своих любимых педагогов. Нас упорно, настойчиво убеждали, заставляли поверить, что все это нужно сделать из высоких идейных соображений, по заданию, в интересах партии, ведущей непримиримую “холодную войну” с международной империалистической реакцией за “железным занавесом”. И тут никому, пусть самому большому ученому, не может быть никаких скидок и поблажек»27.
А теперь собственно о «неграх» — напомню, что понятие «литературный негр» появилось во Франции (nègre littéraire) где-то в середине XIX века, когда популярным авторам не хватало сил (а иногда и идей — случай Дюма и драматурга Огюста Маке), чтобы объять необъятное — выпускать по нескольку романов в год, одновременно писать пьесы, статьи, очерки и так далее и тому подобное.
Суров был не первым, кто воспользовался услугами «литературных негров», но до Дюма ему было ох как далеко — во всех смыслах.
Его старинной мебелью долбал… (конфликт хорошего с отличным)
Однажды в известном всем москвичам писательском доме в Лаврушинском повстречались автор известного романа «Белая береза» Михаил Бубеннов и «автор» не менее известной пьесы «Большая судьба» Анатолий Суров. Кто у кого был в гостях, неважно, важно, что из этой встречи вышло.
Оба испытывали, выразимся как можно мягче, неприязнь к людям, как писали советские газеты, «определенной национальности». Завязался разговор, путаный, бессвязный, оба изрядно заложили за воротник и, как это обычно бывает, да еще у людей эмоциональных, вспыльчивых и горячих, слово за слово, обмен мнениями перешел в спор, а спор — в драку. Очевидно, для такого выяснения отношений места в квартире оказалось недостаточно, и два идейных борца за национальную чистоту писательских рядов выкатились из дома и продолжили выяснять, кто прав, кто нет, на улице прямо перед Третьяковской галереей, которая находится как раз супротив писательского муравейника (кстати, это тот самый дом, в котором Маргарита в романе Булгакова с удовольствием разгромила квартиру критика Латунского, постоянно подвергавшего травле Мастера).
В неравной борьбе двух лауреатов Сталинской премии певец «Березы», лауреат премии первой степени за эту самую «Березу», победил певца «Зеленой улицы» и «Рассвета над Москвой», лауреата второй, но зато сразу двух за все эти «Улицы» и «Рассветы».
В какой-то прекрасный момент этот «инженер человеческих душ» на глазах изумленной публики, стоявшей в очереди, чтобы попасть в музей, воткнул другому «инженеру» прямо в зад вилку. И тогда кто-то из москвичей не выдержал и побежал звонить в милицию.
«Милосердие иногда стучится в их сердца», — говорил булгаковский Воланд, правда, по другому поводу.
Скандал дошел до парткома Союза писателей Москвы. Поэт Константин Ваншенкин вспоминал, что присутствовавшие на этом, я бы сказал, необычном творческом заседании «рассказали, что в наиболее драматичный момент Суров спустил брюки и продемонстрировал четыре запекшихся точки ниже спины — след удара вилкой. Упоминалось еще сломанное в пылу битвы кресло.
В то время степень наказания обычно не соответствовала весомости проступка и значительно колебалась — в ту или иную сторону.
В данном случае провинившиеся отделались, что называется, легким испугом»28.
Но на том дело не кончилось, мимо этого случая решили не пройти Александр Твардовский и Эммануил Казакевич29. Они дружили, оба презирали такого рода литераторов и не могли — для истории — не запечатлеть этот скандал единомышленников.
Откликнулись на него сонетом, который распространялся по Москве в списках. Разумеется, переписчики этого «самиздата» 1950-х годов при переписи ошибались, он гулял по столице в разных редакциях — приведу одну из них:
Суровый Суров не любил евреев,
Он к ним враждой старинною пылал,
За что его не жаловал Фадеев
И А. Сурков не очень одобрял.
Когда же Суров, мрак души развеяв,
На них кидаться чуть поменьше стал,
М. Бубеннов, насилие содеяв,
Его старинной мебелью долбал.
Певец березы в жопу драматурга
Со злобой, словно в сердце Эренбурга,
Столовое вонзает серебро.
Но, следуя традициям привычным,
Лишь как конфликт хорошего с отличным
Решает это дело партбюро.
Вот так — «вонзанием» известно чего и известно куда — и закончился «конфликт хорошего с отличным», который стал великолепной иллюстрацией к «теории бесконфликтности», господствовавшей в советской литературе на переломе 1940–1950-х годов30.
