|
Об авторе | Вечеслав Казакевич — поэт и прозаик. Родился в 1951 году в Могилевской области в Белоруссии. Окончил филологический факультет МГУ. С 1993 года живет в Японии. Постоянный автор «Знамени». Предыдущая публикация прозы — «Мои любимые преступления» (№ 9 за 2025 год).
Вечеслав Казакевич
Светло и ясно
рассказ
Когда-то он мечтал, что станет знаменитым и его начнут осаждать корреспонденты центральных газет, чтобы взять интервью. И вот на прошлой неделе такой корреспондент явился к нему и теперь не выходил из головы.
Шагая впереди дочки от детского летнего лагеря, он вспоминал недавнего гостя, одновременно замечая, что в лесу солнечные лучи намного заметнее, чем в поле. «В глаза бросается разрозненное, общее от нас ускользает», — бессвязно размышлял он.
Войти в сверкающий столб света, одеться в невесомую золотую броню, отгородиться от мира золотыми воздушными стенами.
Стараясь не отставать от отца, быстро идущего по узкой тропинке, Рита видела, что солнце шествует по лесу на высоких, выше любых опасностей ходулях. Конечно, это ходули, а не костыли! На костылях в синеве передвигается бледная, тающая на глазах луна.
Синь на них не смотрела, только синела. Потому что была везде, а они с отцом здесь. Если бы у сини стоял в конце не мягкий, а твердый знак, из нее вышли бы заоблачные непробиваемые стены, за которыми никто не страшен.
С корреспондентом он беседовал в своей квартире среди привычных книг и картин, внушавших уверенность, что никаких подвохов по соседству с ними быть не может. Газетчик с фотоаппаратом на груди был так любознателен, задавал такие простодушные вопросы и так восхищался его ответами, что он чуть не проговорился об усталости и разочарованиях, накопившихся в последнее время.
— Почему ты не на машине? — окликнула его Рита.
— Сто лет на электричке не катался.
Бессмысленно было рассказывать, по какой причине он поехал не на машине, а втиснулся в набитую электричку и сейчас тоже выбрал для возвращения другой путь. В собственных предосторожностях не хотелось признаваться самому себе. Одновременно он сознавал всю смехотворность своих ухищрений. «Несоразмерность!» — на миг осталось в голове одно-единственное слово.
Неделю он почти не спал. Таинственные шорохи слышались на лестничной площадке, и он на цыпочках подкрадывался к стеклянному глазку и таращился в непомерно суженный, уходящий в микроскопическую даль коридор. Стараясь не наткнуться в темноте на стул или кресло, подбирался к балконной двери: не копошатся ли расплывчатые тени на балконе?
Нелепая мысль о предательстве домашних вещей не оставляла его. Собранные с таким тщанием и любовью, помнящие тепло хозяйских рук, они в тот день даже пальцем не пошевелили, чтобы предупредить его об опасности. Хоть бы одна ваза открыла рот, хоть бы вздыбленная сквозняком штора остановила его!
Рита не решалась заговорить о том, что за смену стало известно каждому в отряде. Отец был явно погружен в какие-то важные размышления, и в такие минуты мать строго прикладывала палец к губам. Оставалось прислушиваться и зорко смотреть по сторонам.
В лагере она горячо убеждала подруг, что им рассказывают небылицы — чего стоила история про черные ногти и когти! — специально пугают жуткими сказочками, чтобы никто не совался за забор. Теперь же видела, что страшные сказки не страшны, даже приятны, пока между ними и тобой толстое одеяло, стена коттеджа, охранник, обходящий дорожки. А внутри такой сказки совершенно не до смеха.
Роса поднимала синие сверкающие глаза. Интересно, что она думает: «Вот девочка с папой идет» или «Вон девушка с папой идет»?
Синели две вороны на ветке. Синеватые верхушки елей и тополей шумели голосом океана. Кто колышет ветками и шуршит листьями, дерево или ветер?
Вихрем налетало совсем другое видение. Из затаенного оврага, из скрытной пещеры, как косматые стрелы, вырывались собаки и настигали ее в лесу, вывалив длинные пожароопасные языки.
Появляется их бледноволосая хозяйка-кинолог, хотя на самом деле никакой она не кинолог! Разматывает с кулака накрученный на него ремешок — от блистательно-мрачных ногтей не оторвешься, неужели и у собак когтищи такие же? — и радушно предлагает: «Примерь-ка!» Надо, конечно, отказаться. Но как это сделать под прицельными взглядами собак и тетки с погонами? Неловко показаться недоверчивой запуганной дурой!
Какую беспомощность и наивность он проявил с тем, кого принял за малообразованного подобострастного фотокора! Впрочем, кто командует даже монархами и президентами? Фотографы! Они заставляют их обниматься, целоваться, увязать в рукопожатиях.
