|
МЕМУАРЫ
Об авторе | Лев Тимофеев — давний автор «Знамени», лауреат премии журнала за 1995 год (статья «Апология коррупции). Предыдущая публикация — мемуарный очерк «Журнал “Референдум”»: время прекрасных усилий» (№ 3 за 2024 год).
Лев Тимофеев
Неожиданный психолог, или Предпоследний мемуар
Как мир меняется! И как я сам меняюсь!
Лишь именем одним я называюсь,
На самом деле то, что именуют мной, —
Не я один. Нас много. Я — живой…
Николай Заболоцкий
Есть у нас паутинка шотландского старого пледа.
Ты меня им укроешь, как флагом военным…
Осип Мандельштам
Мемуары — жанр увлекательный и для читателя, и для автора. «Мемуарист пытается осмыслить исторический контекст собственной жизни, описывает свои действия как часть общего исторического процесса», — написано в справочниках. При этом осмысливать свой исторический контекст лучше, конечно, отойдя от него лет хотя бы на 20–30… Так я и поступил, написав в последние годы несколько мемуарных повестей и мелких заметок1. Однако время идет, жизнь продолжается и накапливается материал для новых мемуаров. Вот только 20–30 лет впереди у меня не осталось. А значит, осмысливать происходящее и писать надо здесь и сейчас.
Чтобы избежать ложных ожиданий, должен сразу обозначить границы своего нынешнего исторического контекста, эмоционального, когнитивного и делового опыта. Да, ужасаюсь, плачу, прихожу в бешенство, иногда робко радуюсь, временами даже наивно на что-то надеюсь, читая ежедневные новости. Но никакого способа участвовать в событиях, вызывающих все эти эмоции, и тем более влиять на них у меня нет. И теперь не слезами же и ненавистью делиться с читателем — у вас, небось, и того и другого предостаточно. А поэтому ни взгляда на поля разнообразных сражений, ни политических оценок, ни широких нравственных обобщений — всего того, что как раз было в мемуарах уже опубликованных (и в прожитой жизни) — здесь не будет. А что будет? Жизнь автора будет. В контексте. И больше ничего.
Предвижу, возникнет вопрос, почему мемуары названы предпоследними. Но, дорогие мои, не последними же их называть… трагедия, понимаешь!
1. Мемуар как таковой
Времена не выбирают, и я вовсе не загадывал дожить до нынешних времен. В годы моей студенческой юности (1950-е) даже самые смелые фантазии могли дойти ну разве что до конца века. Даже сакраментальный 1984 год казался таким несбыточно далеким, что вопрос «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?» не выглядел абсурдным: кто знает, что там будет в столь отдаленные времена? А уж цифры 2022 — вовсе утопическая фантастика: кому же посчастливится дожить до этого светлого будущего?
Мне посчастливилось. Четыре последних года ощущаю себя так, словно с корнем, с мясом вырван из своих, совсем-совсем не сладких, но хорошо знакомых, обжитых времен и перенесен, переставлен, бессрочно сослан в чужую и чуждую эпоху. Живу, конечно, на том же самом месте, сплю в той же постели, но все вокруг другое, и страшные сны приходят теперь не по ночам, а наяву. Нет, ничто не случилось неожиданно и многое было давно предсказано, а в последние годы ситуация и вовсе очевидно набухала буквально месяц от месяца, и я писал об опасности роковых решений, о последствиях и ответственности. Надежда все-таки теплилась до последнего, и даже весьма опытные аналитики пожимали плечами: «Этого не может быть, потому что это невозможно». Что ж, взрыв и ударная волна — всегда неожиданность, даже если видишь, что к этому все идет.
Итак, взорвалось… На фоне миллионов потерянных жизней и сломанных судеб взрывная волна по мне не сильно ударила. Но все-таки чувствительно. Профессиональный публицист, общественный говорун, я наглухо замолчал. Не только потому, что открывать рот стало опасно, но прежде всего потому, что говорить стало не о чем. Все аргументы и доводы были публично изложены до взрыва. А эмоциональные реакции напоказ — вообще не моя прерогатива.