Покаяние и раскаяние Фадеева («Я хотел бы дать ему денег…»)
Автор «Разгрома» был не только писательским чиновником — он был настоящим писателем (в пору написания «Разгрома») и тяжело переживал свой не поступок — проступок. И, пытаясь хоть каким-то образом искупить свою вину — не перед всеми оболганными и выброшенными из литературной жизни критиками — перед Гурвичем, с которым был дружен с давних времен, через некоторое время позвонил театроведу Александру Мацкину31 — самому товарищу не решился. Александр Борщаговский вспоминал: поинтересовавшись, как живет его товарищ, и узнав, что у него описали и вывезли мебель, оставили только книги, письменный стол да кровать, сказал: «Я хотел бы дать ему денег…» — «Позвони ему сам, это деликатное дело — уклонился Мацкин. Они с войны перешли на «ты», с Гурвичем Фадеев тоже давно был близок. — «Я тебя прошу: сделай это для меня». Мацкин уступил и позвонил на Красную Пресню. Трубку взяла Ляля Левыкина, жена. Она оборвала разговор: «А Александру Александровичу скажи, что, если появится, я его спущу с лестницы»32.
И затем, заканчивая историю с неудавшейся помощью, продолжил: «Может быть, Фадеев был лично добр… Но какое это может иметь значение в свете объективных результатов его деятельности? Когда меня оболгали, превратили в изгоя, отщепенца, то есть во времена, памятные и тебе, он предложил мне путевку в санаторий за счет Литфонда… Хотел ли он этим отмежеваться от несправедливости, малой долей добра откупиться от угрызений совести в связи со злом, к которому был причастен с самой первой минуты его возникновения?»33
От себя добавлю: генеральный секретарь и председатель правления Союза писателей СССР, член ЦК ВКП(б), лауреат Сталинской премии l степени (1946) покончил с собой 3 мая 1956 года в Переделкино.
На столе нашли письмо в Центральный Комитет КПСС: «Не вижу возможности дальше жить, так как искусство, которому я отдал жизнь свою, загублено самоуверенно-невежественным руководством партии и теперь уже не может быть поправлено. Лучшие кадры литературы — в числе, которое даже не снилось царским сатрапам, физически истреблены или погибли, благодаря преступному попустительству власть имущих; лучшие люди литературы умерли в преждевременном возрасте; все остальное, мало-мальски способное создавать истинные ценности, умерло, не достигнув 40–50 лет.
Литература — это святая святых — отдана на растерзание бюрократам и самым отсталым элементам народа, и с самых “высоких” трибун — таких как Московская конференция или XX партсъезд — раздался новый лозунг “Ату ее!”. Тот путь, которым собираются исправить положение, вызывает возмущение: собрана группа невежд, за исключением немногих честных людей, находящихся в состоянии такой же затравленности и потому не могущих сказать правду, — выводы, глубоко антиленинские, ибо исходят из бюрократических привычек, сопровождаются угрозой, все той же “дубинкой”…»34.
За аморальное поведение («Большая судьба») Суров вошел в фольклор при жизни. Одна из историй повествовала, как однажды лауреат Сталинской премии в день выборов в Верховный совет явился в избирательный участок под шофе и на глазах изумленных послушных граждан, желавших проголосовать за единый блок партийных и беспартийных, стал непристойно выражаться, послал к одной такой матери изумленный подобным поведением избирком, на глазах которого изорвал бюллетень со списком кандидатов.
Конечно, легенда, но каков замах?
Это в 1950-е годы, когда за более невинные шалости можно было загреметь куда Макар телят не гонял.
За «аморальное поведение» — Союз писателей стал рьяно бороться за чистоту своих рядов после смерти вождя — Сурова сурово наказали, отобрали членский билет СП, присоединив к нему Н. Вирту, Ц. Галсанова, Л. Коробова35. О чем в мае 1954 года официально известила своих читателей идущая в первых оттепельных рядах газета «Правда»36.
Но Союз вернул в свои ряды — Вирту в 1956-м, Сурова — в 1982-м. За три года уже неоднократно цитировавшийся на этих страницах Александр Борщаговский в беседе с критиком Валентином Курбатовым говорил: «…Остается только пригласить в кабинет Сурова, извиниться перед этим малограмотным авантюристом за случившееся когда-то исключение из Союза и вручить ему билет…»37.
P. S. «Оказался наш отец…» («Я живой еще пока…»)
В написанной в конце 1960-х годов «Поэме о Сталине» Александра Галича (глава «Ночной разговор в вагоне-ресторане») бывший зэк рассказывает своему случайному собеседнику, как однажды «ночью странною» в их лагерный барак где-то у Магадана ввалился жующий малосольный огурец «кум» (сотрудник оперативной части. — Г.Е.) и объявил о XX съезде:
«Был, — сказал он, — главный съезд
Славной нашей партии.
Про Китай и про Лаос
Говорились прения,
Но особо встал вопрос
Про Отца и Гения».
А затем сделал свой вывод из доклада Хрущёва:
Кум докушал огурец
И закончил с мукою:
«Оказался наш Отец
Не отцом, а сукою…».
