КУЛЬТУРА

Об авторе | Роман Давидович Тименчик (р. 1945) — профессор эмеритус Еврейского университета в Иерусалиме, автор около 500 публикаций по истории русской культуры XX века, в том числе — монографии «Последний поэт. Анна Ахматова в 1960-е годы» в 2-х томах (М., 2014). Предыдущая публикация в «Знамени» — «Два часа с Ахматовой» (2025, № 4).

Роман Тименчик

Послесуществование Николая Гумилёва

В первый месяц февральской революции, когда прапорщик Гумилёв, приехавший в Петроград с места прохождения военной службы, на попытки разговорить его на тему грандиозности текущих событий отвечал «Я не читаю газет», в одной из этих газет старшина российской филологии Фаддей Зелин­ский отмахивался от зловещих аналогий:

«Когда французские террористы 1793 года посылали на гильотину Лавуазье, они кричали, что республика не нуждается в химиках; когда они же посылали туда и Андрея Шенье, они если не кричали, то очевидно думали, что она не нуждается и в поэтах. Правда, это было более чем сто лет назад; все же мы имеем основания гордиться тем, что молодая российская республика этим ослеплением не грешит. Она знает, в чем состоит задача истинного народовластья — в том, чтобы питать и лелеять те науки и искусства, которые, в свою очередь, будут питать и лелеять его»¹.

Мысль о гильотинированном элегике, «певце любви, дубрав и мира» тем более трудно было отогнать в эпоху красного террора, и я б рискнул приписать озабоченность этой мыслью проживавшему в Северной коммуне Гумилёву — в написанном по его поручению письме пушкинисту Николаю Лернеру мы видим просьбу о чтении лекции об Андре Шенье².

Дурное предчувствие разрешилось в августе 1921-го, через четыре с половиной года, и только что сбежавший из Петрограда Александр Амфитеатров фиксировал:

«Деятели советской революции любят сравнивать свою сокрушительную работу с Великой французской революцией, хотя, конечно, не забывают прибавить при этом: мы, нынешние, много превосходнее! <…> Для совершенства пародии коммунистам недоставало только Андре Шенье. Трагическая смерть Александра Блока лишь отчасти заполнила этот серьезный пробел, потому что, хотя наш дорогой поэт умер от болезни сердца, развившейся в результате голодной цинги, но все же не в тюрьме и не “у стенки”…Теперь, к глубокому сожалению, пустое место кровавой пародии заполнено. Русская революция получила своего Андре Шенье. Русская поэзия опять облеклась в траур. Расстрелян Николай Степанович Гумилёв…»³.

Некрология поэта, отданного на бойню, распростерлась по газетным листам эмиграции. Написанное о нем в стране серпа и молота имело много шансов не сохраниться. Мы иногда случайно узнаем об этих дезидерата, из которых мне особенно досадно осознавать утрату документа, о котором шла речь в записке Михаила Лозинского философу Эрнесту Радлову 9 сентября 1921 года:

«Глубокоуважаемый Эрнест Львович,

исполняя обещание, посылаю Вам страницу о моем покойном друге. Она написана нехорошо: недостаточно просто и недостаточно сжато. Я вижу это сам. Но за эти двое бессонных суток перед отъездом я с трудом урвал час, чтобы написать эти несколько слов. Я так устал, что не могу даже исправить то, что особенно неудачно. Мне глубоко жаль, что я не выполнил своей задачи. М.б. Вы отложите мою рукопись в сторону и позвоните В.М. Жирмунскому?

Преданный Вам М. Лозинский

Я уезжаю в отпуск сегодня

г. Порхов имение Холомки (Псковская губ.)»⁴.

Тело списанного в расход поэта погребено было невесть где. Сохранить можно было только голос его. Тот жил на валике в шкафу Кабинета изучения художественной речи в Институте истории искусств на Исаакиевской площади. Владимир Пяст, пользовавшийся любым случаем помянуть казненного, рассказывал после посещения сокровищ филолога Сергея Бернштейна:

«Что это такое? Буфетик с прозаическими чинными банками консервов разных фабрик? Нет! Присутствие на верхней доске изогнутых труб показывает, что это нечто иное, связанное с радиопередачей; действительно, при помощи радиоусилителя, увядшие и стершиеся валики оживают. Это — один из шкапов КИХР’а, т.-е.⁵ кабинета изучения художественной звучащей речи.