Вечный анахорет по стилю жизни, я жил и живу в отдаленной деревне и тогда, в 2022 году, полностью погрузился в «натуральную жизнь»: летом работал в саду, косил траву, устраивал дальние прогулки с собакой, зимой убирал снег и разжигал камин, слушал музыку, бывало, смотрел какие-то глупые сериалы (бывают ли другие?). Иногда писал какие-то инфантильные глупости «в стол» и в соцсети. Конечно, по прочтении новостей каждый раз возникал весь букет отрицательных эмоций, но все это были абсолютно бессильные и беспоследственные реакции, никак не менявшие ни мою жизнь, ни что-либо вокруг. В конце концов я написал стихи, в которых была строка: «Под крышей старости я коротаю жизнь». Я разместил это стихотворение в соцсетях, получил сотни сочувственных лайков… и вдруг ужаснулся и, как говорится, схватился за голову.
Времена не выбирают, но как жить там, где оказался, — выбор твой. И если уж тебя сослали и высадили на этой чужой станции, и ты наблюдаешь за ежеминутными отправлениями поездов в никуда, не очень здорово забиться в зал ожидания и прислушиваться, когда и тебе объявят посадку. Мне такая жизнь не по характеру, не по темпераменту. И в один прекрасный момент я очнулся.
* * *
Мое решение начать подготовку к психологической практике было неожиданным и для друзей, и для близких… да, признаюсь, и для меня самого. И тут я должен ответить на два вопроса. Первый, трудный: почему все-таки сбежал из-под надежной крыши, ушел от умиротворенного (относительно) бытия? Толковый ответ на этот вопрос требует глубокой аргументации, и я вернусь к нему немного позже… А вот второй вопрос легкий: почему именно психология? На него отвечу сейчас же: да потому, что психология и писательство занятия смежные, и у них один и тот же объект интереса: человеческая психика. Теперь, поднаторев в психологической теории, я мог бы в связи со своей литературной работой порассуждать и об «объектных отношениях», и о разнице между фрейдовской и кляйнианской теориями фантазирования, и еще много-много о чем (тоже немного позже порассуждаю). Так или иначе, но значительную часть своей жизни я был занят тем, что оперировал человеческой психикой. И не только в романах, повестях, пьесах — что очевидно. Но и, например, в социо-экономической монографии «Теневая Россия» (соавтор Игорь Клямкин), в основе которой десятки интервью, или вот в исследовании наркобизнеса, что в принципе невозможно без интервенций в психику наркозависимых. И теперь я вдруг понял, что моя новая квалификация — не просто случайно подхваченная в трагическом контексте возможность, но естественная, гармоническая кода всего, чем я прежде занимался в жизни.
Оказывается, логика человеческой жизни может быть настолько прочна, что даже самая бурная турбуленция исторического процесса необязательно разрушит ее, но лишь перенаправит. Так со мной и произошло. Во-первых, занятия психологией дают возможность более четко осмыслить собственную жизнь, все прожитое и пережитое. И, во-вторых, мой литературный, да и вообще кое-какой жизненный опыт оказался бесценным в психологической практике.
Ну вот, скажете, начал про ссылку, а теперь кода какая-то… Что ж, я не зря взял эпиграфом четверостишье из «Метаморфоз» Заболоцкого. Там дальше: «Я умирал не раз. / О, сколько мертвых тел / Я отделил от собственного тела!» 24 февраля — метаморфоза. Ощущение эпохальной ссылки — метаморфоза. Вовлечение в психологию — метаморфоза. Нас много! Я — живой.
2. Беглый взгляд в зеркало
Подготовка к новой работе плотно заняла около года. Современный интернет создает прекрасные возможности для дистанционного обучения: десятки книг и статей, лекции профессоров с различными подходами к психотерапии — российских, из США, Израиля, Англии; десятки вебинаров, открытых супервизий, сессий; и на фоне всего этого официальный курс переподготовки, всеобъемлющий экзамен и, наконец, госдиплом и право на психологическую практику.
Но это еще не все. Согласно непреложному правилу, прежде чем открыть практику, психолог обязан сам пройти курс психотерапии: на приеме у коллеги (не менее десяти часов-сессий) проработать свои внутренние конфликты, неосознанные установки, личные травмы, чтобы впоследствии не выплеснуть их на головы клиентов. Тут позавидуешь молодым выпускникам какого-нибудь психфака: их психологические проблемы, поди, как букетики свежих розочек с небольшими колючками. А каково мне: ступай-ка, собери все душевные травмы, внутренние конфликты, ложные установки и др., что случились за долгую жизнь и по сей день живут и иногда шевелятся в глубинах психики.