<…>
Я живой еще пока,
Но, как видишь, дерганый...
Бассан-бассан-бассана,
Бассаната-бассаната!
Лезут в поезд из окна
Бесенята, бесенята...
Отвяжитесь, мертвяки!
К черту, ради Бога...
Вечер, поезд, огоньки,
Дальняя дорога...
1 Сталин И.В. Cочинения. — М.: Государственное издательство политической литературы. Т. 13. 1951. — С. 28.
2 Цит. по стенограмме. РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 1098. Л. 17–18. В «Правде» и «Известиях» 25 мая 1945 года под заголовком «И.В. Сталин: “Я поднимаю тост за здоровье русского народа”. Выступление на приеме в Кремле» было напечатано: «Иной народ мог бы сказать правительству: вы не оправдали наших ожиданий, уходите прочь, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой. Но русский народ не пошел на это, ибо он верил в правильность политики своего правительства и пошел на жертвы, чтобы обеспечить разгром Германии… Спасибо ему, русскому народу, за это доверие!».
3 Правда. — 1946. — 21 августа.
4 Клюева Нина Георгиевна (1899–1971) — ученый-микробиолог, член-корреспондент АМН СССР (1945). Роскин Григорий Иосифович (1892–1964) — ученый-биолог, занимавшийся вопросами гистологии, протозоологии, фармакологии и цитологии.
5 Жданов А.А. Вступительная речь и выступление на Совещании деятелей советской музыки в ЦК ВКП(б) в январе 1948 года. — М., 1952. — С. 20.
6 Александров Георгий Федорович (1908–1961) — академик АН СССР (30.11.1946), лауреат двух Сталинских премий (1943, 1946). Был одним из составителей книги «Иосиф Виссарионович Сталин: Краткая биография» (1939, 1949). В 1920-1950-е годы занимал высшие партийные и государственные посты. Статья «Космополитизм — идеология империалистической буржуазии» была опубликована в № 3 журнала «Вопросы философии» за 1948 год.
7 РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 39. Л. 140. Копия.
8 Об интеллигенции шла речь в письме к Горькому. Полностью фраза звучит так: «Интеллектуальные силы рабочих и крестьян растут и крепнут в борьбе за свержение буржуазии и ее пособников, интеллигентиков, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а говно» (В.И. Ленин. Из письма А.М. Горькому от 15 сентября 1919 года // ПСС. — М.: Издательство политической литературы, 1978. Т. 51. — С. 48–49). Что касается фразы «политическая проститутка», то по отношению к своим врагам Ленин употреблял такие выражения, по отношению к Троцкому — нет. В фильме Михаила Ромма «Ленин в Октябре» сценарист Алексей Каплер вложил ее в уста вождя в адрес Каменева и Зиновьева. Шел расстрельный 1937-й.
9 Гурвич Абрам Соломонович (1897–1962) — литературовед, театральный критик. Юзовский Иосиф Ильич (настоящя фамилия Бурштейн; 1902–1964) — театральный и литературный критик, литературовед. Борщаговский Александр Маркович (1913–2006) — прозаик, драматург, театровед, литературный критик. Варшавский Яков Львович (1911–2000) — критик театра и кино, киновед, драматург и сценарист. Холодов Ефим Григорьевич (настоящая фамилия Мейерович; 1915–1981) — театровед, критик, журналист. Малюгин Леонид Антонович (1909–1968) — драматург, киносценарист, литературный критик. Бояджиев Григорий Нерсесович (1909–1974) — театровед, театральный критик и педагог; доктор искусствоведения (1958), профессор (1960).
10 Крон Александр Александрович (наст. фам. — Крейн; 1909–1983) — прозаик, драматург, переводчик, мемуарист.
11 Александр Верт (1901–1969) — корреспондент газеты The Sunday Times, радиокомпании ВВС (1941–1946), газеты Manchester Guardian (1946–1948) в Советском Союзе. Автор получившей мировую известность книги «Россия в войне. 1941–1945» (1964). Была переведена на многие языки. В СССР в сокращенном виде была издана в 1967 году.
12 Заславский Давид Иосифович (1880–1965) — журналист, публицист, литературовед, литературный критик и фельетонист. В 1929 году включился в набиравшую обороты кампанию травли Осипа Мандельштама, опубликовав в «Литературной газете» (7 мая 1929 года, № 3)фельетон «О скромном плагиате и о развязной халтуре», в 1958-м — в статье «Шумиха реакционной пропаганды вокруг литературного сорняка» разоблачал Бориса Пастернака в «Правде» (26 октября 1958 года). Из-под его страстного партийного пера выходили также статьи «Сумбур вместо музыки» («Правда», 28 января 1936 года, публиковалась без подписи как редакционная), в которой он гневно обличал «композитора-формалиста» Дмитрия Шостаковича за оперу «Леди Макбет Мценского уезда» и «О художниках-пачкунах» («Правда», 1 марта 1936 года), в которой он возмущенно разоблачал «формалистов» Лебедева и Конашевича. Заславскому не понравились иллюстрации Лебедева к книге Маршака «Сказки, песни, загадки» (Academia, 1935) и Конашевича к книге Чуковского «Сказки» (Academia, 1935).