В шкапу три отделения. В одном — голоса ныне популярных русских поэтов. Приладив один из валиков к машине наверху, можно услышать задушевное пение Сергея Есенина и других поэтов: перед слушателем — “поэзо-концерт”. Во втором отделении хранятся артисты; тут многогранный, гибкий Церетелли из Камерного театра, тут же Сандро Моисси и мн. др. В третьем отделении — самое драгоценное: круглый валик направо наговорен Александром Блоком, Николаем Гумилёвым, Валерием Брюсовым.

Эти валики подобны урнам, хранящим прах. Это — тип идеального кладбища будущего, расположенного вблизи крематория»⁶.

Сергей Игнатьевич Бернштейн в 1928 году пустил валик московскому поэту и филологу Дмитрию Усову:

«И, наконец, голос Николая Степановича: мужественный, полный, певучий, без «л» («чайкой в душу ты мне влетеуа»). Так грустно было слушать его благородную, прямую читку, голос рыцаря:

Это так, я знаю,

Я клянусь тебе»⁷.

Этому мужественному голосу давала в своих стихах прозвучать, вступив в поединок с забвением, женщина-лирик. В декабре 1921 года в ахматовском стихотворении, показавшемся современникам «сладостным»⁸ («В тот давний год, когда зажглась любовь…»), этот голос вспомнил: «изменой первою, вином проклятья ты напоила друга своего», а в другом стихотворении того же дня («Я с тобой, мой ангел, не лукавил») голос угадывал: «белая, лежишь в сияньи белом, славя имя горькое мое».

Возможно, первым стиховым обращением к памяти убитого друга была диатриба, дошедшая до нас в сопровождении домашнего предания, и оно, видимо, содержит хронологическую компрессию в угоду выразительности. Историк литературы Александр Николаевич Богословский (1937–2008) сообщал: «Со слов Надежды Григорьевны Чулковой, близко знавшей А. Ахматову, — четверостишие сказано ею, когда она утром вышла из своей комнаты, накануне узнав о расстреле Н. Гумилёва»⁹. Как четверостишие звучало в пору своего появления, можно предположительно судить по наброску, который сделал тогдашний конфидент Ахматовой Павел Лукницкий и, может быть, он же, ощутив дыхание политического сыска, накинул на крамольные строки маскхалат:

               “Клялись они и ... (смазаны чернила)

               ......................вином

               За (?) заплатим золотом,

               А за (?) — свинцом”¹⁰.

Конечно, “вином” — очевидно неверное воспроизведение рифмующего слова. Искомое речение “терновый венец”, обязательное в теме “смерти поэта” со времен Лермонтова, мы находим в стихотворении, которое Ахматова снабдила указующей датой “8 мая 1922”, при переводе на старый стиль — 25 апреля, день, когда она в Киеве венчалась с первым женихом.

               Видел я тот венец златокованый…

               Не завидуй такому венцу!

               Оттого, что и сам он ворованный,

               И тебе он совсем не к лицу.

               Туго согнутой веткой терновою

               Мой венец на тебе заблестит.

               Ничего, что росою багровою

               Он изнеженный лоб освежит.

Вспомнив этот злой некрологический хорей в 1960-е годы, Ахматова поставила к “свинцу” другую рифму:

               И клялись они Серпом и Молотом

               Перед твоим страдальческим концом:

               “За предательство мы платим золотом,

               А за песни платим мы свинцом”.

В апреле 1936 года к 50-летию посланного на заклание Ахматова написала подблюдную песню, где в эпитете первого же стиха предъявила посвященным примету подземного царства: “высоковратным” было именно оно, как видно из многих имен и эпитетов греческой мифологии, да не только ее — врата ада известны и из христианской эсхатологии, до Данте включительно»¹¹.