Не скажу, сколько сессий мы проработали с терапевтом, не посчитал, может, до десяти не добрали, а может, и перебрали. Но все, что было, было интересно и полезно. Гуру российской практической психологии Виктор Каган одну из своих книг назвал «Искусство жить. Человек в зеркале психотерапии». Вот я и заглянул в это зеркало.
Что увидел? Психотерапия — дело сугубо конфиденциальное, и я здесь, конечно, не стану говорить о неких совершенно интимных сюжетах моей жизни и поворотах психики. Не потому, что утаиваю что-то — нет, ничего там нет такого уж необычного, сокровенного. Даже если и бывали какие-то девиации в поведении, то вполне в рамках широко понимаемой поведенческой нормы и психического здоровья. Говорить об этом не буду по двум причинам: во-первых, интимная сторона моей жизни уже давно и основательно, говоря языком психологии, символизирована и мифологизирована в моей беллетристике и в моих опубликованных мемуарах — стоит ли повторяться и что-то разжевывать? И, во-вторых, бывает, что правильное понимание наиболее глубоких интимных переживаний возможно только (если вообще возможно) при основательном и длительном психоанализе, при беглом же взгляде все увидится перевернутым и искаженным.
Все так. Но, вместе с тем, громко заявить, что прошел личную терапию, и тут же наглухо закрыться было бы и невежливо, и недружелюбно по отношению к читателю — уж тогда молчал бы! Поэтому все-таки расскажу об одном событии, которое круто изменило мою жизнь: о любви расскажу.
* * *
Начну издалека.
Лет пятнадцать назад по просьбе одного толстого журнала я взялся написать небольшое эссе к столетию Анатолия Рыбакова. И где-то в его мемуарных текстах встретилось признание: «Теперь я знаю, что такое любовь, и буду писать о любви». Теперь он знает! Писателю было уже хорошо за шестьдесят (тяжелая судьба, война и т.д.), когда во втором, позднем браке он сделал это счастливое признание: мол, только теперь… Что и как он узнал — дело интимное, любовь всегда уникальна и по форме, и по содержанию. Но, так или иначе, в его поздних, лучших романах и впрямь немало прекрасных, глубоко прочувствованных страниц о любви.
О любви и о признании Рыбакова я и заговорил сразу на первой сессии у психотерапевта. Потому что все то же самое случилось и в моей жизни и тоже после шестидесяти... Я было и сейчас здесь попытался повторить свои откровения, перечитал… и стер: что возможно на сессии с глазу на глаз, неуместно в публичном пространстве. Ограничусь сухим, но, на мой взгляд, точным обозначением, недавно почерпнутым в Сети: «Любовь — это проект двоих, это новое построение мира, поэтому любовь преобразует».
Преобразует — точно! Любовь — сингулярность, вход в иную реальность: что вчера вообразить было невозможно, теперь стало повседневностью. Да и сам же ты теперь другой. Закоренелый публицист, экономист-теоретик, общественный деятель (так в Википедии), я в один прекрасный момент напрочь потерял интерес к публицистике и вообще к общественно-политической проблематике… и сел писать роман о любви.
И сейчас еще, почти двадцать пять лет спустя, хорошо помню небывалую внутреннюю свободу при написании романа: открылись вдруг широкие просторы воображения и богатые кладовые памяти — бери не хочу! Казалось, могу написать еще один, два, десять таких романов... Пришло замечательное состояние психического равновесия: теперь ты все в жизни изведал и готов к смерти.
Мысль о смерти, явившаяся вместе с любовью, — это нормально. Не желание, конечно, не «влечение к смерти» (по Фрейду) или «усталость от жизни» (по Мечникову), но счастливое ощущение полноты и герметичной цельности жизни, и смерть занимает в ней свое место как важный конструкт, без которого проект жизни кособок, негармоничен, не завершен.