13 Борщаговский Александр. Баловень судьбы. — М.: Советский писатель, 1991. — С. 1.
14 Бубеннов Михаил Семёнович (1909–1983) — прозаик, литературный критик, журналист, лауреат Сталинской премии первой степени (1948). СуровАнатолий Алексеевич (1910–1987) — драматург, театральный критик, журналист, лауреат двух Сталинских премий второй степени (1949, 1951).
15 Бандуренко Евгений Фёдорович (наст. фам. — Бондаренко; 1919–1972) — украинский поэт, сатирик, юморист. Васянка Никифор Тарасович (1903–1976) — чувашский поэт, переводчик.
16 Огнецвет Эди Семеновна (наст. фам. — Каган; 1913 (1916?)–2000) — белорусская поэтесса. Лиходеев Леонид Израилевич (наст. фам. — Лидес; 1921–1994) — прозаик, драматург, сатирик, сценарист. Северцев Сергей Леонидович (наст. фам. — Фейнберг; 1924–1991) — поэт, переводчик, драматург. Гребнев Наум Исаевич (наст. фам. — Ромбах; 1921–1988) — поэт, переводчик, мемуарист.
17 Симонов Константин. Об одной заметке // Литературная газета. — 1951. — 6 марта.
18 Шолохов Михаил. С опущенным забралом // Комсомольская правда. — 1951. — 8 марта.
19 Еще об одной заметке // Литературная газета. — 1951. — 10 марта.
20 Шолохов обвинил своего оппонента в «зазнайстве», «кичливости», «барстве» и «маститости».
21 Нагибин Юрий. Татлин // Итальянская тетрадь — М.: Подкова, 1998. — С. 115–116.
22 Поташинский Николай Давидович (псевдоним Оттен; 1907–1983) — драматург, сценарист, переводчик, критик.
23 Там же. С. 115–116.
24 ЛавренёвБорис Андреевич (наст. фам. — Сергеев; 1891–1959) — прозаик, драматург, журналист, лауреат двух Сталинских премий (1946, 1950).
25 Цит. по: Борщаговский Александр. Пустотелый монолит: Документальный детектив. — М.: МИК, 2002. — С. 8.
26 Строева М.Н. Советский театр и традиции русской режиссуры: Современные режиссерские искания. 1955–1970. — М.: ВНИИ искусствознания. Сектор театра, 1986. — С. 13.
27 Там же. С.14.
28 Ваншенкин Константин. Писательский клуб. — М.: Вагриус, 1998. — С. 164.
29 Александр Твардовский в это время возглавлял журнал «Новый мир». Автор знаменитой повести «Звезда», опубликованной в журнале «Знамя» в 1947 году, в тридцатые годы писал стихи.
30 В советской литературе в противовес русской классической господствовала так называемая «теория бесконфликтности». Партийные критики и теоретики от искусства, в частности Аркадий Эльяшевич, утверждали, что в социалистическом обществе не может быть конфликтов, а если случаются, то это «конфликт хорошего с отличным». Роман «Белая береза», как и пьесы Сурова, был написан именно в таком духе. Как и произведения Бабаевского «Кавалер Золотой Звезды» и «Свет над землей», пьеса Софронова «Московский характер» или картина Пырьева «Кубанские казаки».
31 Мацкин Александр Петрович (1906–1996) — театровед, литературный критик, историк театра.
32 Борщаговский Александр. Баловень судьбы. — М. Советский писатель. 1991. — С. 50.
33 Там же. С. 50.
34 Цит. по: Российская газета. — 2015. — 12 мая.
35 Вирта Николай Евгеньевич (наст. фам. — Карельский; 1906–1976) — журналист, прозаик, сценарист, драматург, лауреат четырех Сталинских премий (1941, 1948, 1949, 1950). Галсанов Цэдэн Галсанович (1917–1992) — бурятский поэт. Коробов Леонид Алексеевич (1909–1971) — журналист, прозаик.
36 В Президиуме Правления ССП СССР (об исключении из рядов ССП писателей А.А. Сурова, Н.Е. Вирты, Ц.Г. Галсанова, Л.А. Коробова) // Правда. — 1954. — 6 мая.
37 Уходящие острова: Александр Борщаговский — Валентин Курбатов: Эпистолярные беседы в контексте времени и судьбы. — Иркутск: издатель Сапронов, 2005. — С. 19.
|