               Из высоких ворот,

               Из заохтенских болот,

               Путем нехоженым,

               Лугом некошеным,

               Сквозь ночной кордон,

               Под пасхальный звон,

               Незваный,

               Несуженый, —

               Приди ко мне ужинать.

Упомянутую выше досадную дезидерату текстов по нашей теме увенчивает стихотворение, о котором со слов оказавшегося во время войны ненадолго в Париже Н.С. Давиденкова вспоминала Нина Берберова:

«Благодаря другу ее сына, несколько стихотворений Ахматовой стали извест­ны за границей. В одном из этих стихотворений она рассказывает, как в годовщину смерти Гумилёва каждый год совершает паломничество по набережным Ленинграда к дому, в котором жила тридцать лет тому назад. Окна дома выходят на трамвайное депо, которое до сих пор сохранилось, как сохранился и сам дом. Многоцветные фонари посылают ей знаки в наступающей ночи»¹².

За тридцать лет до того Ахматова жила с Гумилёвым в Тучковом переулке «на низком острове, который, словно плот, остановился в пышной невской дельте» — на Васильевском острове. Эпитет «низкий» из «эпического отрывка», может быть, отождествляет стихотворение, полувспомненное Ниной Берберовой и унесенное с собой в могилу расстрелянным в 1951 году в Краснодаре Николаем Давиденковым, с услышанным Л.К. Чуковской в 1940 году «маленьким, не­оконченным» стихотворением «Если бы я была живописцем», «похожим на “Александрийские песни” Кузмина». «— Я из этого, может быть, что-нибудь сделаю, — сказала А.А. задумчиво. — Тут пока что только низкие берега точны, а остальное еще случайно»¹³.

Есть и еще образцы ахматовской стиховой гумилёвианы, но немаловажно другое: история литературы разделена на два русла. В одном автор снабжает биографической охранной грамотой своего персонажа, в другом — читатель распределяет визитные карточки по своим хотеньям и симпатиям. И первый муж Ахматовой волею читателей подставлялся почти во все мужские персоны ахматовских стихов.

Иван Бунин, о Борисе Анрепе ведать не обязанный, поделился догадкой в своем экземпляре сборника «Подорожник».

               По твердому гребню сугроба

               В твой белый, таинственный дом

               Такие притихшие оба

               В молчании нежном идем.

               И слаще всех песен пропетых

               Мне этот исполненный сон,

               Качание веток задетых

               И шпор твоих легоньких звон.

Бунин написал на полях: «Гумилёв?»¹⁴.

Всеволод Вишневский, увидев в сборнике «Из шести книг» стихи, написанные в 1930-е годы, вспылил в дневнике: «А. Ахматова — получила квартиру, издала книжку стихов в 1940 г., вновь на поверхности <…> упряма, пишет горькие, страстные призывы к расстрелянному Гумилёву и подобным им... Странно все это»¹⁵. Он увидел ненавистного ему контрреволюционера, французского агента в стихах, обращенных к Николаю Недоброво, а не к Гумилёву.

Другой читатель отнес на его счет «“небольшой”, но очень характерный эпизод из его собственной жизни, который рассказала Ахматова, эпизод, показывающий, что он умел и сам поступать так, как учил. “Как забуду? Он вышел, шатаясь <…> И сказал мне «Не стой на ветру!»”. Так он, мужественный и “спокойный”, реагировал на самое страшное в его жизни»¹⁶.

Гумилёва видели на невской набережной из стихотворения «В последний раз мы встретились тогда…» (1914), когда некто сказал, что быть поэтом женщине — нелепость: «Я закрываю глаза и вижу, как высокий человек в кавалерийской шинели склонился к маленькой женщине»¹⁷, — по поводу такой интерпретации Ахматова отнеслась: «побеседовать со своим мужем могла бы дома за завтраком, и вовсе незачем идти для этого на набережную»¹⁸.

Не раз читатели, как и «сталинская охранка», по словам Ахматовой, искали Гумилёва в «Поэме без героя».