Вообще мне нравится слово «проект» в применении к судьбе человека. Чей проект? — этого нам знать не дано, да и не так важно. А вот его сюжет, динамика развития в обстоятельствах, предложенных жизнью, и финал — все зависит от активности самого субъекта — и это всегда интересно! И вот тогда же, двадцать пять лет назад, у меня впервые и возникло желание посмотреть на прожитую жизнь именно как на единый проект, на его структуру: есть ли в нем какой-то сюжетный стержень и кем привнесен?
Но, увы, тот первый импульс оказался преждевременным. Моя психика в те годы по-другому расправилась с кладовыми памяти: все там было раскурочено, раздолбано, раздроблено на мелкие детали и эпизоды, перемешано с обильными фантазиями; из прожитого были вытянуты и связаны в новые узлы разнообразные символы, и в конце концов весь материал пошел на строительство новых мифов. Так прожитой жизнью распоряжаются параноики… и влюбленные беллетристы. Так за два десятка лет были написаны романы, повести, пьесы — все на биографическом материале. И я, конечно же, щедро сливал в эти рукописи все свои неврозы, наделял персонажи своими внутренними противоречиями, заставлял пережить мои травмы, восполнял испытанные по жизни недостачи, компенсировал нереализованные фантазии — вплоть до того, что написал (так ведь и пережил, пока писал!) сцену воскрешения героем его любимой женщины — и всемогущий герой с простодушным намеком был назван Евангелиди. Психоаналитик отметил, что я тогда изменил принципу реальности ради принципа удовольствия, — и ему не возразишь.
Вообще все вместе это был замечательный, на несколько лет пролонгированный курс психотерапии, удобный и надежный способ слегка подправить психическое здоровье… Да, но к структурному анализу, к пониманию сюжета прожитой жизни мало что было добавлено. Видимо, еще не пора, и сюжет по сей день остается открытым…
Между тем я прошел все необходимые процедуры, мой терапевт поздравил меня и подтвердил, что я готов открыть практику. Я опубликовал в соцсетях соответствующее объявление-приглашение в «Кабинет психологической помощи»2, открытый у меня на сайте, друзья приглашение перепостили… и мне доверились первые клиенты. И пошли рабочие будни.
И началась новая жизнь.
3. Рабочие будни
Не стану здесь говорить об организационной и технической стороне дела — это и малоинтересно, и заняло бы много места. Все происходит своим чередом, и никаких затруднений не возникает: клиенты так или иначе меня находят, обращаются, встречаемся (виртуально), знакомимся и т.д. Впрочем, в последнее время потребность в этой процедуре возникает редко: клиенты, которых я принял при открытии практики и вскоре после, и по сей день почти все работают со мной, хотя аффекты и острота проблем, с которыми они пришли, теперь уже позади. Не хвастаюсь, дело обычное. Психотерапия — работа на многие месяцы, а то и на годы.
Здесь же речь пойдет только о некотором содержании практики, о некоторых принципах и подходах. Должен признаться, что всегда затрудняюсь с ответом, когда спрашивают, какому направлению психотерапии я привержен. Личностно-ориентированная реконструктивная психотерапия — да; терапия, фиксированная на переносе, — да, одно другому не противоречит. Элементы психоанализа — а как же без них! Экзистенциальный подход — и он бывает необходим. Схема-терапия, например, приемы гештальта или когнитивно-поведенческой терапии — конечно, особенно при необходимости справляться с острым симптомом здесь и сейчас…
Мне очень понравилось недавно встретившееся на одном «нашем», психологическом портале понятие «Авторская психотерапия» — вот! Что-то вроде того: с каждым клиентом я автор лечения. И каждый случай (кейс на языке психологов) — особенный, приемы и методы… да все, что при этом конкретном случае необходимо, — все идет в дело. Но главное — наши с клиентом доверительные взаимоотношения — они терапевтичны уже сами по себе. («А-а, как же как же, — скажет профи, — реляционный подход».)
В большинстве случаев, начиная очередную сессию, я не могу предвидеть, как она пойдет, даже если клиент давно и хорошо знаком и у меня есть идеи, как нам работать в ближайшее время. Как человек прожил неделю? В каком состоянии его психика сегодня? Живем в такие времена, что неожиданное обострение невроза или приступ депрессии могут начаться от одного только чтения новостной ленты. Понятно, что никакой «протокол лечения» здесь не сработает: сессия начинается, и ты должен быть готов к любой неожиданности.