От детской доверчивости не избавишься. Зачем к инстинкту самосохранения природа добавила совершенно противоположное качество? И вдобавок подстрекательски нашептывает, что лучше страдать от неизлечимой доверчивости, чем от неизлечимой подозрительности.
— Куда ты свернул? — удивилась дочь. — Станция в другой стороне.
— Поедем на попутке.
Чем бы все кончилось, если б неожиданно не вернулась домой жена? Ничего не подозревая, она приветливо предложила гостю остаться на обед. Но тот прижал руку к сердцу: материал срочно ждут в газете. Тогда жена щедро пересыпала в пакет лежавшие на блюде груши и сливы.
Опешив, корреспондент принял подарок и, порывшись, достал из-за пазухи крохотное сувенирное издание «Спящей красавицы» Шарля Перро. И, как они с женой ни отбивались, всучил им миниатюрную сказку.
«Отдам Ритке», — решил он.
— Ты еще читаешь сказки? — протянул он ей кукольную книжицу. — Вот одна про пользу сна.
Попасть бы и ему в неприступный замок и уснуть на много лет. Заодно узнаем, куда все это прикатится! И пусть народ вокруг, включая замковую стражу и стоящего у ворот корреспондента, тоже уснет. Хотя нет, стража пусть не спит, а покрепче свяжет приворотного гостя. Срочно необходимое интервью так и не появилось в газете!
Рита представила, как, свернувшись калачиком, замирает в остолбеневшем солнечном луче на парчовой кровати. И одновременно во дворе застывают стражники, мечущие кости — кубик, испещренный темными точками, застрял в воздухе! — незнакомый пешеход, подошедший к высоким воротам…
Но что скажет не принц — о принцах в седьмом классе уже не мечтают! — а прекрасный юноша, найдя ее через сто лет? «Вот девочка спит на кровати!» или «Вот девушка спит…» Или — о ужас! — «Вот бабушка храпит на койке!» Засыпая на сто лет, надо остановить время со всеми его стрелками, тиканьем и звоном.
Стоило отдать дочери сувенирную книжицу, вместо облегчения появилось чувство вины. Чтобы избавиться от чужой неприятной вещи, он не придумал ничего лучшего, чем вложить ее в чистые детские руки.
Крохотная «Спящая красавица», напечатанная под землей в издательстве недобрых гномов, была зловещим намеком. Шарль Перро… Бандитское перо! Избегнув одной смерти, он встретит другую: ему перережут горло! Сюжет сказки подсказывал: как принцессу ни оберегали, злое предсказание сбылось. Не рассчитывай, что спасешься!
Даже расплывчатая полуденная луна не могла заслонить страшную догадку. Пора было взглянуть реальности в глаза! Жаль, в таких случаях реальность отводит взгляд.
— Выкинем эту книжку-букашку, пусть ее букашки читают! — наигранно-весело воскликнул он и, выхватив у оторопевшей Риты книжечку, зашвырнул ее за кустарник, из которого выглядывал большой деревянный барабан из-под кабеля, уснувший по соседству с холмистым муравейником.
Проводили дятлам связь? Сколько муравьев при этом погибло смертью слабых? За что? Этот вопрос преследовал его уже неделю, хотя повторять его было бессмысленнее, чем спрашивать, кто качает ветвями и шумит листвой, дерево или ветер?
Спроси у катушки, за что она переехала обитателей муравейника, ответа не будет. Величественные тяжелые предметы с муравьями не разговаривают. В крайнем случае укажут на необходимость провести кабель из пункта А в пункт Б. И попутно лишить кого-нибудь жизни из-за двух букв.
«Если убрать из алфавита твердый знак и оставить только мягкий, — подумала Рита, сама удивляясь своей мысли, — тогда, возможно, все кругом смягчится!»
Сказку про спящую красавицу она когда еще прочитала! Но разве это повод ее выбрасывать? Можно выкинуть чашку, ложку, даже чайник… Но книжку, тем более малюсенькую! Та мечтала, наверно, как ее будут держать в теплых ладонях, трогать страницы нежными пальцами — не прикладывая их к языкам! — как заживет на полке по соседству с другими книгами — старыми и новыми, толстыми и тонкими, с простыми и позолоченными корешками. Но она будет самой красивой и интересной… И вдруг — хлоп! — падает на землю, где ее никто, кроме случайного муравья, не найдет.
Отец видел, что упавшую с неба книжку уже перелистывал пытливый муравей. «Всё во дворце очнулось. Всякий принялся за свое дело. Кругом все зашумело и завертелось», — задержался он на строчке и горестно почесал у себя за ухом.
Конечно, это не муравей почесал, а он сам. Но муравей предавался сходным раздумьям. День за днем один и тот же шумный муравейник, одна и та же беготня то с документами, то с соломинкой на горбу… И в любой миг тебя может накрыть нечто твердое, громадное, неповоротливое, катящееся неизвестно куда.