В своих речах, объявлявших открытие сезона травли Ахматовой, Жданов почему-то имени Гумилёва не назвал, хотя в составленной для него ленинградским МГБ объективке значилось: «первым ее мужем был известный поэт, глава литературного направления акмеистов, Гумилёв Николай, который разошелся с ней в 1917 году. В 1921 году Гумилёв, как активный участник эсеровского восстания, был арестован и осужден к расстрелу». Но несмотря на отсутствие в обнародованных стенограммах, призрак его маячил за трескучими докладами. И посредником стала «Поэма без героя». Осенью 1946 года сексот записал фразу Наума Берковского: «С Ахматовой же все просто — шум, шум, который подняли вокруг ее имени, привлек внимание, а также ее поэма, которая ходила по рукам, в которой она воспевала расстрелянного Гумилёва»¹⁹. То, что имя буквально напрашивалось в докладе, доказывается показательной ошибкой памяти аккуратного до перфекционизма и весьма осведомленного в совет­ских материях немецкого русиста Фрица Мирау, писавшего, что Ахматова, Гумилёв и Зощенко были адресатами печально известного постановления²⁰.

В заключение хочу привести один пример того, как гонимая тень мимолетно промелькнула у одного из лучших русских сочинителей прошлого века именно под аккомпанемент ждановского разгула.

Имя Гумилёва и других пассионариев отечественного модернизма выпускалось на кратчайшие прогулки только с эскортом из десятка приставленных к имени дискредитирующих эпитетов. Мы еще помним, как эти знаки позора появлялись в последних корректурах тщанием доброжелательных редакторов, озабоченных тем, чтобы протащить втайне симпатичные им фамилии. Цензурные эмбарго легко воплощались в автоцензурную перековку, в наведенное неприятие. Вполне порядочный и достойный театровед подписывал пассаж о создателях ростовского театра 1920 года, в котором играл юный Евгений Шварц:

«Идейно-философские концепции выбираемых ими авторов нисколько их не беспокоили. Свято и простодушно верили они в революционную непогрешимость самих применяемых ими сценических приемов; то обстоятельство, что за надменно стилизованным “народным лубком” Ремизова или за пышной символистской словесностью Гумилёва прятались антинародные, реакционные идеи, считалось, должно быть, обстоятельством второстепенным и на творче­ское лицо “Мастерской” нисколько не влияющим»²¹.

Драматическая поэма, в которой выходил на сцену Шварц, украшала один из ранних советских проскрипционных списков: «В одном из петербургских театров (“Театральная Мастерская”) была поставлена пьеса Гумилёва “Гондла” из жизни исландского средневековья; пьеса была после двух раз снята с репертуара только потому, что автор ее — Гумилёв»²².

Шварц играл полярного волка в этой истории о противостоянии певца и звериного племени — ярла Снорре, прославлявшего живучесть своей стаи:

               Под пушистою шерстью вольнее

               Бьется сердце пустынных владык.

У многих актеров до смерти впечатываются в мозг когда-то разученные ими фразы. В стихотворении «Меня Господь благословил идти…», написанном после ждановского погрома, Шварц писал об оборотнях, обступивших лютню, как в спектакле 1920 года, который студисты показывали Гумилёву, когда он проезжал через Ростов:

               Иду, бреду, но не гляжу вокруг,

               Чтоб не нарушить Божье повеленье,

               Чтоб не завыть по-волчьи вместо пенья,

               Чтоб сердца стук не замер в страхе вдруг.

Гумилёв не раз задумывался о переселении своей души — в простого индийца, задремавшего над ручьем, в персидскую миниатюру, в лучшую из поэм. Он рассеялся по русской поэзии прямыми и отдаленными, вызывающими и неосознанными, развернутыми и наикратчайшими цитатами.

Пушкинский Андрей Шенье просил:

               Сбирайтесь иногда читать мой свиток верный,

               И, долго слушая, скажите: это он;

               Вот речь его.