В силу всех этих обстоятельств и здесь у нас невозможен какой-то планомерный последовательный рассказ, а только отдельные заметки, которые, надеюсь, все вместе дадут представление о том, что происходит, когда мы с клиентом остаемся «в кабинете» один на один… и начинается работа. ъ
* * *
Психотерапевт лечит не лекарствами, но прежде всего эмпатией, доброй улыбкой, умением внимательно и сочувственно выслушать. На кого я похож? Кого напоминаю клиенту (особенно это важно для клиентки)? Чье имаго проецируется на меня… не только и не столько воображением, но оставшимися в глубинах бессознательного «насечками» былого (часто еще детского) удовольствия и неудовольствия? Причем мой внешний облик необязательно имеет значение. Одна клиентка утверждала, что и внешне (борода, очки), и по некоторым другим признакам (в кадре были полки с книгами) я — точная копия ненавистного отчима. И эту проекцию отчима я хорошо почувствовал в ее отношении (сопротивлении) на первых сессиях. Однако в последующем на меня был перенесен образ любимого «дядечки Петечки», который единственный из всех персонажей драмы ее детства был добр к ней и кого она вспоминает с любовью. И работа пошла значительно успешнее3.
* * *
Конфиденциальность — важнейшее требование профессиональной этики практикующего психолога. Приходит клиент/клиентка, мы знакомимся, договариваемся, начинаем работать… и в этот момент возникает — именно возникает, его прежде не было! — особый замкнутый мир, в котором нас только двое, и никому постороннему сюда хода нет. Теперь эта наша терапевтическая «ойкумена на двоих» (диада, если на языке психологов) будет нерушимо существовать и в часы сессий, и между ними, и она навсегда закрыта от чужих глаз и ушей. «Вы первый, кому я об этом говорю», — смущенные признания такого рода мне приходилось слышать не раз, и я принимаю на себя эту ответственность. Доверие — важный, если вообще не самый главный инструмент терапии.
* * *
Среди моих клиентов не было и нет ни одного, чье детство обошлось без тяжелых психических травм. Смотрю на них и вижу несчастных детей… В начале своей практики я написал где-то в соцсетях, что основа моей работы — сострадание. Опытные коллеги меня поправили: «Страдай сколько хочешь, но наша работа все-таки не «страдание», не эмоции сами по себе, но вполне рациональное совместное психическое функционирование с клиентом. И результат». И я, вздохнув, уже принял было это поучение профессионалов… но тут же на глаза мне попалось суждение известного английского психоаналитика Уилфреда Биона: «...в анализе поиск знания должен сочетаться с состраданием, в отличие от высокомерного исследования, проводимого любой ценой. Поиск истины любой ценой, без сострадания, отрицает психоаналитический объект как живой, развивающийся объект». Право, точка зрения англичанина мне ближе.
* * *
Как психолог я работаю и с мужчинами, и с женщинами. Научился одинаково уверенно ориентироваться в дебрях и мужской, и женской психики. Но все-таки, когда работаешь с мужиком, возникает дополнительный бонус: мой возраст. Среди прочего в дело идет вся моя жизнь, разложенная, расщепленная на множество «учебных» эпизодов, — и каждый раз находится что-то соответствующее терапевтическому запросу клиента. Это никогда не импровизация, я специально подготовлен к такой практике: когда читаешь, когда вникаешь в тексты… ну хотя бы Фрейда… все прожитое и пережитое тобой заново проживается — уже как бесконечный ретроспективный практикум. И контекст сегодняшней жизни моих клиентов соотносится с контекстом мной самим прожитого и пережитого.
* * *
Во время наших сессий клиент, преодолевая свои неврозы, свои страдания, научается рассматривать жизнь не как произвольную череду эпизодов — иногда травмирующих, иногда счастливых, но как единую «поэму жизни». Попробуйте приглядеться: каждый проживает свой сюжет: экспозиция, завязка, развитие-метаморфозы, финальная развязка. Свою задачу я вижу в том, чтобы помочь человеку постепенно, сессия за сессией, собрать воедино и осмыслить, принять жизнь (со всеми ее нехватками и противоречиями) как единое целое. И тогда изначальная «история болезни» становится картой развития и преображения личности.