Муравей послюнявил лапку. На новой странице чернело только одно слово. «Несоразмерность!» — прочитал он, и у него закружилась голова.
Катушка из-под кабеля округлила единственный глаз. Уж она-то знала, что такое головокружение!
— Тут недалеко питомник для полицейских собак… — начала Рита.
Ей в который раз представилась прореха в проволочной ограде собачьего питомника. Такие прорехи удобнее всего заделывать синевой. Синь сама бросается на помощь, затыкает, заслоняет, убирает дыры в изгородях. Проблема в том, что она чересчур мягкая и сквозь нее с легкостью пробирается даже комар, не то что полицейские собаки.
И вот результат! Мадам-кинолог с ослепительно-траурными ногтями — гель-лак «Черный властелин»! — протягивают ей ремешок, и она знает, что, если опояшет им талию, последует возглас: «Неправильно! Ошейник надевают на шею!» А наденет на шею — опять обвинят в ошибке. У неотвратимых ногтей семь правил на неделе! И через секунду Рита захлебнется в синем океане, до которого ни разу не доходила.
Случайный прохожий наткнется на нее и ахнет: «Мертвая девушка лежит!» Или вскрикнет: «Мертвая девочка лежит…» Мертвая девочка лучше! Больше жалеть будут.
Когда он с корреспондентом вышел на балкон и облокотился о перила, газетчик засуетился, будто выбирая позицию для съемки, присел… И тут произошло то, о чем он не мог вспоминать без внезапного позыва к рвоте. Как будто его на мгновение перенесли в другой мир, где монстры, призраки, вурдалаки действительно существуют, звонят в дверь, зовут на балкон и по причине, известной только монументальной катушке с кабелем, твердо намерены тебя уничтожить.
Глушь и безлюдье уговаривали остаться с ними, раствориться в синих просветах между стволами, вобрать в себя свет и прозрачность окружающего. И нельзя было понять — это голос пространства или собственной души.
С длинной ветки, как рыбка с крючка, сорвалась гроздь орехов в лиственной оторочке. Порыв ветра или порыв ветки? С размаху он подфутболил орехи, и те взлетели, собираясь, наверно, запрыгнуть обратно на лещину, не зная, что обратный путь им заказан. Закон земного притяжения!
Пологий травянистый склон с алыми кляксами земляники сбегал к узкой шоссейке.
— Обождем попутку, — растянулся он на траве.
— Ты что, спать будешь? — оглядевшись по сторонам, села рядом Рита.
— Да нет, просто полежу… Насобирай ягод для мамы.
Кровоточат ли раны у того, кто разбивается, упав с высоты?
Половинчатая, завалившаяся набок луна походила на перекосившийся в небе парашют. Стропы запутались? Открываем запасной парашют! Напрасная надежда… Запасной луны не бывает.
Скорость падения определяет земное притяжение — черт бы его взял! — и сопротивление падающего объекта. Но какое там сопротивление? Сопротивляться раньше надо было!
Откуда-то он знал, что, падая с большой высоты, не теряют сознание. О чем тогда думают? Скорее всего, лишь о том, за что бы зацепиться, чтобы перестать падать.
Утопающий хватается за соломинку. Муравей, которого ты пожалел, обязательно притащит ее! Но за что хвататься несчастному, со свистом в ушах и сердцем в пятках летящему к гибельной земле? За воробья, за журавля? Он за метеорит цепляется!
Остается произнести волшебное заклятие — знать бы его! — и все остановится — свист в ушах, сердце в груди — и он уснет в облаках. Закон небесного притяжения!
«Мужик на туче! — толкнет синяя ворона синюю напарницу. — И парашют с ним».
— Шут с ним!
Как выглядел корреспондент, который не был никаким корреспондентом? Перед глазами возникло что-то бледное, неопределенное, туманно-размытое, наподобие слабосильной дневной луны. Да это и была луна собственной персоной!
В голову лез еле слышный шорох растений. «Чего только в эту бедную голову не набилось, даже собаки, даже катушка из-под кабеля!» — пожалел он свою голову, или она сама пожалела себя. Понять это было трудно, слова лишались твердости, размягчались, таяли в сини. Реальность упускала его из виду…
Отец спал. Часы на откинутой кисти шли в незнакомые дебри и глухомань. Когда на них махнули рукой, им пришлось искать свою дорогу в жизни. Даже если она снится.
На шоссе было пусто. Если по нему кто-то и передвигался, то одни муравьишки. Рита засмотрелась на водянистую канаву, синевшую вдали. Может, небо отражается не только в воде, но во всем остальном тоже.
«Отражения не воют!» — раздался насмешливый голос, хотя отец не шелохнулся.
«Злые собаки — не отражение, — осенило ее. — На небе их нет. Что за небо с полицейскими собаками?»