Что же мы можем прибавить через сто пять лет после обрушения той усталой секиры?

Только это:

               Плачь, муза, плачь!

1  Зелинский Ф. Изящные искусства и революция // Русская воля. — 1917. — 16 марта. — № 18.

2  Письмо В.А. Рождественского к Н.О. Лернеру от 17 июля 1919 года // РГАЛИ. Ф. 300. Оп. 1. Ед. хр. 292. Л. 3.

3 Амфитеатров А. Горестные заметы. Н.С. Гумилёв// Новая русская жизнь. — Хельсинки. — 1921. — 13 сентября.

4 РО ИРЛИ. Ф. 252. Оп. 2. № 927.

5 Так — через дефис — в цитируемом тексте. — Прим. ред.

6 В.П. [Пяст В.А.] Портреты поэтов // Красная панорама. — 1926. — № 2 (96). — С. 11.

7 Усов Д.С. «Мы сведены почти на нет…» / Сост., вступ. статья, подгот. текста, коммент. Т.Ф. Нешумовой. — М.: Эллис Лак, 2011. — Т. 2: Письма. — С. 520; «Чайкою в сердце ты мне влетела» — строка из стихотворения «Канцона»; «Это так, я знаю» — из «Утешения».

8 А[дали]с. Рец. на кн.: Петербургский сборник. Пг., 1922 // Жизнь. — 1922. — № 1. — С. 222.

9 Богословский А.Н. Заметка о четверостишии Анны Ахматовой // Вестник русского христианского движения. — 1990. — № 160. — С. 258.

10 Лукницкий П.Н. Acumiana. Встречи с Анной Ахматовой. Т. II. 1926–1927. — Париж: YMCA-press; М.: Русский путь, 1997. — С. 226.

11 Зелинский Ф.Ф. Из жизни идей: научно-популярные статьи. 3-е изд., испр. и доп. — Пг., 1916. — С. 134; разбор стихотворения см.: Мейлах М. Поэзия и миф. Избранные статьи. 3-е изд., доп. — Москва: ЯСК, 2024. — С. 384–387.

12 Berberova N. La fin d’un poиte russe. Anna Akhmatova // Juin. — 1946. — 17 septembre.

13 Чуковская Л. Записки об Анне Ахматовой. Т. 1. 1938–1941. — М.: Согласие, 1997. — С. 177.

14 Тименчик Р. Из Именного указателя к «Записным книжкам» Ахматовой // Slavica Revalensia. — Vol. 5. — 2018. — С. 273.

15 Корниенко Н.В. Михаил Шолохов в дневниках Всеволода Вишневского // Творческое наследие М.А. Шолохова в начале XXI века / Под ред. Ю.А. Дворяшина. — М.: ИМЛИ РАН, 2022. — С. 315.

16 Пуцято И. Николай Степанович Гумилёв, поэт-конквистадор // Гумилёв Н. Собр. соч.: Жемчуга. — Шанхай, 1940. — С. 26.

17 Домогацкий Б. Анна Ахматова (К 35-летию творческой деятельности) // Эхо (Регенс­бург). — 1947. — 26 июня.

18 Хейт А. Анна Ахматова. Поэтическое странствие: Дневники, воспоминания, письма А. Ахматовой / Пер. с англ. М. Тименчика; предисловие А. Наймана; комм. В. Черных и др. — М., 1991. — С. 189.

19 Тименчик Р. О летописи поэтовой: Например, Ахматова // Slavica Revalensia. — Vol. VIII. — Таллинн, 2021. — С. 213.

20 Mierau Fritz. Mein Russisches Jahrhundert: Autobiographie. — Hamburg: Nautilus, 2002. — S. 64.

21 Цимбал С.Л. Евгений Шварц: Критико-биографический очерк. — Л.: Советский писатель, 1961. — С. 11.

22 К. Колодки // Голос России. — Берлин. — 1922. — 13 июня. Готов допустить, что заметка написана или надиктована Виктором Шкловским, видевшим этот спектакль, а инициал «К» означает фамилию его жены Василисы Корди.