Ясное осознание сюжета жизни как экзистенциальной сущности бытия и есть психическое здоровье.
* * *
Специалисты говорят, что у младенца в первые месяцы жизни нет еще ни психики, ни эмоций — одни только сенсорные впечатления. Но, говорят те же специалисты, даже и в эту сенсорную пору в младенце уже возник страх смерти. Он кричит, проецирует на маму этот непереносимый первый опыт жизни, и она должна сделать жизнь приемлемой, переносимой. И мамина психика, ее организм, как волшебный контейнер, принимает, по-своему перерабатывает младенческий «страх-запрос» и отвечает… грудью, полной молока, сухой пеленкой, ласковым словом и т.д.
Образные понятия «контейнер» и «контейнирование» ввел в психологическую практику уже знакомый нам Уилфред Бион.
Согласной этой очень точной метафоре и я, сидящий перед клиентом психолог — контейнер, в который он (как младенец в маму) проецирует, «складывает» свои неприемлемые переживания и психические проблемы (бета-частицы у Биона), и я должен так или иначе справиться с ними, «переработать» и вернуть в приемлемом виде (альфа-частицами) — живите и не мучайтесь!
Думаю, я занялся этим делом, потому что вообще по жизни — что-то вроде контейнера. Мне всегда нравилось смотреть на жизнь как на игру «запрос — ответ». И посильно превращать «бета» в «альфа». С любым содержанием. Без этой игры жизнь — тоска… Я обещал ответить, почему не остался «под крышей старости», — вот и ответ.
4. «Психолетопись»
Пожалуй, теперь я расскажу об одном конкретном приеме, который особенно может быть интересен коллегам-литераторам.
Во время сессий, обстоятельно исследуя с клиентом события его жизни, я отмечаю про себя травмирующие эпизоды (особенно в детстве), которые могли сказаться на формировании личности, породить неврозы. Основная работа клиента — вспоминать, вспоминать и вспоминать, шире, глубже! «Когда все пробелы в памяти восполнены, все загадочные эффекты психической жизни разъяснены, дальнейшее существование, более того, образование недуга заново становится невозможным» (Фрейд).
Инструментарий и возможности терапевта, работающего онлайн, конечно, далеки от возможностей классического психоаналитика, и, чтобы компенсировать наши трудности, я даю домашнее задание: подробно записать и дополнить те воспоминания, что были озвучены на сессии, имея в виду в дальнейшем исследовать и «проработать» эти записи. И происходит чудо!
Психологи давно заметили, что письменное мышление происходит иначе, чем устное. Записывая свои мысли, человек начинает диалог с собой и постоянно уточняет, добавляет, находит новые способы и расширяет внутренние горизонты мышления (Л. Выготский). Людям, пишущим профессионально, все это хорошо известно. (Вспомнилась замечательная повесть Марины Вишневецкой «Пишущая», где этот автодиалог предъявлен наглядно4.)
Между тем, к представлению о диалогической сути письменной речи я бы, уже на основе своего нынешнего опыта, добавил гипотезу, что, когда человек остается один на один с листом бумаги (теперь с клавиатурой и экраном компьютера), в структуре психики происходит продуктивное расщепление: один (личность, Я, эго) задает вопросы, другой (Ид, бессознательное), растревоженный этим вниманием, выдает ответы. Конечно, растревожено бывает не только то, что некогда было вытеснено в бессознательное, но и живое воображение… Но уж тут дело психолога отделить реальные воспоминания от фантазмов… Впрочем, и фантазмы сами по себе содержат продуктивную информацию для анализа.
Но со всем, что я упомянул выше, чудеса не заканчиваются. Воспоминания о былой травме всегда сюжетны: в них есть и экспозиция, и завязка, и тело сюжета, и развязка, и метаморфоза. И тут я предложу еще одну гипотезу: невольное оформление воспоминаний о травмах в виде рассказа (то есть артефакта со своей эстетикой) имеет дополнительный терапевтический эффект, который подлежит внимательному исследованию. Пока же вслед за широко используемым термином «психодрама» я решил называть этот прием «психолетопись» и часто им пользуюсь.