Она вскинула глаза, будто надеясь найти подтверждение своим словам. Естественно, никакие собаки, тем более с лакированными когтями, в вышине не рыскали. Но и леса с орехами и шишками за пазухой там тоже не было.
На дороге из-за поворота показалась «Скорая помощь». Рита привстала, готовясь разбудить отца. Однако белый фургон затормозил, а потом попятился назад. «За грибами, — разочарованно решила она. — Или в туалет?» Впрочем, на «Скорую помощь» было бесполезно рассчитывать. Кто ей голосует?
Трава запросто поднимала на зеленых плечах тысячи муравьев, божьих коровок, жуков, гусениц. А человека? Тут все зависело, из кого он состоял. Если из тяжелых червяков и слизней — это одно. А из бабочек и мотыльков — другое.
Поежившись, Рита почувствовала, что думает о подъемной силе травы, лишь бы забыть о том страшном, что в любой миг могло появиться из-за деревьев. Когда отец размашисто, словно его кто-то подгонял, шагал через лес, он был рядом. А когда замер, уснул прямо возле нее, оказался за миллионы километров.
Она прилегла на траву и, поскорее закрыв глаза, уткнулась носом в отцовскую спину, чтобы отец закрыл ее от всего, что их обступало. Заклятие, от которого все засыпает и останавливается, включая часы на отцовском запястье, должно быть совсем коротким. Чтобы вмиг оказаться во сне.
Зашуршали кусты. Скрипнул жучок или сучок… Одна буква рушит целые миры. Кто шевелит мозгами, ветвями, листвой? Дерево или ветер? Дерево говорит: «Стоим до конца!» А ветер настаивает: «Летим без конца!»
— Летим! — подхватили тихие нежные голоса.
И трава, как удивительно мягкий, без единого твердого знака самолет, понесла их с отцом ввысь. К счастью, они состояли не из червяков и слизней!
Не успели пассажиры оглянуться — да и неохота оглядываться! — бело-туманная луна превратилась в маленький светлый кружок наподобие дверного глазка, сквозь который в суженном, уходящем вдаль мраке виднелся повисший, застрявший в темноте разноцветный шарик. Наконец-то Рита с отцом встретились.
Она не увидела его во сне. И не приснилась ему. Неожиданно они оказались в одном и том же сне. Так сталкиваются люди в одной и той же проходной комнате.
Это было настолько странно и необыкновенно, что оба счастливо засмеялись. Конечно, такое могло произойти только с теми, кто, прижавшись друг к другу, засыпает на траве в лесу.
Знакомые ели растопыривали загребущие лапы. Под кустами боярышника рассыпались брызги земляники, дорога пропадала за поворотом… На небе и вправду росли те же деревья, ягоды и трава, что отражались на земле. Но все остальное — они чувствовали! — было здесь совершенно иным, вероятно, потому, что на земле оно преломлялось через узкую дырочку.
— Знаешь, ко мне недавно пришел корреспондент, — посмотрел отец в глаза Рите.
Смотреть надо в глаза лишь тем, кого мы любим.
— Предложил сфотографировать меня на балконе. И я, как ребенок, послушно вышел, прислонился к перилам… И вдруг поймал его взгляд — это была доля секунды! — присев, он примеривался, как половчее схватить меня за ноги и перекинуть через перила! Представляешь! Лишь постепенно, за неделю, я осознал: мне это просто почудилось!
— А нас в лагере пугали собаками, — сказала Рита.
Говорить нужно только с теми, кого любишь.
— Эти собаки, якобы, прогрызли дыру в ограде и сбежали. И женщина-кинолог с ними. Теперь красит черным лаком им когти, а себе ногти и на людей охотится. Набрасывает на шею ошейник и рывком затягивает. Вчера ночью собачий вой раздался. Уверена: все это мне просто послышалось.
Всё-всё! Почудилось. Послышалось. Привиделось.
— Лучше умереть от детской доверчивости, чем от старческой подозрительности, — взмахнул рукой отец.
— Лучше, — взяла его за ладони Рита, — жить светло и ясно!
— Светло и ясно! — торжественно, как чудесно найденное заклятие, хором повторили они.
Светившаяся в синеве крохотная лунка луны настоятельно призывала приложить к ней глаз. По закону домашнего притяжения — главного притяжения на свете! — пора было домой.
Домой, где падает и разбивается только то, что предвещает счастье.
Домой, где тебя душат лишь в объятиях.
И сразу из-за поворота показалось белое облако с красным крестом на боку.
— Попутка, — удивилась Рита. — Без колес!
— Зачем облаку колеса?
И они с отцом снова дружно рассмеялись. Действительно, ни перистым, ни кучевым колеса ни к чему!
Облако остановилось, в нем открылась дверца, и их на носилках перенесли в кабину.
| 