5. Прекрасная участь психолога
Статистика показывает: с 2020 по 2024 год количество клиентов психологов выросло: с 15,6 до 19,6 млн человек5. Оно и понятно: живем во времена стресс-факторов высокой интенсивности. И как бы ты ни был далек от разнообразных полей сражения, все-таки сознание, что ты со своим делом прочно (и несомненно со знаком «плюс») всажен в контекст времени, греет душу. Особенно когда пишешь предпоследний мемуар…
Впрочем, работа, творчество, участь практикующего психолога и сами по себе прекрасны… Прекрасны, но ой как не просты! Берешь клиента (клиентку… поправки на гендер важны, но не отменяют того, что будет сказано дальше), начинаешь работать, видишь человека, умного, способного, интересного… но страдающего тяжелым неврозом, корни которого хоть и в глубоком детстве, но невротические всплески осложняют всю жизнь, а с возрастным кризисом и вовсе становятся мучительны, нестерпимы… Ладно, я все принял к сведению, прикинул, какие терапевтические подходы могут здесь пригодиться, что и как поможет; понимаешь, что до сколько-нибудь ощутимого результата… ну, не меньше полутора-двух лет совместной работы. Совместной! На этот срок человек становится частью твоей жизни, занимает существенное место в твоей картине мира, в твоем сознании…
А между тем человек-то этот, клиент (клиентка), продолжает жить своей обычной жизнью, принимает решения, совершает поступки — на иные поступки как раз невроз и подталкивает — и тебе остается лишь в ужасе хвататься за голову… но никак ты не можешь и не должен (категорически не должен, папа Фрейд не велит: правило абстиненции!) глубоко вмешиваться в его (ее) жизнь, направлять или корректировать поступки — ни советом, ни авторитетом. Да и по сути-то, кто ты такой, чтобы брать на себя ответственность за поступки (а в конце концов и за жизнь человека): ты всего лишь нанятый исполнитель некоей услуги — и никак не больше. Тебя вообще на рынке нашли. И кроме того (может, это главное), хоть ты охрипни в красноречии, но никакие советы не избавят человека от невроза, если вообще не приведут к обострению (сопротивление, протест).
Нет, все-таки участь психолога прекрасна (зачеркнуто) ужасна! С чем сравнить? Следователь, расследующий недопустимое обращение родителей с ребенком, — через 50 лет после событий? Да, следователь… Или ты драматург, реконструирующий драму жизни клиента и предъявляющий ее единственному зрителю — самому клиенту? Да, драматург… Или вот исследователь неизведанного: вместе с клиентом ты заходишь в сумрачный лес его психики — ни границ этого урочища, ни размеров никто не знает. Клиент доверяет своему психологу, но сам ты надеешься лишь на то, что в страну душевного здоровья выведут вас населяющие эту чащу химеры и фантазмы. При этом ты идешь следом за пациентом, почти наугад давая направление, и объясняешь ему каждый его шаг. По этому лесу не бегают, идти приходится вдумчиво, все время озираясь, принимая во внимание каждую кочку, каждый овраг, каждый ручей. Побежишь — все важное пропустишь и увидишь, что оказался там, откуда заходил.
* * *
Взгляд на мир, на жизнь с позиции психотерапевта, новые знания и новый опыт мне, человеку немолодому, позволяют по-новому увидеть и оценить всё старое, все мной прожитое и пережитое. Я уже писал здесь, что есть своя логика и имплицитная закономерность в том, чтобы в конце жизни получить этот сильный «ментальный бинокль» для взгляда в ретроспективу.
Прекрасна участь практикующего психолога! Какое же счастье через сколько-то месяцев работы увидеть сквозь мрачную чащу пробивающийся свет психического здоровья… Например, прочитать прекрасный рассказ клиента о каком-нибудь ключевом событии его (ее) жизни… Прекрасно! Идем дальше. Живем дальше. Времена не выбирают, но как в них жить, — выбор твой.
Декабрь 2025 — февраль 2026, с. Абакумлево
1 См. «Знамя»: № 7, 2019; № 1, 2020; № 12, 2020; № 3, 2022; № 3, 2024.
2 https://levtimofeev-new.ru
3 Здесь и далее приводимые примеры — преобразованные моменты реальной практики.
4 «Знамя» № 6 2021.
5 https://businesstat.ru/images/demo/psychology_russia_demo_businesstat.pdf
|
